Умершие слова, неумершее значение

Донесения шпионов туманны, слова теней полны яда и горечи и лишены утешения, но Аландро все равно не желает видеть правду, в которую складываются все эти нити. Ему хочется верить, что все в порядке, что мир — и хортатор, ведущий велоти по его обнаженным костям, — стабильны. Аландро Сул щитоносец хортатора, его верная тень и гончая, преследующая добычу до края мира — и дальше. Это больше, чем просто работа, равно почетная и неблагодарная, это — предназначение, эхо которого Аландро видит в отражении звезд. Ему все равно, что говорят ему в спину и иногда в лицо. Ему все равно, что его называют палачом и убийцей — называли и хуже. Все равно, что у него почти не осталось ни друзей, ни приятелей — Аландро редко когда тянуло к чужому обществу. Потеря лишних улыбок и рукопожатий не трогает его сердца — тем более, что улыбки в нынешние дни не имеют существенных отличий от вспоротых глоток, а рукопожатия — от касаний паралича и яда. И даже если блеск в глазах жены давно не горит, а тлеет, и сама она все чаще печально качает головой и пытается ароматами масел перебить запах смерти и крови, Аландро от своего предназначения не отступится. Он — тень хортатора, его щит, его меч, стрела, пущенная им в сторону горизонта. И если вокруг Неревара Индорила плетутся интриги и заговоры, Аландро станет тем, кто разрубит любые силки и всякую паутину. По крайней мере, Аландро на это надеется. Он просит у духов предков зоркости и прозорливости, просит защиты — не для себя, он живет взаймы с тех пор как дал Неревару все клятвы, — и просит жестокости. Ему жаль велоти, жаль проливать слишком ценную после пережитых войн и бедствий кровь. Неревар Индорил построил Ресдайн, и Аландро был тем, кто подавал ему известняк и растворы, тем, кто смывал с его лица пот, а с ног и ладоней пыль, намешанную на крови. Но если Ресдайн готовится вцепиться в кормящую руку, если целится Неревару в глотку — что же, Аландро убьет его первым. Ни для кого при Совете не является тайной: стоит Неревару кивнуть, и Аландро уничтожит любого. Аландро готов на убийство — и он убьет врага, кем бы он ни был, и сколько бы он ни привел союзников. Даже если это означает реки крови и леса висельников. Но… Но. Кровь продолжает литься, и Неревар, нет, хортатор, ненасытный осколок бога в смертном сосуде, жаждущий изменений, жаждущий танцев с драконами и океанов тьмы под кровавым небом, не может найти ни покоя, ни утешения. Он больше не видит разницы между звездами и их отражением в озере, не видит разницы между собой и немертвым богом, между предателями — и теми, кто до самых последних мгновений был предан. У Аландро есть собственные глаза и суждения, но он всего лишь тень и всего лишь меч в чужих руках. Он бьет туда, куда ему приказали. Иное будет предательством. Иногда он думает, что рок и судьба хортатора действительно существуют. Что Неревар жил слишком долго, и больше не может держать в руках тени Спиц, и потому все начатые им изменения обращаются к худшему, а его путь по чужим хребтам ведет в пропасть. Что Неревару пора умереть, а хортатору вернуться в час нужды в новом теле, с ветрами изменений под руку и с новыми идеями на языке и в мыслях. Но Аландро не должен ни думать об этом, ни тем более желать. Тень не должна жаждать смерти того, кто ее отбросил. Его собственные призванные духи и связанные тени не говорят ничего конкретного. Они пьяны от крови, которую Аландро пролил и еще прольет, их отголоски чувств полны яда и горечи. Они воют, противореча друг другу и вгрызаясь друг в друга, но в одном все их слова схожи. Вокруг Неревара Индорила вьются пригретые змеи, которые сами еще не знают, кого больше хотят укусить: друг друга или доброго к ним хозяина. Одни тени шепчут, что двемеры жаждут разрушить союз, иные, что Консул Дагот все чаще смотрит на Север, в края где восходит и умирает солнце. Третьи разливаются ядом на генералов, младших советников, ученых советника Сехта, возлюбленных змееликой советницы-и-жены… Говорят и о Вивеке, но тихо, в полтона, не желая — или страшась — говорить конкретно. Аландро не хочет им верить, самых громких затыкает почти без жалости, но все равно не может не запоминать их слова и не искать иных знаков. Да, Вивек отдалился от него, и взгляды его и вздохи стали полны странной смеси тоски, надежды и сожалений… Но так стало уже давно. Когда Аландро женился — а может быть, еще раньше. Видеть в старом (не)друге предателя не хочется. Да и разве может Вивек, самый верный из Советников, искренне верящий в Луну-и-Звезду еще задолго до самого Аландро, тот, кто первым слагал о Нереваре песни и первым бросался в бой — отвернуться от хортатора? Разве может он желать зла меру, за которым следовал большую часть своей жизни? Если и может, то это не тот Вивек, которого знает Аландро. Вивек жесток и прекрасен в своей жестокости, его язык вспарывает жилы и выпускает кровь не хуже, чем его выкованное в страданиях и закаленное даэдрической магией копье. Вивек изменчив, точно вода, и точно вода прозрачен. В прозрачности кроется его великая слабость и великая защита — в нем многие видят то, что желают видеть… Аландро смотрит поглубже. Вивек знает любовь и знает о преданности — иначе Аландро не смог бы сродниться с ним душами. Возможно, Вивек догадывается о подозрениях — и оттого его ухмылка полна печали, а поцелуи солоновато-горьки. Вивек все еще приходит к Аландро вечерами. Редко, и никогда с расчетом на продолжение — Аландро женат и ждет первенца, и в брачных клятвах он обещал не осквернять изменой супружеского ложа… Но даже сидеть рядом, говорить и смотреть на звезды как было три века назад, приятно. Вивек приходит, явно желая отвлечься от дурных мыслей. Аландро о них не спрашивает — они никогда друг друга ни о чем не спрашивали, зная, что если будет надо, им и так все расскажут. Вивек приходит: иногда с табаком или трубкой скуума, иногда с цветами (канет и кода, даже сейчас, спустя столько лет, это канет и кода) и песнями. Иногда с тишиной и легкими касаниями губ, с жарким шепотом в ухо и в остриженный коротко висок… Вивек приходит, и Аландро Сул не видит в нем ни преданного Советника, ни нищего с пыльными ногами, ни двемерского раба, ни слугу Мефалы, столь искусного, что даже смерть от его рук слаще любви и лунного сахара… Он не видит в нем ни врага, ни друга, ни даже собственное отражение на воде. Аландро в нем видит _Векка_. И его Векк просто не может оказаться предателем.