Умершие слова, неумершее значение

Ночной лагерь тих и спокоен, но не безмолвен: Аландро слышит чужие шорохи и дыхание, слышит звон сбруи и сопение гуаров, слышит тихий треск костров… Шелест ткани и перезвон зачарованных на блокировку магии украшений он слышит тоже. Альмалексия идет тихо, едва касаясь обнаженными стопами влажной травы, — но все же она не таится. Просто привыкла ходить так: ханам, убийцам и воинам привычно скрывать шаги. Аландро мог бы залюбоваться ей — красивой, точеной, бледной в рассеянном свете лун, — мог бы потеряться в ее колдовском взгляде, запутаться в темных от влаги волос… Но — не любуется. Он уже выбрал своего хортатора, свое божество. Он поклялся в верности Луне-и-Звезде и не предаст ради мимолетного ночного призрака. Тени таятся в траве, пробуют на вкус желания и эмоции Альмалексии: она полна ярости, полна хитрости и жажды мести. Она хочет вырезать хортатору сердце и вырвать власть из его охладевших рук. Она хочет пожрать и Луну, и Звезду — и огненными крыльями крылана вновь закрыть небо над Дешааном — и, может, Велотиидом. Будь воля Аландро, он не сохранял бы ей жизнь — ни ей, ни ее сбежавшему советнику, ни всем тем, кто еще верит в воскрешение крылана Джарун… Но Неревару Индорилу нравится риск и опасность, нравится держать возле постели змей. Аландро не вправе спорить: его дело не сомневаться, но быть рядом, чтобы успеть свернуть очередной змее шею. Но Альмалексия… он не уверен, что сможет с ней вовремя справиться. Она подходит еще на пару шагов, а затем замирает, будто застигнутая врасплох. Прижимает изящные пальцы ко рту, будто желая подавить вскрик… а затем расслабляется и смотрит на Аландро кротко и невинно, из-под полуопущенных ресниц. Очевидно, ей что-то от него нужно. Возможно — душа и сердце. Понять бы еще, влюбленные или вырванные из груди. Аландро склоняется в вежливом поклоне, таком, какой принято показывать ханским наложницам и фавориткам из черни. Альмалексию очередное напоминание о статусе наверняка бесит, но она слишком хорошо умеет закрывать свой ум и владеть лицом — ни Аландро, ни его тени больше не могут ее прочитать. Ему и не нужно, он уже предупрежден и насторожен. Джарун Альмалексию когда-то называли змееликой королевой, истинной дочерью Боэты, по недоразумению родившейся среди смертных. Она больше не хан, не Глава Дома, но суть ее не изменилась. Неревар сжег ее знамя, защелкнул на ее руках эбеновые браслеты, но змеиную кожу и чешую сорвать ему не по силам. Альмалексия все еще змея, и змея раненая. Затаившаяся — и затаившая злобу. Она говорит, и слова ее — темная река, мягкость удавки, терпко-сладкий яд — могли бы украсть его мысли, если бы он не рос среди женщин и не знал бы их чар. Они могли бы украсть его сердце и душу, если бы он не нашел своего короля. Они могли бы… многое могли бы, и будь Аландро слабей и наивнее, он бы наверняка поддался, сам бы открыл замки ее роскошных цепей, сам бы принес к ее стопам сердца ее врагов, а после зарезался бы над ее белоснежными траурными одеяниями, лишь бы перекрасить их в торжественный красный. Но вместо этого он лишь качает головой и скалится одним из самых туманных и хитрых оскалов Векка. — Не трать на меня серебро своих слов и золото своих жестов, дочь сумерек и туманных змей. Мне нечего — и незачем — тебе дать. Альмалексия — хрупкое видение, нежная тень — вдруг преображается, закидывает за спину волосы и начинает смеяться. Она больше не выглядит беззащитной жертвой судьбы, жаждущей спасения. Нет, она сбросила эту маску и обнажила покрытую чешуей кожу. — Жаль, — говорит она, отсмеявшись. — Я теряю хватку и не сразу заметила, что сердце твое уже украдено. — Нет. Просто не я пощадил твою жизнь — и не мне ей распоряжаться. Она снова легко смеется и будто пронзает взглядом насквозь, будто перебирает кости и ищет наиболее ценные… Мерзкое чувство, но Аландро тоже умеет держать свой разум в строгости, а лицо неподвижным. Не умел бы — давно был бы пожран голодными духами. — Ты выбрал неправильного правителя, мальчик. Он прирожденный хортатор и завоеватель — он сможет вырвать из рук людей свободу… Но он не из тех, кто будут знать, что с ней делать. Его Ресдайн рухнет в тот же миг, когда умрет последний достойный враг. Хортатор ведет свой народ по хребтам врагов — когда они закончатся, он рухнет в пропасть и переломает шею. Слова Альмалексии ложь и яд, но даже зная об этом, слишком легко поддаться и начать сомневаться. Аландро уже знает, что вырвет сомнения с корнем и сожжет на ветру, — но они все равно вернутся. Не могут не вернуться — яд змеи может разрушить плоть даже после того, как вычистишь его из крови. — Поэтому ему нужна ты. И все остальные, кто проиграл и кто встал под его знамена. Он будет помнить о вас и останется настороже. Он будет спрашивать у вас совет и вспоминать ваши действия — и делать по-своему, чтобы избежать ваших ошибок. Альмалексия на это пожимает плечами и уходит с лукавой улыбкой на губах. Кажется, в ее разуме зреют новые планы… но Аландро пока это не волнует. Даже если Джарун Альмалексия в чем-то права… Неревар не умрет, не заведет никого за собой в пропасть. Крыланы и змеи после смерти становятся прахом, а звезды и луны — нет. Они вечны — и освещают путь даже после собственной смерти.