Умершие слова, неумершее значение

— Прежде, чем ты задашь свой вопрос: у Матери Роз бессчетное множество способов призыва, и да, я знаю многие из них, — Аландро говорит ровно, почти равнодушно, таким тоном, что даже глупец поймет: “Разговор закончен.” Впрочем, вошедшему на этот тон всегда было наплевать. Аландро перебирает разложенные на когда-то пестром ковре травы и даже не смотрит на вошедшего — просто продолжает перекладывать чуть тише. Шуршит закрывшийся полог. Мер не ушел, Аландро знает это даже без шепота теней, лишь по ощущению чужого взгляда, по тихому дыханию, по энергии, слишком живой и яркой… Но не может не подразнить: делает вид, что поверил в уход незваного гостя, и молчит. Предсказуемо не работает — гость никуда не уходит, но Аландро и не думает отрываться от своего занятия. Пусть или говорит, или выметается — или пусть стоит молча хоть до конца кальпы, раз ему так нравится… Аландро расплетает сцепившиеся соцветия сушеного канета — кропотливая и неимоверно скучная работа, — как гость вдруг шевелится и начинает осторожно подходить ближе. Аландро не чувствует угрозы — не больше, чем обычно, — но и раздражения не чувствует тоже. Почти, но это — обычная для танцующих-с-тенью ситуация… Тихо звенят чужие браслеты, чужое дыхание на мгновение замирает, сбивается, а чужой взгляд слишком пристально и слишком голодно скользит вдоль обнаженных рук Аландро. Сам Аландро на это лишь закатывает глаза — и шумно втягивает воздух сквозь зубы. Руки его, впрочем, двигаться не перестают. — Векк, — наконец говорит — не спрашивает — Аландро, и в одно это слово вкладывает столько значения, что будь оно кожаным бурдюком — переполнилось бы и лопнуло. Но слово не может лопнуть, лишь умереть. Это — пока еще — живо и не думает умирать. В нем так много всего — и недовольства, и скрытой радости от встречи, и опасений, что кто-то видел, и вопросов о цели и смысле визита, и “сколько раз говорить, Векк, снимай обувь, не тащи ко мне пепел и грязь”... На все эти значения Вивек отвечает улыбкой — равно извиняющейся и лукавой, — и Аландро даже не нужно смотреть на его лицо, чтобы ее почувствовать. Аландро не нужно смотреть, не нужно поднимать взгляд, чтобы знать: Вивек красуется изо всех своих смертных сил, движется плавно, вкрадчиво, точно охотящийся хаджит. Точно морская волна, капля по капле подбирающаяся к поселению, чтобы однажды слизнуть его за один удар… Аландро солжет, если скажет, что такое ему не нравится — поэтому он молчит. Скоро Хогитум — и он не может осквернить свой язык произнесенной ложью. Вивек устает привлекать к себе внимание, поэтому просто садится рядом, придвигается близко-близко и заглядывает в травы через плечо, будто бы ему без этого не было прекрасно все видно. Знает, что Аландро раздражает, когда кто-то находится достаточно близко, чтобы Сул мог почувствовать чужое дыхание кожей… Хотя, даже если этот кто-то будет стоять на другом конце лагеря — Аландро все равно будет раздражен, пусть и меньше. Аландро не глядя щелкает Вивека по носу, но не сдвигается с места и не прогоняет прочь. Пусть сидит, раз уж пришел. Аландро не обманывается: Вивеку что-то нужно, и это явно не украденные у войны мгновения счастья. “Азура” все так же вертится в чужих мыслях, царапает Аландро, точно иглой — поэтому он все же откладывает травы и резко поворачивает голову, чуть не столкнувшись скулой с чужим носом. Вивек отклоняется — уже не раз и не два он так разбивал себе нос — и фырчит обиженно, но глаза его смеются. Аландро мог бы спросить многое: например, почему именно Азура; почему пришел не к армейским жрецам и лекарям (что сейчас почти что одно и то же); праздное ли это любопытство… Но это не те вопросы, на которые действительно стоит тратить слова. Это не те вопросы, которые стоят времени — и стоят правды. — Зачем тебе именно мой призыв Азуры, Векк? Вивек качает головой, и бусины и пластинки в его волосах стучат друг о друга, звенят и просяще, и хищно, и жалобно… Но во взгляде Вивека нет ни мольбы, ни сомнений. В нем так и читается: “Я знаю, Ал, что ты все равно сделаешь, что мне надо — мы оба это знаем, так зачем же ходить кругами?” И это правда, но признавать ее Аландро не хочется. — Жрецы пытаются ее призвать уже долго — и у них ничего не получается, как бы и где бы они ни пытались этого сделать. Мефала с Боэтой давно ответили на призыв, как и Столпы. Лишь Рассвет-и-Закат отказывается дать хоть какой-то знак. Аландро на это лишь вздыхает — и мягко сжимает чужие пальцы. — У Азуры бессчетное множество способов призыва, и я знаю немало, но жрецы Азуры наверняка знают больше. Ни один из способов не дает никакой гарантии. Пути Великих Духов смертным неведомы: мы можем лишь открыть им двери своего сердца, своей души, мы можем лишь предложить им дары, но проходить ли в двери и принимать ли подарки — они решают сами. Аландро гладит чужое запястье, но не выше: пусть у Вивека нет и никогда не будет гхартоков — не следует просто так нарушать приличия. Не перед Хогитумом — особенно если Закат-и-Закат действительно предпочитает не отвечать на призывы своих детей. — Великие Духи могут не ответить на призыв сотен искренне верующих сердец, не показать ни знака — а после явиться во плоти перед тем, кто за всю жизнь не вознес им ни одной хвалы. Посмотри на Сетта — весь его клан молился Матери Роз, но выжил лишь... он один. Аландро мог бы сказать о Силе Сота куда больше — и куда резче, но Вивека он расстраивать не хочет. Еще больше, чем уже запланировал: Аландро не хочет, не может и просто не станет звать Азуру в Хогитум. Пусть это делают другие, Аландро планирует весь Хогитум молчать и камлать в одиночестве и вместе с духом матери. Вивек на все это поджимает губы. Его взгляд так и кричит: “Тебе она отвечает чаще, чем прочим, разве тебе сложно просто позвать ее и решить все наши проблемы?” Аландро мог бы ответить, что предпочел бы вообще никогда с Азурой не говорить, но это не то, в чем он готов признаться даже самому себе. Он думает, осторожно, тщательно подбирает слова отказа… но Вивек успевает раньше, и в голосе его больше нет ни тепла, ни жизни — лишь металл, лежащий на дне ледяного озера. — Неревар хочет предложить ей жертву, которая точно будет желанна. Аландро замирает и на мгновение забывает как дышать. Он ищет во взгляде Вивека намек на шутку, намек на ложь — но не может найти, как бы ни старался. Он знает, что это значит. О не хочет этого слышать, но Вивек продолжает без всякой жалости: — Он хочет позвать Азуру сам. Аландро прикрывает глаза, медленно, шумно втягивает сквозь нос воздух — а затем щерится, почти выплевывает каждое слово: — Почему ты не начал с этого сразу, Векк? Вивек молчит, на его лице выражение “ты совсем дурак?” с примесью легкого удивления. Аландро на это отвечает взглядом, прямым и злым. “Только попробуй сказать, что хотел чтобы я согласился ради тебя, а не ради хортатора, только попробуй.” Вивек мысли читать не умеет, но умеет читать намерения — и, видимо, улавливает что-то… Или просто хорошо знает Аландро Сула — и предпочитает на этот вопрос отмолчаться. Аландро уже чувствует на языке почти реальный привкус жженой кости и даэдрической крови, слышит почти наяву испуганный вой теней, что не хотят быть расщепленными… Он знает множество способов призвать Азуру, но если Неревар уже произнес вслух свою готовность — нужно что-то действительно стоящее, чтобы она перестала вынуждать смертных пойти на великие жертвы. Нужно предложить ей что-то не менее желанное. Аландро не уверен, что сможет выжить настолько сильную сущность в собственном теле, но он сам лучше временно станет ее проводником, чем хортатор пожертвует собственной волей — и укоротит срок жизни… — Векк, — Аландро звучит тихо, но слова его тверды и полны решимости… по крайней мере, Аландро надеется, что хотя бы в словах она есть. — Я сделаю то, что требуется. Но мне нужна человеческая жертва, кость, окропленная кровью искренне верующего, и… Хотя нет, когда я призывал раньше, даэдрические сердца и артефакты никогда не были приняты Азурой — как бы именно я ее ни призывал. Так что, мне нужны только кость, кровь и смертный. Вивек думает — долго, молча, лишь шевелит губами, будто бы вспоминая или перебирая что-то… — Ты сам сказал: вариантов призыва много. Почему из всех возможных, ты выбираешь тот, в котором… — Он не продолжает, но Аландро и так знает продолжение. Вивек молчит, но молчание его подобно крику: “Ты сам можешь погибнуть, если что-то пойдет не так — и если что-то пойдет так, ты тоже можешь погибнуть или сойти с ума, даже хортатор такого не стоит...” Аландро на этого так же молча прикрывает глаза и легко бодает Вивека макушкой. Вивек тихо, смешливо фыркает, но у этого звука вкус горечи и тоски. — Этот призыв она не сможет игнорировать, кем бы — и с какой целью — он ни был проведен, если проводящий полон решимости умереть. Если и есть иной способ перекрыть призыв-жертву от хортатора… То я его не знаю. Не то чтобы мне хотелось становиться — пусть и на время — статуей плоти, посвященной Ей. Главное, чтобы жрецы знали слова. Вивек осторожно касается пальцев левой руки Аландро, мягко ведет выше по кисти, касается кончиками запястья... — Стих скорби Hir-ylu, верно? Аландро не отстраняется от касаний, никак на них не реагирует, но и на Вивека не смотрит. Он не уверен, что сможет выдержать его взгляд. Он немного молчит, а затем отвечает, все так же не глядя никуда, кроме теней, вьющихся по краям шатра. — Да. Вивек вдруг резко, цепко сжимает его за запястье — по нижней границе начальных гхартоков, а затем с силой ведет выше, игнорируя и остатки приличий, и собственные страхи, и боль от реакции… Даже не морщится, и это все — куда больше, чем могли бы сказать слова. Аландро хочет ответить, хочет успокоить. Ему многого хочется: и разжать чужие пальцы — сведет ведь судорогой! — и коснуться волос, и уверить, что все будет в порядке… Но Аландро молчит. Он не может осквернить свой язык ложью.