Умершие слова, неумершее значение

Аландро Сул, кам без клана, растение без корней, верная тень хортатора, смотрит на Принца Известных Движений — и что-то внутри него ворочается, ощущается как-то не так. Аландро знает — сына Боэты в срединный мир привела дружба и скука, и руки его держат оружие лишь во время шутливых боев, и свиту свою он не взял. Он не планирует собирать души умерших — не сегодня. Но… Аландро смотрит на него, и будто бы видит собственное отражение — черная вода, циановое пламя, провал Пустоты в форме мера. Хотя это, конечно же, бред. Известные Движения — прямой потомок Боэты, признанный всеми тронами сын войны, вестник смерти, собиратель душ, танцующий с яростью тысячи вихрей. Сам Аландро — растение без корней, дитя неизвестной крови. Если в нем и есть пара капель даэдрической крови, это ничего не значит — это не редкость среди велоти. Фа-Нуит Хен ощущается как змея: такой же гибкий, такой же стремительный — и коварный. С клыков его почти-ощутимо стекает яд, капля за каплей мешаясь с кровью, опаляя, выжигая изнутри и сердце, и душу. Взгляд его — взгляд кобры, разворачивающейся медленно, кольцо за кольцом… Разворачивающейся, не чтобы напасть — чтобы заворожить свою жертву. Его жертве не останется ничего, кроме как самой, добровольно шагнуть в распахнутую пасть, спрыгнуть в пропасть, зубы которой подобны мечам. Движения его — текучая вода, преломляющая всякий свет. Он действительно приумножает Движения — любой его жест, его вздох рождает тысячи вероятностей, дробится в так-зрении на сотни тысяч слоев, дрожащих, как рябь на воде. На это почти-физически больно смотреть, и Аландро не смотрит. Вместо этого он смотрит на Вивека, почти столь же изменчивого, но все же смертного. На то, как красиво он сражается с Фа-Нуит Хеном, как волны от его действий сталкиваются с чужими — и порождают то штиль, то шторм. Это красиво, как танец свободных стихий, как сплетение двух змей, столь плотное, что не поймешь, они стремятся убить друг друга или создать потомство… Бой заканчивается, хотя и Принц Движений, и Советник Вивек не отказались бы продолжать его до конца кальпы или чьей-то смерти, что скорее всего случилось бы раньше. Аландро подходит к ним, склоняется в почтительном поклоне перед Фа-Нуит Хеном и коротко, но куда теплее, кивает Вивеку. Замечает краем глаза советника Сила, но не шевелится, не движется ни единым мускулом. Существование Сехта он игнорирует при любой возможности — как и существования Консула Дагот. К тому же, Сил Сота чувствуется слишком занятым, чтобы отвлекать его ради каких-то формальностей. Аландро не-смотрит в лицо Фа-Нуит Хена, чтобы не выжечь случайно собственные глаза, не смотрит в его суть, чтобы не открыть под чужим напором собственное нутро… Чужие пальцы, сильные и сухие, вдруг цепко хватают его за челюсть, касаются шеи… Это могло бы — должно бы, Аландро чувствует чужую энергию кожей — оставлять ожоги на плоти и на душе, но почему-то не оставляет ни следа, ни боли. Лишь тепло — почти такое же, как и от обычного смертного тела. Принц Преумножающий-Все-Движения вынуждает смотреть в собственные глаза, и Аландро — шаман, щитоносец и заклинатель тени — принимает этот вызов, даже если глаза его сварятся наживо. Он смотрит в Фа-Нуит Хена, сына Боэты, демипринца, признанного всеми тронами. Он должен быть подобен солнцу, выжигать собственной силой чужую волю, но почему-то Аландро может смотреть в самые его кости и не жечься, не умирать в растянутой до скончания мира агонии. Ему на мгновение кажется, что он — альдмер из древних легенд, способный без страха смотреть на солнце. Но это, конечно, глупость, потому что Аландро — велоти, а Фа-Нуит Хен не солнце, но ограненная пустота. Гхартоки на левой руке вспыхивают, тянут и чешутся, так и просят броситься в бой. Кольца-чешуйки Призрачной кольчуги почти по-настоящему шевелятся под кожей, готовые проявиться в любую секунду. Аландро и сам хочет броситься в бой, растерзать, вгрызться в горло, вырвать руками сердце и забрать силу, выпить ее, точно костный мозг из хрупких костей… На мгновение ему кажется, что он знает — помнит — как это делать. Фа-Нуит Хен убирает пальцы, смотрит на них мгновение — и убирает за спину. Взгляд его светится лукавством, а улыбка — улыбка кобры перед броском на завороженную жертву — полна странного предвкушения. — Мы еще встретимся, — говорит он, легко кивая Аландро Сулу, и проходя в портал. Аландро почти уверен, что пальцы, которыми Фа-Нуит Хен его держал, обуглены. Аландро Сул, тень без хозяина, телохранитель, переживший своего господина, слабак, живущий в долг, не смотрит, но слышит чужое движение. Он знает это ощущение — не раз и не два в пылу боя он видел Принца Движений, сражающегося против всех и забирающего души воинов, что умерли, так и не узнав, почему. Аландро знает — сына Боэты привлекли в срединный мир кровь и предательство, смерть и война. Он собирает армию, собирает диковины, собирает тех, кто ему интересен. Аландро чувствует запах озона и крови — и пытается не-слушать крик собранных душ. Он прикрывает веки, хотя в этом нет никакого смысла — во рту все еще стоит привкус крови, голову ломит от удара, а перед взглядом все еще не прояснилась. Тьма не рассеялась — и Аландро чувствует, но боится в этом признаться — не рассеется никогда. Фа-Нуит Хен пахнет озоном и кровью и ощущается, точно вихрь ветра, грозы и соленой воды. Змей развернул кольца, и от движений его Река Снов стала водоворотом. — Зачем ты пришел, Фа-Нуит Хен, Множитель-Всех-Движений? Я еще жив, и если умру — буду знать, почему. “Я убью себя сам,” — не говорит он вслух, потому что это и так понятно. И потому что перерезанные несколько часов назад голосовые связки еще слишком хрупкие, чтобы говорить много и долго. Аландро поворачивает к нему лицо безошибочно — зрение отказало ему, но не так-зрение. Не почувствовать демипринца, чья суть война, в родной для него стихии, невозможно. Нужно потерять куда больше, чем зрение, пройти через большее, чем ту’ум. — Я пришел за душой Неревара, моего названого брата. Из него был бы хороший Барон Что-Движется-Так. Но я не чувствую его души, лишь скрипящий на зубах звездный песок. Аландро смеется, резко и зло, смех клокочет в его груди и заново рвет едва сросшееся горло. — Ты был хорошим учителем, Фа-Нуит Хен, — кровь стекает по стенкам глотки, пузырится на губах, но Аландро все равно. Он не умрет от этого, раз не умер от собственного клинка — не сейчас, не рядом с божественным сердцем и мертвым телом последнего хортатора. — Векк научился у тебя и убивать, и двигаться, и раскалывать за один удар души. Вырывать их из груди вместе с сердцем — и крошить в пыль. — Жаль, — отвечает Фа-Нуит Хен, и голос его звенит тысячей фарфоровых колокольчиков. — И чуть меньше жаль, что ты не мертв и не сможешь присягнуть мне на верность. Аландро игнорирует его. Он мог бы объяснить, что поклялся следовать за Нереваром и при жизни, и после смерти, мог бы рассказать про предательство и вину, но не делает этого. Никакие слова больше не имеют для него смысла. Сул вслепую склоняется над телом Неревара — и старается стереть с него собственную кровь, но без зрения сделать этого невозможно. Впрочем, ему все равно. Это лучше, чем говорить с очередным всесильным даэдра, сил которого не хватило, чтобы соблюсти обещания дружбы и братских уз. Когда Фа-Нуит Хен исчезает оставив после себя лишь искры и прожженную ими ткань мира, Аландро не знает. Аландро Сул, мятежный сын Азуры, демипринц без Плана, воплощенный обливионский лед и пламень, мягко постукивает пальцами по клавиатуре и вежливо скалится посетителю. Он действительно рад его чувствовать — озон и звездная пыль, кровавый лед и обливионский ветер. С каждым столетием магия в срединном мире все нестабильнее и слабее, как и вера в аэдра и даэдра. Иногда Аландро Сулу даже кажется, что он просто сумасшедший, и не было ни веков войн, ни тысячелетий ожидания хортатора и тех, кто разделил его ношу. — Будут смерти, — говорит Аландро Сул вместо приветствия, потому что в прошлые встречи они никогда не прощались. Что-то хрустит. Видмо, Фа-Нуит Хен нашел орешки для посетителей, но если не думать об этом, если представить хруст чуть мелодичнее, можно обмануться и поверить, что то хрустят хрупкие кости смертных. — Будут, — отвечает Фа-Нуит Хен, и снова шуршит орешками, набирая их в горсть. — Бессменный чемпион твоей матери наконец-то узнал всю правду — и сбежал от нее, прихватив и души старых друзей, и несколько важных документов, оставив за спиной лишь пожар и смерть. Аландро вздыхает, проводит пальцами по вискам и векам. Это почти смешно — тысячи лет он был одинок, и не происходило ничего, но стоило только найти близкую сердцу смертную… Но говорит он, конечно, другое. — Когда его ждать по эту сторону? — Кто знает? Сейчас его ищут по всем главным Планам, но, сам понимаешь, кроме Закат-и-Закат никто не усердствует, — Фа-Нуит Хен хрустит и шуршит столь аппетитно, что Аландро ему почти завидует… Аландро вглядывается в последовательности циановых единиц и нулей, в самое сердце Снорукава и видит — Преумножающий-Все-Движения с трудом удерживается, чтобы не броситься в водоворот событий прямо сейчас. От него фонит предвкушением и жаждой крови, и эти жажда и предвкушение находят отклик в самом Аландро Суле. Забытое ощущение — Аландро уже не помнит, как давно призывал кольчугу, как давно брал в руки оружие. Он не помнит, как давно поил кровью собственные гхартоки. Но скоро помнить и не придется. Фа-Нуит Хен — демипринц, чья стихия война и смерть, и лишь в сражении он по-настоящему жив. Аландро Сул — точно такой же. Аландро Сул — клинок ночи, идеальное оружие, скованное из теней и обливионского пламени. Он — велоти, и не имеет значения, что на самом деле плещется в его жилах: кровь или черный ихор. Аландро Сул создан для войны и бедствий, и лишь во время войны и бедствий он может забыть, что никогда не рождался — и потому не-жив. Он не рад грядущей смерти срединного мира лишь потому, что всю радость забрало обещание близкой встречи с единственными, кто ему дорог — и потому что привязался к этому миру за столько лет. Фа-Нуит Хен рассыпается прожигающими мироздание искрами, но Аландро знает — он еще вернется. В конце концов, Фа-Нуит Хен никогда не забывал собирать души тех воинов, что умерли, но так и не поняли, почему. Аландро тянется к миске с орешками — и не находит ни крошки. Впрочем, нет разницы. Хруст костей на зубах ему всегда нравился куда больше.