Обреченные

      Вы можете представить ненависть в красках? У многих это чувство, эта горечь, удушье слюной и гневом вызывают ассоциацию с оттенками черного, серого — цвет смерти и злости. Кто-то ненавидя человека, видит пустоту, сплошное полотно небытия — соответственно, белый. Возможно, кому-то ненависть видится коричневой — оттенком гнилой плоти, что разлагает тебя изнутри, заставляя все больше погружаться в собственные умыслы и чувства. Карог же видел красный — цвет крови врага, цвет победы над ним, но как ни странно красный ассоциировался у него и с абсолютно противоположным чувством, которому, увы, не место на войне. Сегодня красным залился весь горизонт.       Всем битвы представляются зрелищными: крики, возгласы, такой разный спектр громких звуков, начиная от лязга железа и заканчивая всплеском фонтанирующей крови, на деле же все происходит в какой-то тишине. Собственные мысли оглушают настолько, что ничего иного больше и не слышно: ни криков товарищей, старающихся предупредить об опасности, ни разъяренного воя врага, что бросается грудью на острие меча, ни даже собственных шагов. А жаль, что шагов не слышно, иначе бы Вирм тотчас остановился и прислушался бы, тогда бы осознал, что шагает в сторону верной гибели. Несмотря на подтрунивания со стороны Эурума Балта, молодой воин достаточно хорошо сражался, пускай ему и пророчили отсеченную голову, набитую знаниями. На четвертый месяц нескончаемых битв, имея отсеченный палец на левой руке, множество мозолей от рукоятей меча и высоких сапог, Вирм и сам научился пускать нелестные комментарии касательно соотрядников.       — Окреп мальчишка, — сетовал поседевший и малость ссутулившийся Эурум, когда в его адрес прозвучало что-то вроде «у тебя хруст собственных костей заглушает тот, что принадлежит костям врагов под твоими ногами». — Складно стелишь, складно. Может, и выйдет из тебя что-то достойное.       Раннее Вирм бы изо всех сил старался бы скрыть гордость, чтобы его не засмеяли, но тот наивный мальчишка остался давно забытым периодом — где-то за Зеленой рекой. Тот крепкотелый воин, что гнал проказу в место ее возникновения, не сумел себя сдержать:       — Может не выйдет, да ты старик этого уже не застанешь. — Изменился даже голос юноши, ведь некогда он был звонким, наивным, малость дрожащим, сейчас же резко погрубел, стал более тихим, спокойным, отрешенным. Слишком много смертей мальчик лицезрел, прежде чем назвать себя мужчиной, прежде считать себя таковым и перестать слышать упреки в юности и неопытности.       — Мальчишка, остр ты на язык стал, гляди, как бы тебе его не отрезали. — Эуруму все не сиделось на месте, все хотелось раззадорить собеседника, вопреки явному не расположению духа.       В каком-то смысле, в Вирме зрелый воин видел своего приемника, да и чего греха таить, за все походы, сражения и битвы между ними укрепилась некая негласная, некровная, но родственная связь. Мальчонку Балт обучил многому, начиная с того, как правильно держать боевой топор, коим Вирм сейчас и рубил головы горцам, и заканчивая тем, как правильно настаивать «Рев Севера» — самая крепкая выпивка для самый стойких и отчаянных воинов. Сыновей у Эурума никогда не было, да и вряд ли предвидятся, возраст уже не тот, пускай он и говорит всем, что по его венам течет молодая горячая кровь, а Вирм отца потерял еще в младенчестве, воспитывался матерью, нуждался в мужском наставлении, совете, да и в одобрении, чего скрывать. Несмотря на все издевки, колкие замечания и насмешки Эурум был хорошим наставником, понимающим, чувствующим, хотя и своеобразным. В какой-то мере он был даже рад, что хоть часть его опыта передалась молодому Вирму — не пропадать же добру, опыту, накопленному годами. И раз уж его девчушки, его маленькие гордости, отрады, в которых он души не чаял не способны воспользоваться отцовскими военными наставлениями, то пускай хоть этот мальчуган, такой чрезмерно смышленый, будет рад использовать приемы и захваты когда-нибудь почившего Эурума Балта, пускай тоже примет его роль, станет легендарным воином и ворчливым стариком.       — Не трать силы на языки, руби головы. — Огрызнулся новоиспеченный Майлс. Подумать только, такой завидный титул. Казалось бы, еще в землях Эурум Балт упрекнул мальчишку, мол, в его годы он уже был Майлсом, а сейчас Вирм и сам им стал. Стал гордостью для матери, для младшей сестренки, которая так ждет его, бесчисленное количество раз взбираясь на самое высокое дерево, и выглядывая старшего брата, защитника, лучшего друга где-то там вдалеке.       Помниться, именно он учил ее лазать по деревьям, тщательно страхуя снизу, если вдруг малышка соскользнет с ветки и полетит вниз. Мира не была его родной сестрой, да и если честно, в родстве они вовсе не состояли, ведь, как, уже было сказано, отец Майлса ушел из жизни еще, когда мальчишке не стукнуло двух весен. Да и видно было по девчушке — не северянка она, нет у рыжих волос, веснушек и кристальных голубых глаз корней на севере.       Лет в одиннадцать ему поручили разгружать прибывшее с похода на Герант судно, сопровождать домой в качестве оруженосца Эурума Балта. Каково же было удивление мальчишки, меж ящиков с оружием в кладовой, вот так внезапно отыскать чумазую, перепачканную пылью и грязью девчонку, лет так трех-четырех, перепуганную до смерти и замерзшую. Оставлять ее там было нельзя, погибла бы, а домой отправлять бессмысленно, ведь от хорошей жизни на корабле не сбегают в три года. Благо у матери Вирма было большое и любящее сердце, в котором нашлось место и для совершенно чужого ребенка, который позже станет совсем таким же родным и близким, как и кровный сын. Их неполная и не совсем правильная семья была вполне счастливой. Вирм был очень любящим братом, хорошим сыном, настоящей опорой. Должно быть, таким его помнят и ждут.       Вирм хотел домой. Сначала. Это казалось безумным, все то, что происходит, казалось, бесконечным, угнетающим, до тошноты надоевшим, пускай ему, как и остальным, присуща воинственность, отвага и он не узнавал себя. Еще отъезжая от Замка-на-Костях, еще покидая Гросфельд, его внезапно охватило неведомое доселе чувство страха, будто что-то пыталось остановить его, удержать на родине, будто какое-то чутье подсказывало, что покинь он родные земли — случится что-то ужасное, непоправимое, несовместимое с жизнью. Чутье никогда не обманет охотника? Возможно, но разве можно остаться в стороне, безучастным, когда союзникам на бумаге нужна помощь? Да и в строю его не поймут, в особенности те, с кем он сражается в главной декаде. Раньше ему не доводилось принимать участие в этом составе, но раз его выделили среди остальных, то подвести ни архигоса, ни декаду, ни тем более наставника нельзя. Иногда к чутью следует прислушиваться, ведь просто так оно никогда не обостряется.       — Стал Майлсом, так теперь других учишь? Похвально. — Заметил Эурум, в который раз гордясь совершенно правильной стойкой молодого воина. Это была его заслуга, он научил, натренировал, указал на недостаток в виде не слишком выраженной силе в ногах, от чего юного Вирма раньше можно было бы запросто столкнуть и заколоть или зарубить уже на земле. Сейчас было буквально не к чему придраться, он стоял твердо словно крепость, несокрушимая, непоколебимая. Только вот из-за постоянного страха оказать под ногами врага, молодой Майлс слишком часто подставлялся сзади. Да, в спину бьет только трус, но как когда-то молвил Белатор — это хорошая отговорка для поверженного.       — В твоем возрасте, учиться чему-либо поздно. — Выбросил через плечо Вирм, попутно отражая атаку топора, что был нацелен прямиком в его переносицу. Западный воин, не ожидавший такого сопротивления всего лишь на миг потерял контроль над ситуаций, но тут же как следует отвел руку для большего замаха, однако тем самым обнажил область живота, куда впоследствии Майлс и засадил лезвием своего боевого топора. Горец истошно взвыл, затем упал на колени, на землю, которую окропила его собственная кровь, хлынувшая из глубочайшей раны единым потоком. Вирм без жалости нанес второй удар — вертикальный прямиком по макушке, что в комбинации привело к мгновенной смерти. Не каждый переживет раздробление теменной кости и повреждение соответствующей доли мозга. — Даже сдохнуть тихо не можете. — Воину некогда было рассуждать о столь громкой смерти или же вести подсчет, одним больше, одним меньше — впереди еще сотни.       — Да я на ногах стою не хуже тебя, а мечом владею в разы лучше. — Возмущенно выбросил Балт, вонзая меч в область щитовидного хряща горца, что сошелся с ним в посмертной схватке.       — У меня топор и мы не соревнуемся. — Строго заявил еще некогда бестолковый, наивный мальчишка.       Эурум лишь на мгновение взглянул на «ученика» и ужаснулся: что же с ним стало? У мальчишки в глазах погасло пламя, ни единой эмоции, и даже жажды убивать врагов не наблюдается, лишь четкая программа, засевшая в его голове: замахнуться — ударить — вытащить лезвие — развернуться — снова замахнуться. Вирм сражался складно, умело, но какую цену он заплатил за такое мастерство? Потерял себя? От чего же? Смерти он видел, даже в большом количестве, ел достаточно, чтобы выжить, выстоять, на самочувствие не жаловался, в целом кроме пальца ничего и не терял, от чего же тогда больше не похож на человека с чувствами и потребностями? Перед кем он храбрится? Перед кем строит из себя скалу? Нет ли в этом вины наставника? Быть может, юноша очерствел от того, что его постоянно поднимали на смех, задирали? Так нет же, он сам всегда острил, мол, на колкость колкостью, осознавал, что это не более чем дружеский спор, раззадоривание. От размышлений Балта отвлекла неистовая боль, резкий удар, после чего левая лодыжка начала неметь, заставляя его упасть на землю — допустить главную ошибку. Считалось, что если воин оказался на земле, сегодня же будет «под землей», но в случае с северными воинами — сожжен на погребальном костре.       — Не сдох. — Горько усмехнулся Балт, пытаясь сохранять самообладание, вопреки боли. Удар был нанесен топором того самого горца, истекающего кровью подле него. Видать пробитая гортань была какое-то время совместима с жизнью. И это времени рыжему выродку хватило, чтобы собрать все силы в кулак и швырнуть топор прямиком в ноги Эуруму. Славная месть. Балт с горечью засмеялся, но закончил начатое — добил эту грязь, что так не хотела покидать этот бренный мир.       Он огляделся по сторонам — жизнь кипела во всех красе, повсюду крики, лязг металла, падающие трупы, отрубленные головы, конечности, лужи крови, и как не странно, Эурум понимал, что его положение явно не среди тех, кто гордо держит меч и твердо стоит на обеих ногах. Ясно одно, нужно подвязаться и вставать, но в то же время нельзя дать добить себя, иначе он окончательно окажется среди трупов и мусора. Пульс заглушал все, на счету каждое мгновение, но перебороть следует все ощущения — боль, дрожащие от волнения руки и страх умереть. Справедливости ради, Балт был зрелым и опытным, а такие славились тем, что у них напрочь отсутствовал страх и волнение, но боль, увы, присуща всему живому. Одно он знал точно — домой он вернется, его любимые женщины с нетерпением, и даже если придется лишиться ноги, он все равно обязан вернуться к ним живым, не совсем невредимым, но все же живым. Резко смыкнув штанину, Эурум буквально вырвал приличный кусок ткани, а затем крепко обвязал им поврежденную ногу и потуже завязал, чтобы не терять больше крови, чем предназначено.       Справа послышался воинственный крик и Балт осознал, что времени встать или хотя бы выставить меч, чтобы отразить атаку или хотя бы просто не дать кому-то нанести еще больше увечий. Но даже находясь в таком безвыходном положении, Балт знал, он не умрет. Не здесь. Его смерть будет в кругу семьи, когда ему исполнится лет так восемьдесят и он в последний раз поцелует свою любимую жену, скажет ей, как она прекрасна, затем поцелует в лоб каждую дочурку, подержит на руках внуков, выпьет стакан собственной настойки, и лишь после этого может умирать.       Рыжебородый горец бежал на него слишком быстро, но Балт не мог позволить ему совершить задуманное. Этот боевой молот не для него — не его голову он намеревается размозжить, его голова слишком пуста, как он отшутился бы. И даже если старуха смерть всерьез нацелена, ей придется остаться ни с чем. Черта с два ей, а не получение легендарного Эурума в лапы. Внезапно мерзкая гримаса ярости и безумия на лице западного воина сменилась недоумением: всего на мгновение широкие неопрятные рыжие брови вскинулись вверх, а рот разочаровано приоткрылся, обнажая гнилые от дурного курева зубы. Рыжеволосый упал, словно поскользнулся на гладком участке льда или на хлюпающей грязи или кто-то вовсе в мгновение ока вырыл перед его ногами яму, не позволяя нанести смертоносный удар. Эурум не знал, какое чувство испытал раннее — удивление или триумф, облегчение или потрясение. Он был прав. У судьбы на него слишком много планов, как у него на свою судьбу. Опытный воин не сразу заприметил, что горец упал как-то вбок, словно его снесло в сторону чем-то или кем-то. Не заметил он и кровяную лужу, растекающуюся по истоптанной траве. Казалось, в этот миг он напрочь ослеп, лишился глаз, словно черные вороны выклевали их под палящим солнцем. Видил северянин лишь одно — протянутую руку, перемотанную грязной черной тряпкой в месте, где должен быть безымянный палец.       — Голову ты всякой чушью не забивал, однако тебя-то едва не обезглавили, старый ты дурак. — Без спеси и едкой злобы молвил Вирм, малость помрачневший и запыхавшийся, однако нашедший в себе силы спасти чужую жизнь и протянуть руку. Молодой воин знал, что Эурум вряд ли поймет сказанную им колкость, ведь вероятно совершенно не помнит о чем говорил вчера, и уж тем более год назад на корабле.       — Малец, да ты же… — Балт не мог найти подходящих слов от восторженности и еще не отступившего страха перед верной гибелью. Ученик превзошел мастера. — Ты же…       — Спас твою шкуру. Неужто и речь родную забыл? — Вирм склонился, чтобы помочь опытному Эуруму подняться на ноги, при этом даже не подозревая о том, что совершает самую главную ошибку в своей жизни. Последнюю ошибку. Роковую.       — Язык у тебя, юный Майлс, длинноват, но не длиннее меча. — Пробурчал, посмеиваясь, мужчина, вцепившись в предплечье молодого воина, дабы встать. Он не мог поверить, что злобная старуха в черном, что пришла по его душу, осталась ни с чем. — В долгу я у тебя, малец, в посмертном… — Он не успел договорить, да даже встать на ноги, как внезапно молодой Майлс, новоиспеченный герой, перестал тянуть его на себя, а лицо Эурума как легким весенним дождем окропило кровью.       Эурум не знал, что случилось раньше: пропала ухмылка с лица юного воина, показалось острие окровавленного меча из его живота, освободившее требуху, или до его полуседой головы дошло осознание, что старуха смерть все же никуда не отступила. Жадная тварь, которая всегда будет сыта. Вирм осознал слишком поздно: в спину бьют только предатели и трусы, но их — пруд пруди. Лезвие обратно спряталось в его брюхо, а затем и вовсе высвободилось из плоти Майлса. За его могучей, едва только окрепшей спиной показалась мерзкая голова с рыжей бородой и ртом с гнилыми зубами. Из последних сил, на последнем выдохе Вирм сипло захохотал, по инерции схватившись за живот, за рану с рваными краями, откуда широким водопадом лилась кровь, а затем пошатнувшись, упал на опытного товарища. Тот устоял, удержал того, кого буквально нарек своим сыном.       — Малец… — Балта будто самого пронзили насквозь, сожгли заживо, отсекли обе руки или окатили расплавленным железом в кузне. Он был в ужасе, в растерянности, в подступающем к грудине горе. — Верд… нет, Вирм. Вирм! — Мужчина подхватил юношу под рукой, стараясь бережно, дабы не причинить еще больше боли, усадить раненого на землю. Багряно-красную землю. И почему-то мир вокруг перестал кричать и рваться по швам. — Вирм. — Повторял мужчина, словно в бреду, уже не срываясь на крик, а может это от оглушения даже собственный голос стал беззвучным.       — Хоть что-то ты помнишь. — Усмехнулся молодой воин, растеряв всю приобретенную на этой войне спесь и напускную серьезность. Умирал не Майлс, не герой который спас жизнь опытному товарищу, отважно сражался за север и юг. Умирал мальчишка Вирм, что мечтательно смотрел на звезды, смущался взглядов молодых девиц в пышных платьях, желала научиться читать. — Ты был не прав — ничего не забывается, от того может, что голова моя на плечах… — Последнее слово прозвучало смазано, от того что что сказано оно было сквозь захлебывание кровью. — Вот и погиб я в здравом уме и с хорошей памятью… Помнишь, Балт? — Из усмехающегося рта побежала струйка крови, но даже вопреки этому лицо его осталось светлым, лучезарным. Эурум вспомнил.       «— Будешь забивать голову такой чушью — тебя обезглавят на первом же сражении.       — За то, я погибну в здравом уме и с хорошей памятью. — В тон ему ответил молодой воин.       — Ну и кому ты мёртвый со здравым умом будешь нужен? — Скептически поинтересовался мужчина. Какой же странный сейчас пошел молодняк. — Отсеченная голова ничего не помнит.»       — Помню, сынок. — Умел бы воин плакать, разразился бы слезами и громким воплем скорби, но он лишь на мгновение прикрыл глаза, дабы не учиться этому. Он не чувствовал вины за то, что смерть переключилась именно с него на Вирма, он корил себя лишь за то, что не научил приемника не выставлять спину в уязвимость. Ему было горько, до кома в горле. Погиб не просто товарищ, не просто юнец, который только начал жить. Погиб тот, кому он косвенно заменил отца, кого учил, тренировал, дразнил, чтобы развить мужество и стойкость. — Я позабочусь, чтоб напоследок ты увидел свои чертовы звезды. — Эурум взглянул на парнишку. Глаза его были пустыми, тело обмякло, но лицо так и застыло в ухмылке, должно быть он его так и не услышал. Воин в последний раз сжал мозолистую ладонь, окровавленную, обмотанную тряпкой из-за недавней потери пальца, а затем, превозмогая боль, встал на ноги. Он перестал чувствовать абсолютно все. Может поэтому с торчащей малоберцовой костью он даже смог бежать и сражаться оставшиеся полдня, едва лишь прихрамывая.

***

      — Да хоть отрежь мне ее к бесовой матери, я не буду отлеживаться! Мне жизнь на что вернули? Чтобы я остатки дней вот так вот лежал? Каменюкой? — Истошно горланил Эурум, когда поздней ночью при подсчете падших и раненых, Карог приказал отбросить его в глубокий тыл, чтобы тот пребывал на лечении. — Я пятьдесят лет бился и еще столько же биться буду! — Балт все еще не мог эмоционально окрепнуть после потери не самого чужого человека, а потому путал года, лукавил, забывался. Все же в его возрасте каждое эмоциональное потрясение особо влияет на состояние нервной системы. Нога хоть и болела адски, до застоя крови в жилах и до скрежета зубов, но сердце, покалывало сильнее.       Он был прав, как никогда, ногу можно и оттяпать, если рана нагноится, а сердце вырвать не получится, чтобы больше не болело. Ему не полегчало, ни когда он собственноручно обезглавил труса, нанесшего удар в спину юного Майлса, ни когда убил еще парочку рыжебородых ублюдков, ни с наступлением ночи, когда западных псевдовоинов они в этой местности перебили окончательно. Карог готов был хоть завтра же на рассвете выдвигаться навстречу врагу, поджидающего его недалеко за горой Аспер, но прекрасно понимал, что воинам следует дать отдохнуть.       Как результат его беспощадного к самому себе режима боя — серьезное ранение правого глаза. Чудо, что он его не лишился, но на восстановление день-два необходимы. Потом путь лежит в гору и в гору. В целом, чем ближе к западу, тем более неровная и возвышенная местность. Аленд был самым западным городом Калорфорна, но Гаудем, чьи земли стали пристанью для кораблей и войска оккупантов, был расположен не так уж и далеко, а потому равнины и переходили в холмы и горы, создавая небольшие трудности. Однако северяне ничуть не отчаивались. Осталось зачистить не так уж и много земель, и это безрассудное вторжение будет закончить. Карог намеревался также отвоевать остров Диспут, дабы получить полный контроль над одноименным проливом, ведь это дало бы возможность показать западу, что и их земли могут быть захвачены. Это серьезная угроза, которая заставит правителя Геранта подписать акт о капитуляции. Война будет закончена в ближайший месяц, это несомненно и они наконец-то вернутся домой.       — Будешь скакать с перебитой костью — полежишь горстью пепла в руках у своей жены и детей. — Хмуро отозвался Белатор, не показывающий усталость и смуту. Все же ему было необходимо вправить мозги старшему воину, что так намеревался оправиться в погребальный костер вслед за погибшим Майлсом. Карог ничуть не легче переживал утрату товарища, пускай и не показывал того. Мужчина ненавидел, когда погибали те, кто только начал жить и дышать полной грудью — но война, есть война. Смерть на ней особенно жадная и голодная, старается отхватить побольше пищи и полакомиться даже юными душами. Белатор покосился на изрубленную конечность Эурума, обмотанную тряпкой наспех. Кровь до сих пор не запеклась — видать, возраст дает о себе знать. — А ноги ты верно и так лишишься. Здесь тебя так как надо не подлатают. Да и скакать с костью наружу не следовало.       — На кой черт мальчишка тогда погиб из-за меня, если я буду либо бесполезным калекой, либо пеплом. — Взвыл Эурум, то ли на вождя севера, то ли на самого себя, то ли на весь мир вокруг. Казалось, мужчина плавно теряет рассудок, а безумцам на поле битвы тем более не место. Белатору было необходимо привести его в чувства и заставить думать трезво и здраво.       — Не из-за тебя. За тебя. За нас всех и за север. — Проговорил Белатор не без гордости и восторженности. — Хочешь отблагодарить Вирма за спасение? — он взглянул на мужчину с вызовом и укором, будто давал приказ, принуждал повиноваться. — Ну так не сдохни и вернись к семье, пускай не целым, но хотя бы живым.       — Моя жена ждет воина, а не калеку! — Гаркнул мужчина, пытаясь вскочить и кинуться на Белатора с кулаками, чтобы куда-то слить свой гнев и хотя немного освободиться от удушья скорби и ненависти. Он не смог даже встать.То ли боль сковала его, то ли осознание беспомощности, то ли тоска — слишком много на данный момент факторов делали его слабым. Мужчины не любят быть слабыми, а северяне рубят слабость, будто ветхий сухой дуб, а затем выскабливают ее корни, чтобы не выросла снова. Балт был слишком зол, чтобы принять свое положение и заткнуться.       — Значит в пути отрастишь новую ногу. — Недовольно и устало вздохнул Белатор, не желая больше тратить время на этот бесполезный разговор — перебесится и успокоится наконец-то. Он как архигос должен думать прежде всего о стратегии, работы и так по горло, а если рассеивать себя на каждого умалишенного и утратившего себя — ничего не останется. — Грег, — обратился он к еще одному воину из главной декады, — в повозку его, и в Правый Гросфельд. А чтоб не зря туда катился, собери с каждого желающего воина из нашего города письмо домой и отправь вместе с ним. — Далеко не каждый воин был обучен грамоте, будет чудо, если хотя бы с десяток писем наберется.       — Архигос, письма может-то и будут, но ведь читать их некому. В Гросфельде практически никто не обучен. — Напомнил Грег, поравнявшись с грозным Белатором, мышление которого в очередной раз дало сбой в силу усталости. Так нельзя, надо бы собраться и продолжить орудовать не только мечом. Хотя Карог и видел, как южане, с которыми они сражаются бок о бок пытаются обучить союзников письму и чтению в свободное время, он понимал, что на севере письма прочесть могут лишь маленькая принцесса и ее близкая душа, что собственно и натолкнуло на мысль.       — Значит письма доставить лично в руки принцессе Валоре, она соберет всех и зачитает письма. — Белатору не хотелось нагружать свою миниатюрную и хрупкую женщину работой, однако на данный момент лишь она могла помочь в этом, да и такое мероприятие явно сблизит ее с северным народом. — И да, напомни, чтоб по возвращению домой мы с женой обсудили, как сделать так, чтобы обучить как можно больше людей письму и чтению в кратчайшие сроки. — Карог не постеснялся сказать, что готов спросить совета у южанки, пускай весь чертов мир знает, что его женщина не только непозволительно прекрасна, но еще и умна как никто другой.       — Я тебе не северная пташка, которую ты отошлешь с письмишком в клюве. — Огрызнулся Эурум Балт, не терпевший прежде такого отношения к своей персоне. Он не ведал, что говорит, уж слишком его потрясло происшедшее сегодня, он нуждался в выплескиванию эмоций и злости. Прескверная была идея, в качестве мишени для отпускания души выбрать именно Белатора Карога, который и так был взбешен и потерей товарища, и болью от ранения, и этой неприятнейшей беседой. В следующий миг скулу Эурума пронзил неслабый удар, который был нанесен не с целью принесения боли, а скорее с намерением вразумить.       — Да я бы все отдал хотя бы за один день рядом с женой! — Прорычал Карог, глаза которого налились свирепостью и яростью, а правый еще и кровью в придачу. — Она меня ждет любым. — Архигос схватил Балта за шиворот и со злостью приподнял, будто желая развязать драку. — Приеду без рук и ног — она мне будет рада, лишь бы живой. И тебя ждут так же жадно! И каждого из присутствующих, как живых так и мертвых! А ты, дурак, нос воротишь? — Карог грубо встряхнул мужчину, который дар речи потерял от его слов и на мгновение призадумался. — За женой не соскучился? За детьми? За севером, гори ты в проклятом пламени? -Он не прекращал трясти раненного Эурума, пытаясь выбить из его головы все назойливую дрянь, мешающую нормально соображать. — На рассвете же выезжает с письмами в зубах, и если хоть одно просрешь — я тебя заживо сожгу! Уяснил?       — Да, архигос севера. — Смиренно и осознанно промолвил Эурум. Не ясно, что именно пробило панцирь из скорби и пробралось в самый мозг — страх быть побитым лично Белатором Карогом или же его точные и правдивые слова. Как бы там не было — молодой воин сумел достучаться.       — Ногу вторую береги. — Презрительно процедил сквозь зубы Карог, после чего небрежно отбросил его вниз. — Да, бумагу и перо можно раздобыть у южан на правом фланге. И мне заодно возьмете. Я скоро вернусь. — Он повернулся и зашагал прочь, чтобы прийти в себя и разобраться уже со своими мыслями.       Карог зашагал туда, где виднелись верхушки сосен, некая небольшая посадка, где можно было укрыться от всего и поразмыслить над жизнью, над дальнейшим ходом сражения. Белатор уже научился планировать каждую свободную минуту, давать себе временные рамки, воздвигать цели. Раньше он подобным не занимался, не было необходимости, да и главенство нес на плечах не он, а сейчас именно ему приходиться все под своим контролем и самостоятельно руководить и отвечать за каждого воина. Сперва он будет усядется и сделает пару глубоких вдохов, это прогонит каждую негативную эмоцию — так его научил один достаточно смышленый южанин в доспехах, с белой лошадью на гербе, который назвался племянником короля Мортема. Сражался он даже не слишком паршиво, а потому к его совету архигос не отказался прислушаться. Затем мужчина был обязан перевязать рану, проходящую от брови до середины щеки, ведь ночью нет надобности иметь полный обзор. После Карог очистит меч от крови падших захватчиков, которых он уже потерял счет, а если бы и вел, то верно стал бы Белатором второй раз. Затем он разложит карту запада Калорфорна, которую ему удалось приобрести у лорда Бертона — мужа сестры Валора. Стратег он знатный, знает каждый периметр юга, да и очень помог спланировать сражение у Эмеральдовой долины, но вот сражается отвратительно. Каждый хорош в своем, пришлось с этим осознанием смириться. Помучается над картой, посмотрит, как и где лучше пробираться через горы. Затем вернется к своим воинам, произнесет прощальную речь перед зажжением погребальных костров, простится с погибшими товарищами, а оставшееся время до самого сна будет думать о любимой принцессе, прикосновений и тепла которой так не хватает. Карог не успел погрузиться в мысли, а потому отчетливо услышал шуршание листвы где-то слева. Он словно хищник, слышит и чует все, даже изменение потока воздуха. Схватившись за рукоятку меча, он резко обернулся, уже готовый вытащить меч и добить тех, кто затаился среди деревьев.       — Тьфу, проклятье. — Возмутился мужчина, раздраженно и разочарованно сплюнув на землю. — Ты-то чего не с остальными? Иди, скоро харчи подвезут, а нам послезавтра в горы выдвигаться, есть надо много, путь тяжелый.       — Нет в этом надобности, Белатор Карог. Я в этот путь уже не отправлюсь. — Прохрипел Рут, однако улыбнулся не так-ка раньше. Он был раздосадован, отчасти сломлен, сидел, устало опираясь спиной на могучую ель, укутавшись в меховую накидку, будто в такую лютую жару ему все ветра севера в шею задували.       — Что так? Суставы не те, чтобы по горам лазить или ты дезертировать решил? — Хмуро поинтересовался не спавший трое суток от постоянного планирования и битв мужчина, подходя ближе к конюху.       — Видишь ли, архигос, — Рут резко, насколько это позволяли оставшиеся силы, откинул накидку и обнажил торчащую стрелу в грудине и обрубок вместо левой руки, на котором кровь уже стала черной, от того и озноб и желание спрятаться в чаще, — окончился мой путь. Я теперь ни в горы, ни в конюшню — никуда.       — Проклятье… — Огорченно и одновременно разочарованно, прошептал Карог, однако его тихая ругань все же была расслышана. — Пойдем, сделаем, что сможем. Я помогу. — Карог склонился, чтобы подхватить раненного конюха под рукой и довести до южного лекаря в лагере, который перевязал за сегодня множество раненных. — Врачеватель у южан толковый, только что при мне кость Балту вправил, может даже с ногой останется, с двумя вернее. И тебе поможет. И средство у него есть. От боли. — Рут даже не пошевелился, что настораживало.       — Лучше б язык ему разрубили, а не ногу. — Язвительно хохотнул Рут, а затем из горла вырвался влажный хриплый кашель, из-за которого он забрызгал одежду вождя каплями крови. — Не получится, Карог, стрела-то у меня в легком. Уже два часа сижу кровью давлюсь и ею же истекаю, а все никак не сдыхается.       — Да замолчи! Вылечим, ты только привстань, придумаем что-то. — Не унимался Белатор. Он не готов был терять столько друзей в один день. Дружба у них была относительная, но мужчина привык к перепалкам Балта и Рута, забавляли они, да и человеком был конюх достойным, работу выполнял усердно, сражений столько прошел, хотя прежде и не был воином.       — А с этим что делать? — Конюх приподнял остаток руки, будто демонстрируя во всей красе. Карогу было вовсе не до веселья, не счету было каждое мгновение, каждый миллилитр потерянной крови, каждый вдох и выдох травмированным легким. — Я между прочим, левша.       — Деревянную тебе прилепим. На юге плотники есть такого рода, вот и сделают тебе руку, а Балту ногу — из одного бревна. Ну же поднимайся! — Брюнет попытался приподнять медленно остывающее тело, но Рут словно не намеревался хвататься за последнюю возможность остаться в живых. А надо ли ему это? — На север вернешься уже здоровый и почти целый.       — К кому мне возвращаться, Белатор? В конюшню к лошадям? — И тут мужчину словно водой окатили, он понял, от чего конюх не цепляется за свою жизнь так же жадно, как любой другой на его месте. — Видишь ли, здорово, когда тебя ждут, когда есть кому греть тебе постель, кто тебя обнимет и приласкает… — Мечтательно прикрыл глаза он, а затем снова закашлялся, и снова капли крови обрызгали землю. — Думаешь, откуда всю жизнь одинокому мне это известно? А я ведь не всегда был одинок. — Рут почувствовал неистовое желание поделиться историей своего одиночества, чтобы от него хоть что-то хорошее осталось, а не всего навсего горстка пепла и клеймо ненужного человека. — Восемнадцать лет назад, я любил и был любимым, я был в пламени. — Карог готов был поклясться, что никогда не видел столько боли и горечи в глазах человека, все страдания бренного мира, казалось, уместились в тусклых серых глазах. — Мне едва исполнилось двадцать, я женился на чудной девчушке, вроде твоей малютки принцессы. Тоже маленькая была, кудрявая, нескладная, от того сестры ее над ней и глумились. А я ее каждый изъян полюбил. — Глаза его взблеснули, а уголки губ вздернулись вверх в тоскливой усмешке. — Она мне пела каждый вечер, как я возвращался с конюшни. Мы ждали дочурку. — Мужчина всхлипнул, не постыдившись этого жалобного действия. Какая разница, что с его репутацией будет, завтра уже не будет его самого. — Ей бы сейчас было столько же, столько твоей жене так жадно ничего не ждал, как ее появления на свет. — Карог слушал, затаив дыхание, казалось, он сам переместился в тело Рута и чувствовал то же, что и он. До чего же больно, тошно, ведь он знает, что закончится все прискорбно. — Две недели оставалось до ее рождения. А эти твари… — Взвыл Рут, которого явно все эти годы не отпускали стальные тиски. Ему было больно, эта проказа, эти мысли, эта скорбь с ним восемнадцать лет. Белатор тяжело задышал, кажется умение сопереживать передалось ему от южанки, раньше бы его это так не потрясло. — Эти твари… Волки. Волчий клык.       — Блять. — Карог выругался и сжал зубы с такой силой, что от верхнего резца откололся кусок, а десна вот-вот должны были кровоточить от такого давления. Мужчина опустил голову, понимая, о чем дальше пойдет речь. До чего же больно, до чего же жаль сломанную судьбу этого человека. Его изничтожили. Его лишили самого дорогого, вырвали сердце, перерезали аорту, а затем ударили прямо вглубь этой пустоты.       — Меня не было рядом. Я зачищал замок с остальными, а когда вернулся… Карог, ее изнасиловали… несколько. А затем… живот был вспорот — Рут говорил обрывками будто снова увидел это, будто вернулся в прошлое, в день, когда его лишили всего естества и чувств. — Мне пришлось сжигать ее тело. Их. Обеих. Я… я не смог никого больше любить, от того среди живых… меня никто не ждет. Но она, — голос его сорвался и он охрип окончательно. — Она верила и меня заставила верить, что когда умирает тело и пепел развеивают… душа летит вверх. На солнце. Там тепло и светло. — Конюх поднял красные от слез глаза на Белатора и произнес. — Там меня ждут. Отправь меня к ним. Я… я восемнадцать лет туда хочу. Я пытался. — Рут приподнял голову и показал огромный рубец на горле. — Я перерезать его пытался, и руки… И вешался. Но она мне во снах являлась, ругала, не пускала. А сегодня ночью… Карог, она сказала, что ждет меня, что сегодня я с ней встречусь… и останусь навсегда. Я знал, что умру. Карог, отправь меня к ним, прошу. Она так долго меня оберегала, а теперь зовет. Пожалуйста. — Белатор не на мгновение не усомнился в его словах. Даже если Рут ошибался или спятил, он заслужил покой, заслужил встречи с семьей, заслужил оказаться там, где свет и тепло.       — Нельзя заставлять ее ждать еще дольше. — Сквозь ком в горле, проговорил Белатор, хватаясь на рукоять меча. Проклятье, да как он, такой сильный и могущественный научился так проницательно чувствовать чужую боль. Мысли путались в голове. Как Рут жил все это время? Это одна сплошная пытка, это иглы под ногти, черви в глубокую рану, сдирание кожи заживо. Карог даже Варсу не мог пожелать такого прочувствовать, хотя и ненавидел его все своим нутром.       — Спасибо. — Благодарно и жалобно проскулил конюх. Внезапно он спохватился и решил изменить свои последние слова, чтобы не умирать таким никчемным человеком. — Возвращайся… к маленькой пташке как можно скорее. Береги ее.       — Клянусь, никогда ее больше не оставлю. — Архигос в который раз за сегодня сделал взмах мечом.