Умершие слова, неумершее значение

Степь пахнет горечью трав и горячей землей. Аландро вдыхает этот запах и запрокидывает голову к звездному небу. Ему спокойно и хорошо — везде, куда хватит его взора, не найти ни одной разумной души. Только Аландро, его тени и бесконечная пустошь и звезды. Тсогииль была права, когда говорила, что ему едва ли удастся стать достойным шаманом для племени. Дело не в знаниях и умениях и даже не в традициях Уршилаку — уже сейчас Аландро талантливей и сильнее почти всех остальных учениц Тсогииль… и со временем он обещает стать лишь лучше. Просто отшельником-одиночкой, не связанным ни с кем узами, приходящим в час нужды и исчезающим в пыли дорог, ему будет лучше. Странствующих шаманов достаточно много, и некоторые из них сильны — если среди Уршилаку ему не найдется места из-за происхождения и обычаев, то… Может быть, какой-нибудь другой клан его примет. Или Аландро создаст свой собственный. В конце концов, среди учеников Тсогииль никогда не было слабаков, и имя ее известно далеко за пределами территорий союзных Уршилаку племен. В последние месяцы ей нездоровилось, но едва ли кто осмелился бы назвать ее слабой. Возможно, именно из-за нежелания показаться слабой, она и настояла на том, чтобы Аландро отправился в степь в одиночку на поиски собственного призвания и оттачивание одиночных практик. Он не винит ее и все понимает, хотя без привычного жесткого, но все же теплого взгляда и умелых, направляющих рук, непривычно и неуютно. Аландро расстилает на плоском камне черную ткань, выбрасывает из рукавов мелкие кости и камни — и вдруг замирает вспугнутым крыланом и нервно озирается по сторонам. Что-то не так. Что-то определенно не так. Тени беспокоятся, зудят под кожей, а начавшие расти гхартоки вдруг простреливает болью. Травяная горечь и жар нагретой за день земли сменяются запахом гари. Аландро поднимается на ноги и спешно взваливает на плечо сумку с набранными колдовскими травами. Бросает взгляд на выкинутые кости — и отворачивается. Ткань загорается от пущенных вслепую искр, кости трескаются и лопаются от жара. Аландро уходит, не оборачиваясь. Все, что ему нужно, он уже увидел. Кости сложились в знак предательства — и убийства. Аландро спешит, сокращает расстояние, скользя вместе с тенями и сквозь них, но все равно возвращается к клану через два дня. Слишком поздно… хотя едва ли он бы успел предотвратить беду, если бы взял с собой талисманы переноса и оказался дома в то же мгновение, как почуял беду. Уршилаку в трауре — не слышно ни песен, ни радостных криков, ни бойких трелей духовых инструментов. Даже гуары, крыланы и гончие будто бы присмирели и молчат. И чувство… будто бы чего-то не хватает, хотя возможно тут он просто себя накручивает, пытается вызвать хотя бы тень скорби. Все же к Уршилаку за пределами шаманских юрт он так и не смог почувствовать ни тепла, ни каких-либо сильных эмоций. Знамена сияют траурной белизной, и Аландро с досадой от них отворачивается. Знал бы, остался б на стойбище — похороны достойных соплеменников случаются редко, и Тсогииль наверняка показала бы какой-нибудь редкий и интересный обряд… Он входит на территорию лагеря молча, не желая беспокоить скорбящих и еще не ушедших за звезды духов. Он идет тихо, почти не оставляя следов на сухой земле… И лишь у самых шаманских юрт замирает — и до крови закусывает губы. Он понял, чего ему не хватает. Присутствия Тсогииль он почти не чувствует. Сайна, одна из младших учениц, падает ему в ноги и заливается слезами. Белила, какими обычно выкрашено ее лицо, смазались, растеклись сероватыми струйками по шее и обнаженным плечам. Она силится что-то сказать, но рыдания душат ее, забирают у горла силу. Но ей и не нужно ничего говорить. Аландро видит — и чувствует — сам. Он склоняется к Сайне, кладет ей ладонь на макушку и прикрывает глаза. Ему не хочется ничего говорить — да и не нужно. А затем она как-то особо протяжно всхлипывает, и Аландро не удерживается, садится прямо на пыльный тканый ковер и обнимает ее, прижимает к себе. Они никогда не были особо близки — ни с ней, ни с любой другой ученицей — и все же… Все же, так ощущается правильно. Аландро и Сайна сидят так долго: у него успевают затечь и ноги, и шея, да и объятия… стали слишком неловкими. Он уже думает, как бы разорвать контакт, но Сайна отстраняется первой. Ее лицо все еще слишком влажное, а глаза опухли и покраснели от слез — наверняка многодневных — но голос снова вернул свою силу и больше не дрожит. — Мать Клана, Великая Шаманка Тсогииль-Унна, Тень, танцующая на цветах коды, мертва. Ее уже похоронили по всем обрядам. Она не назвала имени преемницы перед старейшинами — старшие ученицы Унура и Цэрэн, те, кого хан больше прочих хотел бы видеть на месте Тсогииль, говорят, что она умерла в спокойствии и мире. Каждая из них говорит, что именно ее имя прошептала умирающая наставница. Многое изменилось за те неполные луны, что ты был вдали от Уршилаку. Аландро смотрит на свои незавершенные еще гхартоки — те горят и покалывают, вспыхивают то багряным, то чернильной тьмой… И говорит, не поднимая взгляда, медленно и жестко: — Кого бы из них ни назвали старейшины, с наставницей им не сравниться. И они это понимают. “И ни одна из них не даст жить спокойно ни мне, ни другим более умелым ученикам Тсогииль.” Но этого он не произносит, потому что Сайна никогда не была ему близкой подругой — и потому что у шаманов уши и руки везде. У остальных — тоже. Ему следует быть осторожным — и разобраться во всем самому. Тсогииль было без малого три сотни лет — пора зрелости для любого кимера. Особенно для нее, сильной и крепкой, с телом прирожденной воительницы. Особенно для шамана, который видел и знал куда больше, чем весь ее клан и ученики. Она не могла… не должна была умереть ни несколько дней назад, ни в ближайшие столетия. Аландро уходит к себе, зажигает благовония для медитаций, очищает разум от скорби, сомнений и лишних мыслей — и спускает все тени, которые может собрать на поиски правды. Его наставница… его мать не могла умереть так просто. Аландро сидит на коленях посреди неподвижного зеркала черной воды. Это не сон и не явь — что-то между. Почему-то именно воду ему легче всего представлять, когда нужно очистить мысли и настроить разум на контакт с иными слоями реальности. Тсогииль представляла пламя и застывший обсидиан. Аландро больно об этом вспоминать, да и не нужно. Он отбрасывает эту мысль безо всякой жалости. Вместо тоски и пустых страданий он откидывает назад сбившиеся волосы и разводит в стороны раскрытые руки. — Приди ко мне, — шепчет он, едва шевеля губами. — Расскажи правду о своей смерти, та, что танцует с тенями на цветах коды. Призрачный звездный ветер — и его ветер-тень из материального мира — играют с его волосами, кидают в лицо песком. Аландро не движется, он принимает каждый порыв, каждую царапающую песчинку, потому что не должно быть иначе. Потому что и ветер, и тени, и духи иных миров отвечают лишь тем, кто не страшится потерь и боли. А затем на него наваливается что-то. Оно душит, цепляется пальцами за горло, стремится выломать черепную кость… Аландро раскрывается этому чувству навстречу. Он знает ощущение этой силы. Он знает ту, что когда-то ей обладала. Он сам ее позвал. “Мои ученицы пожелали власти, они предали меня, подмешали яд на даэдрической крови. Они хотели смерти — и моей, и твоей, но ты был слишком далеко, а я была слишком неосторожна. Я слишком надеялась на свой дух, но тело меня предало. И великий хан знал об этом, и его гулаханы и жены знали тоже. Они завидовали моей силе и не хотели принимать те знания и слова, которые я им несла в ладонях. Слова мои не умрут, они будут звучать в моем прахе и в твоих костях.” Глаза нестерпимо жжет и царапает изнутри, горячая влага течет по щекам, но Аландро совсем не уверен, что это слезы. Пошевелиться, смахнуть влагу пальцами, раскрыть глаза и увидеть ее цвет… он не рискует. И не должен. Он позвал сильного духа, он впустил его в свое тело — и не должен отвлекаться, не должен разрывать единение не по правилам. Иначе он навредит и себе, и… духу. Ему сложно называть ее именно так, не по имени. Но он должен. По крайней мере, сейчас так будет правильно. “Они пробили мое сердце колом из эбонита. Они вырезали мой язык и зашили губы и веки медью. Они зарезали моего летуна над моим телом вопреки обычаю. Они запечатали мою нишу кровавой печатью. Я проклинаю их за это.” Дух Танцующей слишком силен, Аландро изо всех сил цепляется за ее скрипучий теперь голос и отгоняет норовящие встать перед глазами картины расколотого разума и разбитого тела. — Я Аландро Сул, — повторяет он беззвучно, сильнее сжимая веки и царапая ногтями зеркальную гладь воды. — Рожденный в Хогитум и закричавший впервые в грозу. У меня нет еще шаманского имени, но я силен и могу выдержать гнев и страдания своей наставницы. Говори со мной, говори через меня, а я запомню и скажу тем, кто не желает слышать. Чужой гнев не стихает, но неуловимо меняется, свивается в кольца песчаной змеей. “Освободи меня, — говорит дух внутри его головы. — Они осквернили мое тело из страха, но сердечные кости остались нетронутыми. Им не хватило знаний.” Аландро не удерживается, падает в воду — и раскрывает глаза в серединном мире. Полные луны прошли лишь малую часть своего пути. Тем лучше. Аландро знает, что именно он должен сделать. Шаманский кардрун запечатан свежей печатью, но Аландро знает этот рисунок и потому вскрывает защиту с легкостью. Он проливает у входа кровь: у него нет ни хлеба, ни рисового вина, ни любого другого достойного подношения. Но и кровь духов устраивает. Обычный мер едва ли почувствовал бы, что что-то не так, но Аландро умеет чувствовать тоньше и знает больше: кардрун для него полон скверны, и даже воздух и свет здесь полны удушающей тьмы. Тени тянут, зовут его в глубину кардруна, и Аландро следует за ними, не споря. Тени любили Тсогииль, льнули к ее рукам, ластились, точно ручные никсы… Иногда Аландро им даже завидовал: ему самому ласки доставалось куда реже и меньше. Но сейчас он бы с радостью услышал даже самую жесткую отповедь приемной матери. Он доходит до стены, влажной и новой, щедро смазанной красной глиной — под ней не видно крови, и даже самому злому духу понадобятся годы, чтобы пробить ее — и с силой бьет по ней кулаком, скребет в отчаянии пальцами... Наверное, скорбь и отчаяние придают ему сил — он отламывает куски глины, не страшась потревожить печать и дремлющие проклятия. Он даже не понимает, почему ему вообще хватает сил ломать голыми руками стену — он просто ломает, не видя и не слыша никого и ничего вокруг. Наконец его пальцы, грязные, окровавленные, с обломанными ногтями и содранной кожей, касаются влажного дерева. Аландро смаргивает влагу, фокусирует взгляд — и не кричит от гнева и ужаса лишь потому, что уже знает, что должен увидеть. Тсогииль-Унна, его наставница, его мать мертва. Ее тело осквернено. Вместо траурных узоров на ней смола и скальничья кровь, вместо сердца у нее — зияющая дыра. Ее губы и веки закрыты и сшиты тусклой медной нитью. И вся ее ниша исчерчена кровавыми печатями, часть из которых Аландро нарушил… но ему не страшны проклятия. Они к нему никогда не липли, стекали, точно вода с бентама. Аландро не сдерживается, берет ее правую руку, гладит начатые — и незаконченные — гхартоки воительницы и прижимает к губам. Глаза жжет, губы стягивает кровью, смолой и пылью, но он не обращает внимания. Он стоит так… он не знает сколько, но едва ли слишком долго. Наконец он отрывается от тела матери, отстраняется, отходит на полшага назад… Его глаза сухи, а руки больше не дрожат. Он достает из-за пояса тонкий, изогнутый кинжал из обсидиана — и без сожалений вонзает его между измазанных смолой ключиц. Тело уже начало подгнивать — его не бальзамировали, ни натирали маслами и солью, не читали сохраняющих прах чар. Еще бы несколько дней, и во всем теле не осталось бы ни одной кости, ни одной жилы, не подверженной разложению, не измазанной в гнили и трупном яде. Аландро чувствует присутствие матери рядом с собой, ему кажется, будто бы ее руки направляют его, стискивают пальцы, совсем как в детстве… Будто бы учат держать нож крепче и вести надрезы ровней. Он чувствует себя уверенней — и даже тени вины и раскаяния не поселяется в его сердце. Наконец кинжал царапает кончиком кость — и Аландро расширяет края надреза, разводит и без того не цельную плоть в стороны. Большинство ребер переломаны и раскрошены — видимо, эбонитовый кол не сразу достиг ее сердца. Аландро готов выть от отчаяния — даже трещины делают кости негодными… И наконец замечает единственное неповрежденное ребро. — Прости меня. И дай мне сил, если я все понял верно. Ветер, которому неоткуда взяться в кардруне, шевелит его челку почти так же, как когда-то делала Тсогииль. Аландро считает это благословением — и начинает аккуратно доставать из развороченной грудины последнюю неоскверненную кость. Скрип открывающейся плиты оглушает и бьет по перенапряженным нервам, солнечный свет слепит… Если бы Аландро хотел сбежать, у него было бы несколько мгновений на то, чтобы сжечь собственные следы и сбежать через тени. Но он не собирается бежать. Он исполнял последнюю волю матери. Не клану, предавшему собственного шамана, его осуждать. Поэтому он лишь стирает с рук и лица грязь и кровь и прячет сырое ребро за пазухой. Не стоит его показывать — не им. Великий хан и одна из старших шаманок шумно вздыхают и наперебой зовут оставшихся снаружи воинов. — Как ты посмел? — Кричит Цэрэн, всплескивая руками, и лицо ее, красивое и жестокое, искажает гневом — и животным страхом. Аландро нравится это зрелище. — Она была твоей матерью, а ты… убийца, осквернитель могил! Хан молчит, но лицо его бледно, а губы искусаны. Это Аландро нравится тоже. Он покачивается на носках, складывает руки на груди и скалится, точно Принц Даэдра. Озлобленный — и безумный. — Я мог бы задать тот же вопрос. Но я уже знаю ответ. А ты, хан? Ты знаешь? Лишь на мгновение хан отводит свой взгляд, но Аландро этого достаточно. Он проходит мимо них спокойным и текучим шагом, и не сопротивляется, когда воины наставляют на него оружие. Уршилаку, так и не сменившие траурные одеяния, в рассветных сумерках похожи на призраков. Аландро усмехается от этого сравнения и отворачивается. Смотрит на общую площадь — костер собирать еще не начали… Видно, прежде будет суд. Щедро. Цэрэн, одетая в роскошные одежды старшей шаманки, проходит мимо него, надменно пронзает взглядом… Аландро почти интересно, почему именно эта из ханских любовниц взяла место Тсогииль. Неужели лишь потому, что именно она поймала “убийцу”? Аландро почти жаль соплеменников — Унура, конечно, поглупей в интригах, но сил у нее побольше… Впрочем, кто бы ни занял место после Тсогииль, он обречен. Как и все Уршилаку. Тсогииль не могла не придумать достойной мести. Аландро прислоняется спиной к столбу и ненавязчиво поправляет норовящую выпасть из одежд кость. Хорошо, что его не стали осматривать — побоялись проклятий и злых чар. Он ждет так час или чуть больше — тени сдвинулись ненамного — и наконец все племя собирается на суд. Аландро отстраненно замечает, что доброй половины шаманок и учениц на совете нет. Решили уйти? Испугались? Не желают смотреть на предателя? Или они… убиты? Он даже не вслушивается в обвинения, лишь ждет подходящего времени и подходящей тишины, чтобы посеять зерно сомнений и страхов в чужие сердца. Наконец, они замолкают. И Аландро, не шевелившийся и не проронивший ни слова, наконец отходит от столба насколько хватает веревки — и говорит, взрезая сердца словами, точно ножом. — Вам не стоит меня казнить, — вкрадчиво шепчет Аландро со снисходительной улыбкой. — Но вам и мою мать убивать не стоило. По толпе идет ропот, и Аландро на это скалится еще больше. — Меня не было рядом, когда мою мать убил кто-то из ближнего круга. Меня не было рядом, когда вы — благодарные за два с лишним века верной защиты и службы — осквернили ее тело и запечатали намешанной на крови глиной. Меня не было рядом, когда ханские шлюхи решились влезть в неостывшие одеяния Тсогииль-Унны… Аландро хочет сказать еще что-нибудь, но его мысль сбивает голос. Тонкий, дрожащий, почти девичий. — Ни у кого из нас не хватило бы и наглости, и сил на такое, Ал. Не отпирайся. Даже… даже если не ты убийца — ты осквернил ее тело. Мы нашли и медные нити, и печати, и изувеченную плоть. Твои одежды в смоле и крови… Аландро вглядывается в толпу — и видит говорящую. Сайна. Ее лицо бледно, но уже не от белил. Ее губы белы и поджаты, а взгляд… взгляд горит яростью — и сожалением. Аландро шумно втягивает носом воздух — и отворачивается в сторону горизонта. Собираются тучи, скоро начнется гроза. Говорят, в тот Хогитум, на который он был рожден, тоже пришла гроза… Будет символично, если он и умрет под дождем и молниями. — Вы не верите мне, и я понимаю вас: я всегда был чужаком неизвестной крови, растением без корней. Но вам стоит поверить хотя бы Ей. Потому что Она никогда никому не лгала — и была убита за это. Вдалеке раздается гром. Аландро быстро, пока никто не успел ничего сделать, достает из-за пазухи необработанное ребро Тсогииль, еще влажное от остатков жира и жил, и зажимает зубами. Это грубо, это непочтительно, но другого выбора нет. Это единственный призыв духа, который он может сейчас сделать. Небо темнеет, ветер становится жестче, Аландро распахивает глаза и напрягает все мышцы в теле, чтобы не упасть, не пошатнуться при передаче контроля. Дух матери входит в него так же легко, как нож в масло. Звуки рвутся у Аландро из горла, но ни губы, ни зубы, ни язык его не движутся. И голос ему не принадлежит. — Вы не хотели слушать. Вы не хотели слышать. Я говорила с Пустотой и в пустоту, но слова мои от этого стали лишь крепче. Вы знаете мое имя. Меня позвали, и я пришла. Осквернившие мою плоть, запечатавшие мой дух, сковавшие мои губы и веки медью будут прокляты четырежды по четырем углам. Их женщины будут рожать мертвых детей мне в жертву. Молодые мужчины станут немощней стариков. Их род будет болен и обречен на гибель. Их свобода будет продана за бесценок. Так я сказала, и так будет с каждым из Уршилаку кто знал и кто одобрил. Горло будто сковывает камнем, Аландро чувствует привкус крови во рту, но не сопротивляется и не винит дух матери. По другому нельзя — ритуал остановится, стоит потерять контакт с костью. Хорошо, что никто еще не пытается остановить — слишком оцепенели от страха. А Тсогииль, наконец говорящая и способная излить свой яд, проклинает дальше: — Предавшая меня, убившая меня, будет проклята, и все ее ученики будут прокляты, и весь ее род будет проклят до шестнадцатого колена. Она будет нести смерть и болезни, станет супругой горя и родит от него тысячи тысяч страданий всем Уршилаку. Она умрет недостойной смертью, и тело ее растащат падальщики, и душа ее не найдет покоя пока мой гнев и моя скорбь не будут оплачены трижды. И так же будет с той, что ей помогала. Кровь течет с уголков губ, пузырится при дыхании, но Аландро терпит и старается не хрипеть. Он просто пытается дышать, просто пытается жить — и удерживать дух в своем теле. Это больно, но боль лишь оттеняет сладость начавшейся мести. Или это отголоски чувств Тсогииль? — Боявшийся меня, приказавший осквернить мое тело, будет проклят и вся его кровь будет проклята. Тени говорили мне, что род его пресечется в час великой скорби свободных велоти, но я все равно проклинаю их. Жены его будут рождать змей в теле меров. Сыновья его и сыновья сыновей будут трусами, предателями и глупцами. Дочери его и дочери дочерей будут женами врагов и родных братьев. Он умрет в слабости и приведет клан к немощи, и не будет никого, кто не плюнет на его тело. И все меры его рода, кто займет его место, умрут так же и так же разорят клан. Великий хан бледнеет, а затем зеленеет. Аландро бы рассмеялся, если бы мог. Впрочем, приближающиеся раскаты грома неплохо заменяют его смех. — Остановите его! Что вы стоите? — Кричит великий хан, наконец найдя в себе каплю смелости. Аландро на это закатывает отсвечивающие цианом глаза и с легкостью уклоняется от выпада одного из воинов. Он не знает, чего именно они хотят добиться: перерубить клинком кость или снести ему голову. В любом случае, просто стоять и ждать он не намерен. Он уклоняется, извивается, отскакивает от клинков, давая матери время закончить проклятие. — Это проклятье не снять ни живой, ни мертвой кровью. Это проклятие не снять ни молитвами, ни мольбой. Это проклятье не снять ни ненавистью, ни любовью. Это проклятие не снять ни одному из вас и ваших потомков… Аландро пропускает пару ударов клинком — переносицу обжигает болью, а затем и бровь. Кровь заливает его лицо, слепит левый глаз, мешается с розоватой пеной… Но Аландро терпит и это. Он не позволит никому прикоснуться к последней косточке Тсогииль. — …Когда последний из рода ханов в час смерти будет молить о защите для живых. Когда заменившая мою убийцу наживо вырежет свое сердце и омоет кровью мое тело. Когда клан трижды призовет изгнанного без вины и его дети и дети детей станут ханами ханов, тогда моя жажда гнева будет утолена. Но я все равно не прощу никого из вас и пущу стаю гончих теней по следам ваших душ. И лишь мой сын будет в праве решать, стоит ли Костям Гуара жить дальше. Гром стихает. Кость выпадает у Аландро изо рта, и он едва успевает ее подхватить, подставив под очередной клинок руку. Задетые веревки спадают к его ногам. На лицах соплеменников застывает ужас. Аландро бы обрадовался… если бы мог еще что-то чувствовать. — Уходи, — говорит тихо и горько великий хан. — Забери свою правду с собой и никогда не возвращайся, сын Безумной Звезды, вестник мора. Пусть тебя заберут хоть наши осевшие братья, хоть даэдра… просто исчезни. Аландро складывает руки в вежливом жесте, зажав между ладонями кость, и склоняется в издевательски-вежливом поклоне шамана своему хану. — Я уйду, но однажды я все равно вернусь. Время покажет, кто из нас прав и кто виновен. Он уходит в пустошь, не останавливаясь, не оглядываясь и не забирая лишних вещей. Разве что забирает у хана узорчатый веер, который должен передать осевшему дальнему родичу одной из его жен. Но он готов на эту уступку — лучше так, чем стрелы и магия в спину. Конечно, ему жаль и оружия, и украшений, и едва-едва прирученного ползуна, но… лучше уйти налегке, свободным от груза привязанностей и сожалений. Важное у него всегда с собой, а остальное… не стоит и мысли о том, чтобы задержаться. В конце концов, он создан быть вечным странником.