Умершие слова, неумершее значение

Релет Сеуру смотрит в глаза своей смерти и пьет с ней ароматный чай. Когда он заключал сделку с Нереваром из безклановых Индорил, он не думал, что придется ее исполнить. Неревар — молодой, полный сил и дерзко-радостной злости — казался ему опасным хищником… Из тех, что бросаются на точеные колья и умирают — пусть даже забрав с собой одного или двух охотников. Неревар Мора, командующий такими же наемниками без рода и клана, казался песчинкой, кем-то незначимым даже в далеком Дешаане — Индорил не из тех, кто позволяют не-своим подняться действительно высоко… Он и его воины, носящие знаки Луны и Звезды, были обречены проиграть и погибнуть: кто они против великого рода Джарун и иных правителей Дешаана? Неревар Луна-и-Звезда оказался куда сложнее — и куда сильнее. Релет Сеуру, торгующий солью и солью, и тем, что можно под солью скрыть, ошибся впервые за последние полсотни лет. Луна-и-Звезда не получил ни оружия, ни лекарств, ни даже соли — но даже так он сумел пройти неостановимым пожаром через все земли Индорил. Джарун пали, как и все их сторонники — нигде на материке не осталось знамен с раскинувшим крылья золотистым крыланом… Релет мог бы сбежать — если бы было куда. Города салиачи пали, а Велотиид окружен и захвачен империями людей. Там, где их нет — ледяные воды, за которыми только промерзшая насквозь Альтмора. У Неревара Луны-и-Звезды руки длинные и исчерченные знаками Мефалы и Падомай — нигде в Велотииде Релет не сможет быть в подлинной безопасности… Релет Сеуру торговец солью — и куда большим. Он не ошибался последние полвека — и не собирается ошибаться еще сильнее. Он не прячется, не пытается убежать — Неревар презирает трусость, так может на встрече лицом к лицу выйдет сторговать себе если не жизнь, то отсрочку смерти. Индорил нашли его между Дешааном и Стоунфоллзом — этого было достаточно, чтобы Неревар заинтересовался подобной смелостью. Неревар пришел сам, не в проекции, не послав верных ему меров — и это могло быть как хорошим знаком, так и плохим. Неревар Индорил молод, полон сил и злости — и говорят о нем разное... Впрочем, перерубать Релету спину позвонок за позвонком или снимать наживо кожу Неревар пока не торопится. Релет Сеуру смотрит ему в глаза — жесткие, полные чего-то необъяснимого и необъятного — и чувствует себя мелкой песчинкой. Его сердце бьется как бешеное, его руки дрожат, а зубы тихо стучат о край глиняной чашки, как бы сильно он ни пытался все это скрыть… Неревар Индорил видит — и видит его не то слуга, не то телохранитель. И тоже щурится своими солнечно-желтыми глазами, всматривается прямо в Релета так жутко, будто бы он тоже видит. Неревар спокойно ставит полупустую чашку на стол и говорит, каждым звуком будто перемалывая чужие кости. — Ты нарушил свою часть сделки. По Кодексам Мефалы и Велота, ты должен заплатить своей кровью и своей жизнью… — Он берет паузу, скашивает взгляд на своего тянущегося к оружию слугу и продолжает, как только тот прекращает движение. — Но ты не бежишь — ты хочешь предложить новую сделку. Чем ты хочешь заплатить? Релет Сеуру, торговец солью, солью, и тем, что можно под солью скрыть, набирает в грудь больше воздуха — и давит рождающееся в сердце ликование. Он знает, что можно предложить. Переговоры — настоящие, истинно велотийские — часто длятся очень и очень долго. Надо взвесить все “за” и “против” — пусть даже они были взвешены по-настоящему еще в самом начале. Соглашаться сразу — не только и не столько дурной тон, сколько глупо и небезопасно. Велоти изменчивы почти как даэдра — а может, даже сильнее — и к сделкам они подходят даэдрически ответственно. Предложение Релета Сеуру, лживого, изворотливого с’вита, только на первый взгляд кажется дерзким и лишенным смысла: чем больше Неревар о нем думает, тем сильнее готов поторговаться — и согласиться. Любящий отец едва ли станет менять свою жизнь на жизнь сына — но на любящего отца Релет Сеуру не похож. Не для сына — если они вообще родственники. Релет Сеуру и его “единственный и обожаемый сын” похожи друг на друга не сильнее, чем лощеный домашний бентам и озлобленный скальный летун — вроде бы есть общий предок, но кровь их давно пошла по разным дорогам. В такой жертве не будет смысла — у жертвующего нет сердечной привязанности и не будет от потери особых страданий, но… Но. Сын простого торговца солью похож на своего “отца” не сильнее, чем скальный летун похож на бентам-гуара — из него может получиться что-то по-настоящему полезное. Неревар умеет видеть течения — и тех, кто из них выбивается. Он умеет видеть и находить полезные связи и полезных меров — не раз и не два это умение играло ему на руку, даже если этого не планировалось. Он не думал, что тайно вывезенный с Вварденфелла и почти неприспособленный к жизни Дагот или найденный на дороге в Морн Холд беглый двемерский раб смогут ему когда-нибудь пригодиться… Пригодились, пусть через долгие-долгие годы, когда первая встреча почти стерлась из памяти, а сами они изменились. Стали другими — и сам Неревар стал другим. Едва ли кто найдет под толстым хитином Дешаанского Шалка забитого юнца из Дома Дагот, тонкого и слабого, точно девица. Едва ли кто найдет под слоем из улыбок и злых оскалов, под кровью и песнями бывшего раба и морнхолдскую шлюху-катамита. И в самом Нереваре никто уже не увидит того мальчишку-караванщика, отсеченного от рода и духов-предков. Может быть, время и пыль дорог сотрут, сдерут с сына Релета Сеуру кожу молодого торговца солью и обнажат совсем иные кости. Аландро Сул хотел бы перебирать кости и обсидиановые бусины, но костей и бусин у него нет — и он перебирает собственные волосы. Тсогииль почти не учила его клановым плетениям — он умеет читать их, умеет читать последовательности бусин, костей и металла клановых украшений, но как сделать большую часть из них представляет примерно. “Тебе не нужно это, — говорила ему Тсогииль Унна, когда подобные мысли роились под его кожей, — Истинного шамана должны узнавать по его силе, по его имени и по поступкам, что за ним следуют. Украшения не сделают из глупца стратега и мудреца, а из труса — великого воина, хоть и могут назвать их таковыми. Оставь пустые побрякушки тем, у кого нет иного.” Она была права — она почти всегда и во всем права. Аландро не достает ее силы, ее мудрости — и просто ее. Он не скучает по племени и почти не скучает по пустошам, но скучает по Тсогииль, по ее голосу, по ее запаху, по теплу ее рук и ощущению от ее теней. Аландро из скуки и любопытства сплетает одну из ашханских причесок. Смотрит на собственное отражение в отполированном блюде — и трясет головой, расплетая почти законченные косы. Быть ашханом ему не идет — хотя, может дело в том, что он одет как оседлый и живет в их городе? Релет, конечно неожиданно снялся с места и перебрался вглубь материка, но… В дверь стучат — быстро и тихо, — Аландро спешно расчесывает остатки кос пальцами и расправляет одежду. Умел бы читать — и держи бы Релет что-то, кроме доходной книги, — взял бы, сделал бы вид что ужасно занят… Дверь открывается, но Аландро и так знает, кто пришел. Из всей семьи Сеуру, лишь Ллура — единственная и любимая дочь — утруждается стуком или иным предупреждением. Выглядит она непривычно встрепанной, бледной, и голос ее дрожит. Аландро почти чувствует на языке кислый вкус страха и горький — беспокойства… Он не спрашивает ничего, лишь добавляет во взгляд участия и тепла. Из всех оседлых лишь Ллура заслуживает сочувствия. — За отцом пришли, — говорит она, изо всех сил стараясь унять дрожь в голосе и в руках. Она сжимает на груди расшитую линиями шаль, судорожно перебирает пальцами бахрому… Аландро встает, подходит легко и почти бесшумно, и Ллура прижимается к нему, тычется в плечо. Но не плачет, нет. Капли гордости у нее остались. Только плечи трясутся в сухих, напряженных рыданиях. Она стоит так еще немного, успокаивает дыхание, берет под контроль эмоции — и отстраняется. В глазах ее ни следа отчаяния или паники, но она все так же бледна и напряжена. Голос ее сух, суше чем ее слезы — и чем пустошь в сезон засухи. — Помнишь тех Индорил, которых отец обещал, но не стал снабжать? — Аландро медленно на это кивает, но не говорит ничего. Ллура продолжает, и с каждым словом ее голос все больше набирает силу. — Они победили. Теперь в Дешаане нет никого сильнее Неревара Луны-и-Звезды, и он пришел платить по заслугам. Аландро осторожно заправляет чужие волосы за ухо, поправляет сбившуюся шаль… — Что ты хочешь от меня? Он сам виноват в том, что его нюх сбился. — Я слышала, что они ушли в Никсада… Ал, я… Я не хочу терять отца. Аландро мог бы многое сказать на это, но молчит. Они оба знают: Ллура хочет его потерять, но потерять вовремя — сейчас она не готова справляться со всем сама, пусть и ведет многие из сделок… Но это та правда, которую не время — и не место — произносить. Поэтому Аландро вздыхает, похрустывает шеей — и отвечает, даже не пытаясь добавить голос сожаления или сочувствия: — Я схожу туда, но едва ли смогу что-то сделать. “Только ради тебя,” — добавляет он беззвучно и целует Ллуру в напряженный лоб. За прошедшие несколько лет она в самом деле стала ему почти что сестрой. Чай в чашке Релета почти подошел к концу, но он растягивает его так, как может. Последние полчаса он лишь мочит пересыхающие губы. Слуга Неревара на это лишь усмехается, но смеха нет на дне его желтых глаз — только веселая злость. Сеуру Релет не глуп — он знает, что его легком могут отравить. Но знает он и другое: когда заваренный им самим чай закончится, наливать будет сторона Неревара. Этот момент Релет приближать не хочет. Он предложил им хорошую сделку — если им так нужна кровь, пусть забирают единственного — и горячо любимого — сына и делают с ним что хотят… Едва ли Луна-и-Звезда догадается, что сын не родной и вообще глаза бы Релета его не видели — слишком проблемный, слишком своенравный и дикий мальчишка, которого вышвырнули из племени сразу же после смерти матери. В то, что он эту мать и убил, Релет не поверил — хотя кто уж теперь разберет… Луна-и-Звезда молчит. Его слуга поигрывает стеклянным кинжалом — и где такой роскошью разжился? — и тоже молчит. А затем бросает короткий взгляд на Неревара — и поднимается. Бусины в его волосах и браслеты на запястьях звучат красиво, но у Релета от этого звука сердце меняется местом с желудком. — Вижу, сэра, вы допили свой чай. Позвольте мне принести другой. Половина всех сил Релета уходит на то, чтобы не вздрогнуть, не поежиться под двумя жесткими взглядами. Вторая — чтобы улыбнуться и ответить спокойно и ровно: — Конечно, было бы очень кстати. Неревар это никак не комментирует, все так же молчит, развалившись в кресле, точно правитель на троне… Хотя, теперь он и вправду Глава Великого Дома, может себе позволить. Его слуга выходит, делает два шага за дверь — а затем останавливается и возвращается, не поворачиваясь к двери спиной. Хищно блестит вулканическое стекло — Релет даже не успел понять, когда он достал кинжал из ножен, — и сам слуга скалится зло и шало. — Ты еще кто? — Его голос нахален и резок, дрожит от предвкушения битвы, но Релету на мгновение кажется, что у этой дрожи есть и другой оттенок... Тишина длится несколько ударов сердца, а затем раздается голос, который Релет не ждет — и совсем не жаждет — слышать. — Свидетельство любви ребенка к родителю. Неревар Луна-и-Звезда красиво приподнимает бровь — и все так же не произносит ни слова. — Вас здесь двое, а снаружи вас еще больше. Релет Сеуру один, и пусть вы в своем праве — мой… отец причинил вам немало убытков. Но все же я бы хотел быть с ним рядом в этот час. Это мой долг как сы… Неревар вдруг поднимает правую руку в останавливающем жесте. Аландро осекается, почти давится воздухом, но лицо его как было спокойным и нечитаемым, так им и остается. — Тебе не идет ложь, — он щурится, точно хищник перед броском, а затем вдруг улыбается, почти нежно, почти красиво: улыбкой, за которую умерло немало его воинов, не могло не умереть… — Но от еще одного мера вреда не будет. Векх, попроси еще чашку. Слуга что-то шипит, едва сдерживается, чтобы не сплюнуть под ноги. Клинок его уже в ножнах. Он уходит, очевидно, пытаясь столкнуться с Аландро плечом, но тот плавно, в одно движение, отступает в сторону. Релет тихо цокает языком — и смотрит на Неревара. В глазах его — наверное, впервые за все их встречи — отражается тень смеха. Аландро становится за правым плечом Релета — и если прежде такие вещи его всегда нервировали, то теперь… Теперь Релету почти спокойно. Аландро Сул — бешеный, непредсказуемый, наглухо отмороженный мальчишка из пустошей, но колдовать и драться он умеет. И не бросит так просто, раз уж пришел. Интересно, его послала Ллура? Она девушка умная, а сам бы он ни за что не пошел… Неревар смотрит на них очень и очень пристально. Релет торгует солью, солью и тем, что можно под солью спрятать — и он знает, какими взглядами смотрят на его товар, когда в самом деле хотят купить. У Неревара похожий взгляд: он всматривается, оценивает, подсчитывает расходы и выгоду — и наверняка представляет как будет пользоваться… Главное, не испортить все в последний момент. Но Релет Сеуру за всю свою жизнь почти ни разу не ошибался: он умеет торговать — и торговаться. Слуга, имя которого Релет опять позабыл, возвращается с чашкой и свежим чаем. Аландро протягивает ему левую руку, и тот впихивает чашку не глядя… А затем вдруг вздрагивает, шипит и смотрит колюче, зло — и как-то даже обиженно. Неревар — опять прикрывший глаза — приоткрывает один и красноречиво смотрит сначала на своего слугу, а затем на Сула и его левую руку, бережно сжимающую чашку. Аландро склоняется, ставит чашку на стол, а затем в один плавный, текучий шаг подходит к слуге, протянув ему правую руку. Забирает из сжавшихся пальцев чайник — и сам разливает чай по всем чашкам. Это нарушение правил, но не особо грубое. Слуга давится воздухом, но помешать, отобрать чайник не пытается. Разве что смотрит оскорбленным кагути — и отходит к Неревару, все так же не поворачиваясь к Сулу спиной. Неревар никак на все это не реагирует. Просто берет свою чашку, смотрит Релету в глаза — и куда-то глубже — и делает первый глоток, не разрывая контакта взглядов. Релету хочется отвести свой, но он не рискует — да и не может — пошевелиться. Проходит несколько ударов сердца, но кажется, будто бы несколько вечностей. — Хорошо, — говорит Индорил Неревар Мора, Луна-и-Звезда Дешаана, держа на ладони едва ли ополовиненную чашку. — Я приму твою плату, Релет Сеуру и позволю жить тебе и твоей семье… Вздох облегчения рвется с губ, но Релет давно живет и давно торгует — он знает, что это еще не конец, и потому сдерживается. — ...Если твой “сын” согласится пойти добровольно. Аландро, поднявший было чашку, с тихим стуком ставит ее обратно. Он все так же стоит за спиной Релета — и если бы тот мог пошевелиться, то постарался бы оказаться как можно дальше. От Аландро почти осязаемо веет холодом и какой-то жутью… Неужели об этом говорила та гадалка? Лишь многолетний опыт позволяет Релету контролировать свое лицо и свое тело — и продолжать спокойно пить чай. — Я бы хотел прежде узнать детали сделки. Луна-и-Звезда больше не скалится, он смотрит на Аландро открыто, серьезно и честно. И отвечает так же. — Релет Сеуру должен мне, и должен кровью. Он предложил обменять свою жизнь и покой своих близких на тебя. Меня устраивает такой обмен. Релет не видит лица Аландро, но готов поклясться половиной всего своего состояния — оно безжизненно и мертво. Но разве ему привыкать быть разменной монетой в чужих сделках? К самому Релету он попал почти так же... — Тебе нужна моя жизнь — или моя смерть, Неревар Луна-и-Звезда, чье значение солнце-в-затмении, беззвездная тьма, черные воды Обливиона? В глазах Неревара снова мелькает что-то жуткое, что-то древнее, что-то неизмеримо великое… Он скалится — хищно, довольно, точно Принц Воинов и Интриг, — и Релет все же вздрагивает. — Твоя жизнь, твоя смерть… Все, что ты захочешь — и сможешь — мне отдать, сын торговца солью. Аландро уходит из-за плеча Релета Сеуру, идет медленно, плавно, почти неслышно… Но каждый шаг его подобен грохоту грома — как и каждое слово, что слетает с его губ. — Да, — говорит он, случайно хлеща одеждами Релета по предплечью. — Да, — говорит он, останавливаясь в полушаге от Неревара и опускаясь перед ним на одно колено. Он выдерживает паузу, будто бы собирает всю свою решимость, будто бы силится вложить ее всю в свои дыхание и слова… Он поднимает на Неревара свои глаза: они горят не нордской синевой, не грязным льдом, не блеклым небом — они пылают нестерпимо яркими цианом и лазурью. Они горят пламенем Обливиона — и Неревар выдерживает это пламя. — Да, хортатор. И встает за его левым плечом.