Умершие слова, неумершее значение

— И как же тебя угораздило, Ал? — Вивек звучит мягко, сочувствующе. И так же отвратительно-мягко и сочувствующе он касается руками то взмокшей шеи, то ледяного лба. Жалость и нежность его отвратительны до зубовного скрежета — чувствовать их на себе неприятно. Вивек выглядит как тот, кому не все равно — и такие перемены в нем, взращенным в жестокости и скрывающим равнодушие под участием и улыбкой, по-настоящему пугают. Аландро хотел бы огрызнуться, хотел бы оттолкнуть руки, хотел бы… да много чего хотел бы, но все, что он может сейчас — лежать и стараться не выплюнуть горящие обливионским пламенем внутренности. Такое терпение не поможет ни излечиться, ни унять боль, но Аландро не хочет терять остатки собственной гордости — и гордыню. Можно бы обмануть себя — или хотя бы Вивека, потому что себя обмануть не выйдет, — что все в порядке, ничего страшного, нужно лишь перетерпеть и очистить кровь и желудок. Но Аландро знает: в порядке ничего не будет. Вообще для него ничего дальше не будет — только смерть, столь же мучительная, сколько глупая. Единственное, что Аландро Сула во всей этой ситуации может порадовать — яд он сварил на совесть. Это такой себе повод для гордости — но если бы не было так мучительно больно, он был бы горд. И если бы мысли не разбегались подожжеными никсами — подумал бы, как улучшить формулу. Невыносимые муки, медленный, постепенный отказ органов, растянутая в вечность агония — и смерть такая же сладкая, как сам яд. Такая долгожданная, как дождь после сезона засухи, такая… Освобождающая. Жаль, что тот, кому этот яд был предназначен, не прочувствует все это. — Никогда не думал, что я — змея. Голос Аландро хрипл и непривычно тих — он редко говорит громко, но сейчас в его голосе нет ни силы, ни жизни. Всего лишь серая тень, угольные штрихи на крошащейся от времени бумаге… Аландро цепляется за любые мысли, чтобы сознание не растворилось во вспышках боли и шепоте духов. Он знает — единожды угаснув, костер не зажжется вновь. Яд убивает тело медленно, разрушает органы один за другим — мозг и сердце умрут последними, когда от всего остального тела останется лишь жалкая оболочка. Аландро чувствует привкус крови в горле, чувствует жжение в желудке, чувствует, как с каждым ударом сердца, яд проникает все глубже, все лучше смешивается с кровью… Он чувствует что-то горячее на своей щеке, но не может ни стереть, ни увидеть — от боли зрение мутится, глаза не могут сфокусироваться ни на чем конкретном. Даже Вивек сейчас — всего лишь золотое пятно, отражение солнца в озерной воде. — О чем ты говоришь, дурак? — Так же тихо шепчет Вивек, стирая ладонью пот — пот ли? — с его щеки. — Не забирай у Айем ее имя и ее работу, тебе своих достаточно. — Змеи, они… Они могут умереть от своего яда, если случайно себя поранят. Ты знал? Аландро душит смех, но он не может смеяться — смех умирает, едва зародившись в легких. Мертвый смех превращается в крупную дрожь, в ледяной липкий пот, в обломанные ногти, скребущие по лежанке… — …Ты же приучен к ядам, ты сам говорил. Так почему? — Не все раны лечатся, Векк. Не у всех ядов есть противоядия… Этот яд я… Аландро хочет сказать многое: что сам улучшил древний рецепт, сам сделал настолько смертоносным, что даже магией его почти не вывести… Что сам виноват, расслабился, перепутал похожие склянки. Но слова разбегаются, точно тени при виде пламени, точно искры костра, уносимые стылым ветром. Аландро знает, что дальше — онемение, паралич и смерть, по мукам подобная сожжению заживо… Он знает, что осталось недолго, но он не может ни попрощаться, ни попросить о достойной смерти. Все его силы сейчас уходят на то, чтобы не выть во все горло и не корчиться, не биться в судорогах, не сдирать с себя кожу и не ломать в припадке кости. Вивек что-то говорит, но Аландро не может услышать, а зрение — всегда острое, натренированное читать по губам с нескольких языков — не может уловить тонких движений. Аландро засыпает — и навеянный магией сон его сладок, как яд, холоден, как вода, и долгожданен, как смерть. …когда Аландро откроет глаза, пройдет несколько дней, полных горячки и бреда, кровавой рвоты и черно-зеленой желчи. Он откроет глаза живым и здоровым, и после долго будет искать в формуле ошибку, которая позволила ему побороть токсины и выжить. И лишь Вивек, видевший собственными глазами и чувствовавший ладонью, как остывает, а затем вдруг начинает снова дышать и теплеть мертвое, казалось бы, тело Аландро Сула, будет знать правду. И предпочтет ее забыть на долгие сотни лет.