Тысячелетний Рейх.

Полным ходом шли приготовления к нашему отъезду. Прислуга упаковала почти все вещи и отправила их скорым поездом в Германию, оставив в квартире лишь самое необходимое для нас сейчас. Клауса я, порой, не видела целыми сутками, молодой человек был слишком занят работой. Перед уходом со своей должности, он решил завершить все дела, не оставляя приемнику множество сложных вопросов и обязательств. А я, тем временем, каждый день занималась немецким языком со своим репетитором, фрау Залевски, полной дамой средних лет с громким, визгливым голосом и огромной бородавкой на носу. Учитель требовала от меня упорного изучения языка и докладывала моему возлюбленному о любом не выученном правиле или слове. Обучение действительно давало свои плоды. Всего лишь за неделю я, до этого лишь немного говорящая по-немецки, научилась хорошо читать и усвоила множество новых выражений и поверхностно ознакомилась с грамматикой и пунктуацией языка. Но на изучение материала, даваемого Залевски, у меня уходило не меньше трех часов в день, а само занятие длилось около полутора. Все остальное время я лежала дома и читала книги в одиночестве, ибо немец все-таки отстранил меня от работы, считая, что я слишком много напрягаюсь. И этот вечер не был исключением. Я читала новеллы Ги Де Мопассана и смотрела в окно. Да, погода не улучшала моего печального настроения. Огромные капли дождя стучали по крыше, были слышны раскаты грома, шумел ветер, качая стволы тонких деревьев. В такие моменты так хотелось чьего-то тепла, ласкового и нежного слова. Но Клауса, как назло, все не было. Когда я вновь и вновь звонила ему, он тихо шептал, что находится на важном совете, я с грустью отложила телефон. Наверное, я уже надоела ему со своими назойливыми звонками. Слезы подступали к глазам, в горле образовался комок. Странно, но мне вдруг захотелось поплакать как никогда ранее. И в правду, может я сошла с ума на нервной почве? Вряд ли. Попросту захотелось выпустить пар, ведь я часто не показывала своих истинных эмоций, разве что со своим любимым, но это исключение, а не правило. Действительно, накипело. Все беды, которые ошарашили меня за последний год, все переживания, наконец, выбрались наружу. И на душе, как после дождя, стало чище и легче. Я включила музыку на ноутбуке и подключила колонки. Теперь мелодия разливалась на всю квартиру, и я заголосила: - Знаешь, что я делала, когда тебя не было? Встречалась со своим бывшим любовником. Он обещал мне показать свою новую квартиру И дать опробовать в ней подоконники. Казалось, мои крики еще долго будут сокрушать стены комнаты. Но внезапно за моей спиной послышался голос: "Любимая, я надеюсь, ты не совершала таких поступков, как в этой странной песенке", Клаус засмеялся,- Потанцуем?- парень протянул руку, я согласилась. И мы закружились в жалкой пародии на вальс, а я вновь начала подпевать навязчивой песне. Наконец, мой молодой человек устало упал на мягкое кресло. - Ах, этот оберфюрер Зингер. Никогда еще на мою политику не обрушивалось столько критики и обвинений. Видите ли, я нерешителен к партизанам, на строительство мало денег уделяю! Ну, конечно, он бы с моей должностью бы справился намного лучше! - Стой, стой. И этого Зингера и назначают? - Да, представляешь,- немец встал и заходил по комнате широкими шагами, держа руки за спиной и немного ссутулившись,- Я хотел назначить Генса, но все решили, что оберфюрер будет идеальной кандидатурой на должность главы местного самоуправления. Я погладила парня по светлым волосам, когда он все же остановился,- Ты такой расстроенный и огорченный. Не унывай, завтра ты будешь дома, у себя на Родине. От мыслей о предстоящей поездке на лице моего любимого застыла блаженная улыбка. Он взмахнул руками и притянул меня к себе,- Дорогая, я покажу тебе Берлин. Все его достопримечательности, места, где я вырос, и уголки природы на окраинах города. - Я всю жизнь мечтала побывать в Берлине!- пролепетала я. - Нет, Жанна, ты будешь там жить! - А я увижу Дахау, Бухенвальд, Освенцим*? - Безусловно,- парень улыбнулся, а я в ответ, но лучезарная улыбка тут же исчезла с моих губ, почему-то вспомнилось стихотворение Галины Плаховой Королевой. Сколько жить доведётся на свете Бывшим узникам концлагерей - Не забыть им ни фабрики смерти, Ни фашистов, что злее зверей! Треблинка, Бухенвальд и Освенцим, Маутхаузен в том же ряду... Кто попал в лапы дьявола, к немцам,- Побывал, в преисподней, в аду. Вся Земля содрогалась от горя, Не щадило зверьё и детей! Пасть чудовищная - крематорий - Что ни день пожирала людей. В этом мире - безумном, ничтожном - На кострах распинают и жгут, И сдирают безжалостно кожу На перчатки - отлично, "зергут"! И душа леденела от страха, Этот ужас вовек не избыть! Сколько брошено жизней на плаху! Разве можно такое забыть?! Всё же узники - сильные духом! И в застенках остались людьми. Пусть погибшим земля будет пухом, Тем, кто выжил - поклон до земли! За отцов, матерей наших, дедов Крик души против всякого зла! За нелёгкую нашу Победу Боль стихами во мне проросла! От этих строк сжималось сердце, оно задело меня до глубины души еще тогда, когда я была нацисткой. Жесткой, холодной, но это стихотворение на секунду растопили лед в моей черствой душе. На минуту, всего лишь на минуту, я задумалась об узниках этих лагерей смерти, голодных, замученных, униженных, умерших, по сути, ни за что. На глазах блеснули слезы-кристаллики, а внутри все сжалось. Все же ничего нет в мире более ужасного, чем война! Проклятая, кровавая! Мне хотелось поделиться мыслями с Клаусом, но он бы не понял. Его предки были чистокровными немцами, они никогда не страдали в лагерях, не кричали от нестерпимой боли на операционных столах, где проводили свои чудовищные опыты, такие как Йозеф Менгеле, Карл Вернер, Зигмунд Рашер и множества других чудовищ, возомнивших себя великими учеными. Ведь они немцы, раса господ! А мы, славяне, всего лишь недолюди, биологический мусор. Да, возможно в моих взглядах есть доля расизма, но я никогда не смогу понять, чем мы, русский народ, хуже арийцев? Пусть мы и любим друг друга, живем счастливой, наполненной романтикой и простой очаровательностью жизнью, но я никогда не смогу доверять Клаусу как себе. Никогда, ибо мой немец другой, не такой как я. Да и о многом просто не хотелось говорить, что-то было настолько личным, таинственным и не могло сорваться с моих уст. Но ариец не догадывался о моих размышлениях, он же не телепат, а только лишь обыкновенный человек. И, несмотря на всю его проницательность и мудрость, не вяжущуюся с юными годами, молодой человек не мог видеть все, что скрыто под слоем из улыбок и пустых слов. Ведь мысли, это единственная составляющая человека, которую он может скрывать всю жизнь, не открывая никому. Приоткрывая завесу тайны лишь тогда, когда она упорно рвется наружу, разрывая на своем пути железные оковы стального безразличия. *** Клаус на минуту вышел из комнаты и вернулся со своим черным портфелем. Он вынул оттуда новенький паспорт с надписью "Deutsche Reich", сам документ был ярко-красного цвета, а внутри него находился белый круг с черной свастикой. Даже на паспортах нацисты старались оставить свой национальный флаг. - Этот документ,- молодой человек взмахнул предметом у самого моего носа,- Принадлежит Амалии Лис. Немке по национальности, родившейся 8-го февраля, 1996-го года в Мюнхене,- мой возлюбленный пролистал страницы паспорта и остановился на фотографии, показав мне. На изображение была я. С серьезным взглядом, немного нахмуренными бровями и сжатыми губами. - И теперь я Амалия? - Да, вот только Амалия на год старше Жанны,- Клаус улыбнулся. - Ничего страшного,- я взмахнула рукой,- Зато теперь мне осталось совсем недолго до совершеннолетия. - Что правда, то правда. - Клаус, у меня к тебе просьба. Ты последний день на своем посту, и ты можешь выполнить одно мое поручение? - Конечно, любимая,- парень вмиг сделался серьезным,- Что ты хочешь? - Пожалуйста, позаботься о том, чтобы один эсэсовец, Янис Петерсон, в кратчайшие сроки получил квартиру. - Хорошо, но откуда ты знаешь этого солдата?- удивленно спросил немец. - Я не знаю его лично, но его супруга близкий для меня человек, да и к тому же, у пары скоро появится ребенок. - Ладно, сейчас этим и займусь,- Клаус поплелся к своему компьютеру и, поработав за ним около десяти минут, вернулся обратно, ко мне. *** Итак, наступило то самое утро, когда я навсегда покидаю свою Россию, где провела всю жизнь. В душе образовалась какая-то пустота от ожидания предстоящей разлуки. Увы, теперь я не Жанна, странная московская девушка, а гражданка великого Четвертого Рейха Амалия Лис. Мне предстоит стать другим человеком с иным менталитетом, моралью и убеждением. Увы, часто приходится не изменять мир, а подстраиваться под сложившуюся ситуацию. Наша квартира опустела, вся мебель уже находилась в новом жилище. А дома остались лишь стены, на которых красовались обои с сусальным золотом и пара картин. После исчезновения домашней утвари гостиная по своим размерам напомнила мне небольшой бальный зал, где можно было бы проводить прекрасные танцевальные вечера. Все же интересно, когда мы с Клаусом улетим, кому будет принадлежать это просторное помещение? Надеюсь, не тому самому оберфюреру Зингеру, ибо такое известие вызовет у моего возлюбленного очередной приступ гнева и злости. А в таком состоянии мой суровый командир вызывает лишь приступ смеха. Я уже надела комфортную одежду для перелета и терпеливо ждала появления Клауса. Парень соизволил прийти лишь за полчаса до посадки нашего частного самолета. Его глаза блестели, на губах застыла прекрасная улыбка, а волосы немца были зачесаны назад и зализаны лаком. Такую прическу он обычно создавал на своей голове только для особых случаев. - Вы готовы, мадам?- спросил молодой человек. - Всегда готова!- ответила я, приставив правую руку к голове, словно пионер, мой возлюбленный лишь ухмыльнулся. Мы зашли в стеклянный лифт, где Клаус впервые нажал кнопку "21". Двадцать первый этаж оказался чем-то вроде чердака. С кучей старых документов и забытых вещей. Посередине располагалась лестница, ведущая на крышу с уже открытым люком. Блондин помог мне выбраться наружу и уже через пару секунд оказался рядом. Перед нами был миниатюрный, человек на десять, белый самолет, естественно, со свастикой на корпусе. Я оглядела пейзаж, открывающийся с крыши. Люди на улицах были едва различимы, автомобили стали крошечными, а кругом была видна лишь зелень газона. - Клаус,- прошептала я на ушко любимому,- Я должна тебе признаться, что боюсь летать на самолетах,- произнесла я, уже поднимаясь по трапу, только сейчас, покончив со своими размышлениями, я осознала, что меня охватил детский страх. Молодой человек засмеялся,- Не бойся, самолеты падают очень редко, да и чаще всего из-за своей неисправности, а папин личный самолет, который он любезно мне предоставил, был тщательно проверен, прежде чем перейти в эксплуатацию. Слова Клауса придавали мне силы, чтобы побороть фобию. Но все равно, ладони потели, а глаза бегали из стороны в сторону, ища защиты у невидимого героя. Я немного отвлеклась от мыслей, медленно пожирающих мой напряженный мозг. Самолет фюрера, безусловно, должен быть роскошен. Шесть кресел из белой кожи, на четырех из которых гордо восседали эсэсовцы. Вместо обычных иллюминаторов в салоне были огромные, продолговатые окна, через которые можно было сполна любоваться видом на облака. У входа в кабину пилота стояли две миловидные стюардессы в элегантной черной форме. Мой молодой человек обвел девушек долгим восторженным взглядом. Ревностью овладела мною, и я дернула немца за рукав, на секунду забыв о своих переживаниях. Тот покорно опустил глаза, осознав свой проступок, выражая истинное раскаяние. Но уже через минуту инцидент был благополучно забыт. Мы с Клаусом устроились на двух передних сидениях. Мое тело все еще пронизывала дрожь, и парень обнял меня за плечи, пытаясь успокоить свою возлюбленную. И вот, небольшой летательный аппарат начал набирать скорость. Обширные пространства крыши штаба позволяли взять на себя роль взлетной полосы, да и мастерство пилотов, конечно, сыграло важную роль в том, что мы успешно взлетели. Я бросила взгляд на пейзаж, видневшийся из окна. Чем больше была высота, тем меньше становились здания и сооружения Москвы. Вскоре все заполонили облака. Такие красивые, белоснежные. Я залюбовалась видом, забыв обо всем, о страхе перед полетом, поездке на чужбину, да и вообще о присутствии своего немца. Было лишь небо, чистое, прекрасное... Оно завораживало меня, манило. Но мои веки начали тяжелеть, взгляд стал затуманиваться, и я сама не заметила, как погрузилась в сон. Мне виделись лица, множество лиц. Все они мелькали, словно старая кинопленка. Мой возлюбленный, фюрер, Эдуард, Надя, мама, папа, одноклассники и совсем незнакомые мне люди, возможно, я видела их раньше, кто знает. Странный сон, будто бы вся жизнь пролетела перед глазами, вернее ее составляющие, толпа, которая, безусловно, повлияла на нее или вскоре повлияет? Наверное, это сновидение как предзнаменование перед началом новой жизни. Внезапно лица начали исчезать, а на смену им пришла темнота, до моих ушей вдруг дошел голос Клауса. - Дорогая, вставай. Мы почти прилетели, мы уже в Германии. Я распахнула свои глаза. Надо мной нависал мой молодой человек, его губы застыли в заботливой улыбке,- Страх исчез?- спросил он. - Лопнул, как воздушный шар,- ответила я, засмеявшись,- Надвигающаяся атмосфера Берлина придала мне смелости. В иллюминаторе показался крупный город. Самолет пошел на снижение. Теперь я отчетливо различала все объекты, находящиеся под нами. Богатые фасады старинных зданий, а также современные высотки, парки и длинная река, должно быть Шпрее. - Вот это и есть мой родной край, Амалия,- прошептал Клаус. - Амалия?- удивленно спросила я. - Да, ведь мы же в Берлине! Мы подлетели к огромному аэропорту, заполненному морем различных летательных аппаратов всех мастей и цветов. - Тегель,- произнес мой немец,- Самый крупный аэропорт Берлина. Я почувствовала резкий толчок, самолет коснулся земли. Все дружно захлопали летчикам за комфортный полет и удачное приземление. Я, с грустью, встала с мягкого кресла и вместе с Клаусом покинула самолет. На улице царила жара, солнце слепило глаза, а зной обжигал кожу. Неподалеку от нас располагался очередной Мерседес. "Должно быть за нами"- мелькнуло у меня в голове. И действительно, немец подвел меня к машине и, вежливо открыв дверь, посадил меня в автомобиль. *** Во время долгой поездки я, изумленными глазами, созерцала Шпрее, Бранденбургские ворота, Берлинский собор, оперный театр, величественный Рейхстаг, Новую национальную галерею, Берлинскую филармонию, зоопарк, музей Боде. Новые, недавно отстроенные здания в стиле неоклассицизм, как в Третьем Рейхе. Казалось, мы объехали весь Берлин. А Клаус все говорил и говорил, повествуя о каждом уголке, кафетерии и памятники, попутно рассказывая истории из своей жизни, связанные с этими местами. Я искренне смеялась. Ах, сколько же раз мой возлюбленный попадал в нелепые ситуации, находил на свою голову захватывающие приключения. Уже вечерело, когда мы, наконец, приблизились к району, целиком состоящему из роскошных частных домов. "Неужели я буду жить в одном из них?"- мечтательно произнесла я, лишь губами. Вскоре, водитель остановился у двухэтажной виллы в итальянском стиле. - Здесь, дорогая, мы теперь и будем жить,- произнес Клаус по-немецки. Когда молодой человек открыл калитку, я оглядела великолепный дом и участок, прилежащий к нему. Аккуратный газон, обширный бассейн, расположенный справа от меня. Внутреннее убранство виллы оказалось не менее красивым. Барокко нашей квартиры сменилось на модерн. Винтовая лестница, плазменный телевизор, скульптуры современного искусства, абстрактные фигуры на картинах. Новый интерьер выглядел более органичным, да и в глазах не рябило. - И как тебе здесь?- спросил Клаус, опять же на родном языке. - Это великолепно!- пролепетала я на немецком. - У тебя такой очаровательный акцент,- возлюбленный улыбнулся,- Но все же его нужно устранить,- парень прижал меня к себе,- Я безумно устал, пойдем-ка в спальню. И мы отправились на второй этаж. На втором этажа располагались две спальных комнаты, кабинет, а так же бильярдная. Я вошла в комнату, широкая кровать с балдахином, письменный стол и большой аквариум с рыбами, от золотых до сомов. - Теперь у нас есть домашние любимцы,- улыбнулся Клаус, указывая на рыб. Насладившись интересным зрелищем, я улеглась на кровать. Усталость сразила и меня. Двухчасовой перелет и автомобильная экскурсия выжали из моей плоти все жизненные соки. Немец обнял меня, накрыв одеялом. - Завтра утром нас посетит фюрер,- сказал молодой человек. - Когда ты успел с ним договориться о встрече? - Позвонил вчера и сказал, что познакомлю его со своей девушкой. Отец сразу же засыпал меня вопросами, но я ответил, что он узнает подробности лишь при знакомстве. - Ты расскажешь ему вправду?- задала волнующий вопрос я. - Да, конечно, я не смогу соврать ему, ведь он мой папа. Да и обмануть его просто невозможно, его проницательные глаза и глубокий голос не дадут поведать ему ложь. - Как думаешь, что он скажет по поводу меня? - Я не знаю, действительно, не знаю,- немец схватился руками за голову,- Наверняка ему это не понравится, но я уверен, что ты обязательно произведешь на него отличное впечатление, по крайней мере, надеюсь на это. Но не волнуйся, чтобы он не сказал, мы все равно будем вместе, несмотря ни на что. - Это радует,- я улыбнулась,- Уже десять, спокойной ночи, Клаус. - Стоп,- молодой человек удивленно округлил глаза,- Так не пойдет,- Клаус навис надо мной,- Это будет наша первая ночь в Берлине,- с жаром прошептал он, и со стоном впился в мои влажные губы... * Самые известные концентрационные лагеря.