Умершие слова, неумершее значение

В пустошах рано взрослеют — и нет для пустошей возраста, к которому она будет мягче. Лишь новорожденные и глубокие старики, в чьих руках нет больше ни капли силы, могут позволить себе жизнь в праздности… Если найдутся те, кто позаботятся еще и об их выживании. Дети воинов и охотников рано берут в руки оружие, дети пастухов и ткачей рано берут в руки вожжи и иглы. Дети шаманов рано учатся слушать — и слышать. Впрочем, и меч, и иглы их тоже учат держать. Пока дети воинов, дети охотников, дети пастухов и ткачей бегали друг за другом с криком и палками, Аландро сидел и смотрел за полетом степных крыланов и движением теней и звезд. Никто не запрещал ему играть с другими детьми — и в самые первые годы жизни те даже звали его играть… Но быстрее ремесла родителей дети перенимают лишь их жестокость. Аландро всегда был растением без корней, сорной травой, неизвестной кровью — и даже слово Тсогииль не могло ни на что повлиять. Ее уважали, ее боялись, ей завидовали — и называли почтительно по титулу и значению… Но никто не держал для нее в своем сердце места. Для ее приемного сына места в сердцах тем более не нашлось. Аландро помнит вкус молока, щедро разбавленного гуарьей кровью — ни одна из родивших женщин не соглашалась дать ему достаточно пищи, обделяя собственного ребенка. Аландро помнит слова, сказанные злым шепотом, помнит взгляды, отведенные в сторону, помнит лица, искаженные как от зубной боли. В мире взрослых, живущих за пределами шаманских шатров, для Аландро Сула не было места — и вскоре его не стало и в мире их детей. Ученицы Тсогииль же были его старше — или казались глупей, потому что девчонки. Их игры не были ему понятны, и в этом не особенно отличались от тайн, для знания которых он не прошел посвящений. Обида — глупая, полная мирской зависти и мирского же гнева — быстро прошла и сменилась сначала презрением, а затем равнодушием. Аландро родился растением без корней, и рос как такое растение — лишь Тсогииль, лишь мама раз за разом протягивала ему свои руки. Она не утешала, не вытирала ему слезы, и слова ее кололи больнее игл и взрезали глубже меча. Но именно к ней Аландро бежал в поисках спокойствия и защиты. Когда его прогоняли другие взрослые, он прятался за ее спиной, цеплялся за бахрому и кисти цветастых юбок. Когда другие дети отказывались с ним играть, предпочитая бегать друг за другом с игрушечными копьями и мечами, он приходил к ней без слов — и она также без слов приглашала его перебирать с ней кости и травы. Когда он задыхался от несправедливости и тоски, причин которых не понимал и не хотел — страшился — понять, она пела ему песни, полные яда и расколотого обсидиана. Казалось, что во всем мире — одновременно огромном и небольшом — нет и не будет больше никого, кто одарит Аландро теплом. Детские обиды стерлись бесконечными днями ученичества и работы, припорошились пеплом благовоний из вереска и полыни, растворились как дым от душистых смол. На их место пришли другие — глубже, острей и серьезней… Но как дети воинов научились обращаться с оружием и сами выросли воинами, так и Аландро научился слышать и слушать, говорить — и молчать. Тсогииль не была ему настоящей матерью, и даже наставницей он мог бы назвать ее с множеством оговорок, но ему ни в первые несколько циклов жизни, ни позже, не нужна будет ни иная мать, ни иной учитель. Тсогииль Унна не обрела подлинной любви в клане, потому что никогда и никому не была удобна — и Аландро Сул научился у нее нести бремя непонимания и одиночества с гордостью, так же как дети воинов и охотников учатся у своих родителей убивать. В детстве ему казалось, что Тсогииль не испытывает ни боли, ни сожалений. Он с восхищением смотрел на ее всегда прямую спину, на ее ядовитый оскал и режущий наживо взгляд, на вежливый интерес, который она демонстрировала так, что это казалось оскорбительнее открытого хамства… Когда он подрос, он стал замечать куда больше. Стал понимать, что именно замечает. Она часто уходила со стойбища в предрассветных сумерках, таяла в молочно-кровавом тумане, таком густом, что ее яркие юбки и темные волосы блекли все сильней с каждым шагом. Аландро часто смотрел ей вслед, но осмелился последовать лишь когда разменял тринадцать зим. Прежде он тоже пытался, но страх и уважение на грани благоговения были сильнее, чем любопытство. Его сил было недостаточно, чтобы следовать за Танцующей сквозь туман, и не хватало наглости, чтобы выслеживать ее тени. Его сверстники уже прошли посвящения взрослых, некоторые уже обменялись клятвами брачных уз… Но он рожден в дурной час от неизвестной крови, и шаманы других племен и кланов не признали его как наследника Тсогииль. Никто не захочет разделить с ним тепло и душу — не сейчас, когда положение его шатко, а все достижения слишком незначительны, чтобы кто-то за пределами Уршилаку запомнил его имя. Тсогииль шла сквозь туман, и шаги ее были легки, как танец пламени, и как тени бесшумны. Ни бусы ее, ни кости, ни вплетенные в волосы колокольчики не издавали ни звука — и сама она почти не ощущалась, не чувствовалась ни на одном из слоев мира. По крайней мере, из тех, что Аландро научился различать. Туман стал реже, первый луч солнца полоснул его по глазам, ласково огладив фигуру Тсогииль. Она остановилась внезапно — и столь же внезапно обернулась туда, где прятался Аландро. Он слился с тенями стеблей полыни, чтобы не тревожить излишним вниманием… Но чувства ее, отточенные десятилетиями, ни одному из учеников не удавалось обмануть. — Я долго ждала, когда ты осмелишься за мной последовать. Выходи. Аландро вышел, пылая от стыда, но мать уже вновь отвернулась к солнцу. А затем резко взмахнула руками, будто начиная какой-то танец, и пронзительно засвистела, несколько раз прицокивая языком. Тростник заскрипел, зашуршал в такт ее свисту и цокоту — и через мгновения (или вечность) — из зарослей появился песчано-пепельный скальник с черно-белым перьевым гребнем. Аландро застыл под внимательным взглядом кровавых глаз, замер, едва забыв как дышать… А Тсогииль обернулась через плечо с лукавой и колкой улыбкой, и глаза ее сверкали от смеха. Скальник подошел к ней, приминая травы сложенными крыльями, прищелкнул зубами недалеко от ее волос и ткнулся узкой мордой куда-то под руку, почти как ручной гуар. Некоторые воины прошлого приручали скальников и использовали вместо кагути или гуаров — их ашхан, Лутмар Меира по слухам приручил одного, но потерял в одном из сражений с Эрабенимсун… Но Аландро всегда считал это выдумкой — кому как не ученику шамана знать, что у всех видов скальников кости почти так же хрупки, как птичьи. — Я родилась с иным именем и должна была стать воином, — сказала вдруг Тсогииль, почесывая скальнику беззащитную кожу под челюстью. — Моя жизнь должна была быть расписана от рождения и до смерти, но духи решили, что с тенями я танцую лучше, чем с металлом. Аландро подошел к ней на шаг, но не осмелился прикоснуться — кроваво-красные глаза скальника следили за ним не отрываясь и не мигая. — Ты никогда не говорила, — едва слышно сказал он, подходя еще на полшага ближе. Тсогииль чуть сощурилась, и Аландро поспешно добавил, чтобы она не решила, что он всю свою жизнь рос невнимательным, — Но я все равно догадывался — твои гхартоки рождения нанесены на правую руку, а не на левую. Улыбка наставницы стала теплее, а сама она мягко похлопала скальника по морде. Тот тихо щелкнул и заклокотал, распушая нашейные перья, но все же отстранился и привстал на задние лапы, будто бы выжидая добычу. — Незачем говорить — прежняя я умерла среди огня и крови, нынешняя я родилась из пепла и сока коды. Это было слишком давно, чтобы вспоминать, сожалея. “Но я все равно помню,” — сказал ее взгляд, и если бы Аландро был старше, он бы увидел и продолжение: “И потому не могу иногда не сожалеть о несбыточном.” Но ни голосом, ни движениями она не выдала ни полтона тоски и боли. — Я могла бы стать великой воительницей и верной женой ашхана, я родила бы ему детей и умерла бы от полученных в бою ран в окружении внуков. Я знаю это, потому что Цервен признал меня. Скальнки не склоняются перед теми, кому суждено умереть безоружным. Моя судьба изменилась, но значение ее осталось таким же, каким его увидела моя предшественница в день моего рождения. Тсогииль сбросила наземь алую шаль — и достала из-за пазухи замотанную в ткань сушеную рыбу, тут же бросив ее Цервену. — Слова рождаются и умирают, Аландро Сул, Черная звезда на закатном небе. Их звучание может поменяться, но значение останется неизменным. Поэтому я учила тебя сражаться — и просила гулахана учить тебя тому, что я сама не помню. Не зацикливайся на прошлом — ни на обидах, которые давно отболели, ни на мерах, которые давно не тревожат ум и не вызывают ничего, кроме презрения и скуки… Она сказала еще много слов, прекрасно зная, что Аландро не поймет их до конца. Ему не хватало опыта, чтобы понять, но хватило, чтобы запомнить, как и многие другие ее уроки. Он вспомнит их почти через четверть века, когда точно так же выйдет в залитую кровью солнца пустошь — и на его зов ответит умирающий от старости и тоски по хозяйке Цервен. И не забудет больше. Выросшие дети кочевников не забывают ремесла своих родителей.