Инь Ян

Иккель пришлось принять участие в тренировке так же, как и остальным ученикам. От занятий ее освобождали только на арене, где надо было сражаться с дикими полулюдьми — лайтцы их называли просто драконами, так как многим не нравилось сочетание слов «дикий» и «получеловек», ведь полулюди были известны снобизмом и тщеславием, считая свой вид отполированной жемчужиной среди необтесанных камней — и под этими камнями подразумевались полудраконы и обыкновенные люди, живущие за пределами Драконьего архипелага. Архипелаг носил это название из-за народов, обитавших на нем — считая себя потомками легендарных огнедышащих созданий, они с гордостью выделяли себя из массы других островных обитателей. Собрание из двадцати с лишним островов населяли как большие племена, вроде Лохматых Хулиганов, так и два некрупных, но единственных королевства — таковыми считались Лайт во главе с королем, и Дарк, где помимо монарха правил еще и верховный генерал, оказывающий значительное влияние на политику и высшее даркианское общество. Конечно, существовали и другие полудраконьи племена — более или менее могущественные, однако главенство Олуха среди них было так же неоспоримо, как и превосходство двух единственных королевств над прочими полулюдскими племенами. Последние, впрочем, крайне гордились наличием среди них двух королевств, презрительно клича полудраконов «варварами, полагающимися лишь на свое оружие и не имеющими почти ничего от своих великих предков — драконов». Конечно же многие полулюди считали себя вершиной эволюции, высшим звеном, которое приведет остальные народы к правильному будущему — такие мысли закладывали в детские головы еще в нежном возрасте, только взращивая и укореняя их на протяжении всей жизни. И если лайтцы и даркианцы были в своих убеждениях не столь фанатичны, то более мелкие и более агрессивные и воинственные племена полулюдей, располагающиеся на близлежащих островах, старательно поддерживали идею собственного превосходства. Это поведали Иккель Марна и Сейл — последний внезапно решил присоединиться к ним перед тренировкой в общей раздевалке, оставив собственную компашку сверлить их недовольными взглядами. Будучи популярным как среди девушек, так и юношей, молодой аристократ всегда был окружен группой-другой заинтересованных льстецов и почитателей, желающих обзавестись выгодными связями на будущее или просто подобраться через него к принцессе. Впрочем, юноша не выглядел недовольным. Не обращая внимания на шум голосов вокруг, Иккель сосредоточилась на себе. Она никак не могла привыкнуть к тому, что на Лайте различия между девушками и юношами почти не делали, и даже раздевалки здесь не делились на женские и мужские. Все спокойно оголялись друг перед другом и наполовину, и полностью. Здесь же Иккель впервые увидела голое мужское тело, что произошло случайно, и смущение переполнило ее. Впрочем, не сказать, что ей не понравилось. Ее знакомые по-разному вели себя в этом месте разврата и греха — как бы выразился отец: Марна, казалось, чувствовала себя абсолютно уверенно, рассказав, однако, по секрету, что она тоже впервые увидела голого парня именно здесь. На Дарке нравы пусть были не очень строгие, однако в их академии раздевалки были раздельные. Сейл, телохранитель и компаньон принцессы — которая все еще неизвестно где находилась, но никого это почему-то не волновало — будучи лайтцем, был абсолютно привычен к местным традициям, поэтому спокойно расхваживал с голом торсом перед получеловечками, красуясь накаченным телом. Слегка проступающие мышцы на удивление гармонично сочетались с его миловидной внешностью, Марна даже как-то присвистнула, сказав, что не отказалась бы от такой талии, как у него. Аскель тем временем позабавил их своим смущением, когда к нему пришло осознание, что придется переодеваться перед всеми. Впрочем, он нашел себе укромный уголок, спрятавшись от любопытных глаз. Марна цыкнула, бросив презрительное «жалкий». Сейл спрятал смешок в ладошке, уводя взгляд. Иккель была рада, что парень был слишком занят собственной неуверенностью и не лез к ней. — Ой, Икки, откуда у тебя все эти шрамы? Иккель застыла, поняв, что пока переодевалась, забыла про отметины на теле и те предстали глазам Марны и прилепившегося к ним Сейла. Тот удивленно рассматривал толстые белесые полосы, пробороздившие спину, плечи и даже заднюю часть шеи. Марна, удивленная не меньше, тем не менее одернула того: — Это было не очень тактично с твоей стороны. — Но я ведь просто спросил, — нахмурился Сейл, и даже так он выглядел необычайно привлекательно в глазах других, — в моем вопросе нет ничего такого. «Вот только спрашивать про шрамы, которые напоминают явно не о приятных временах, очень глупо», — закатила глаза Марна мысленно, а вслух произнесла, краем глаза видя, как Иккель быстро накидывает поверх грудных повязок и штанов тренировочную робу и поворачивается к ним лицом: — Давай я спрошу у тебя, где принцесса. Что чувствуешь? Приятно стало? — Как мой вопрос относится к этому? — в приятном голосе снежного призрака проскользнули недовольство и опасные нотки. — Но отвечать-то ты не хочешь. Также как и Иккель. Вот так вот и относится. — Что за логика?.. — растерялся Сейл, но Иккель прервала их. — Я могу рассказать, откуда эти шрамы. Обведя двух людей внимательным взглядом, она, чувствуя, словно язык с каждым словом оттягивает гиря, спокойно сказала: — Мне оставил их отец. Взгляд Марна потяжелел, а у Сейла — стал задумчивым. Иккель вдруг почувствовала, что ни один из них ее не жалеет. Закрыв эту тему, они быстро шмыгнули мимо Аскеля, спрятав Иккель от острого взгляда. На плацу уже собралось достаточно народу, и они влились в общую кучу, дожидаясь наставника. Марна и Сейл сначала переговаривались между друг другом, умудрившись поспорить насчет того, насколько выгодно вкладываться в торговлю пряностями, нынче ставшими популярными не только у полулюдей, но и у полудраконов тоже. К их разговору через некоторое время подключились три стоявших рядом ученика — кажется, они были из компашки Сейла и происходили из знатных домов, — и дискуссия разгорелась с новой силой. Понимая, что она ничего не смыслит в обсуждаемой теме, Иккель, держась поближе к Марне и Сейлу, чтобы шатающийся поблизости Аскель ее не заметил, попыталась абстрагироваться от постороннего шума. В голове всплыл недавний вопрос Сейла. Иккель криво усмехнулась самой себе. Вообще, она удивлена тому, что осталась жива после того дня. Только счастливчик выжил бы после того, как его исполосовал когтями полуобратившийся громорог. Неужто стоит причислить себя к рядам этих везучих людей, не просто схвативших птицу удачи за хвост, а оседлавших ее? В тот раз, вероятно, истратилась вся ее удача, так как иначе не объяснить, как обычный человек, чье тело больше напоминало фарш, умудрился, пролежав в отключке почти два месяца, выжить. И это с уровнем целительства на Олухе, далеко не высоким. Так с чего же все началось? Иккель не могла припомнить, что же довело отца до потери самообладания, ведь ей, кажется, тогда было около восьми лет, а детство свое она либо не помнит совсем, либо урывками. Уже в свои восемь лет начали ходить слухи, что слабая телом и духом дочь вождя была нагуляна на стороне, ибо не может в роду, где всегда рождались великие и могучие войны, быть такая тщедушная наследница. Уже тогда Иккель было очень обидно слушать все эти разговоры и издевательские слова сверстников. Был ли на ее стороне кто-нибудь в то время? — Тишина. К ним вышел их наставник — Бьерн Хелвиг, строгих нравов мужчина средних лет, преподававший в академии около десяти лет. Едва его фигура показалась на плацу, всех — Старшие ученики зовут его «грустным медвежонком», — поделился с ними парень, увлеченно спорящий до этого с Марной и Сейлом. Иккель на тренировке была не в первый раз, однако об этом прозвище наставника слышала впервые. Оно ввергло ее в тупик: понятно еще, почему медвежонок — Бьерн означает «медведь», однако грустным она бы назвала этого жесткого получеловека с большой долей скепсиса. В облике жуткой жути побольше печали будет, чем в этом закостенелом мужчине. Стараясь говорить как можно тише, Сейл склонился всем телом к девчонкам и с горящими глазами добавил: — Я тут уже третий год учусь, и могу подтвердить, что он правда похож на печального медвежонка хаха. Вы знали, что его мать назвала его Бьерном в надежде, что тот вырастет могучим, как его умерший на войне отец? — Госпожа Хельвиг просчиталась, — хмыкнула Марна, осматривая высоченную и даже тощую, как у стервятника, фигуру, — надо было назвать его Грибб . Вырос бы, наоборот, коренастым и плотным медведем. — Пфф, — хмыкнула Иккель. Сейл и слышавшие их разговор подростки старательно попрятали ухмылки, не осмеливаясь показывать их перед лицом Медвежонка. Почти всем ученикам не нравился наставник Хельвиг, требовавший беспрекословного подчинения и никогда не дававший поблажек, и слышать, как кто-то осмеивает его, пусть и за спиной, было приятно. Ведь сказать подобное в лицо никто бы не осмелился. Особенно наставник не нравился Иккель, хотя их неприязнь была взаимна. Не терпящий слабости мужчина был вынужден держать в ученицах не просто нетренированную и хилую наследницу полудраконов, а обыкновенного человека. Гордость выходца из знатной семьи воинов была задета, и пусть Хельвиг никогда не грубил ей ни словом и не упрекал в слабости, Иккель видела это по его лицу. Она не могла порой понять, что ее раздражает в Хельвиге больше: презрение и недовольство, которыми тот окатывает ее после очередного неправильного выпада или маневра, или же высокомерная жалость, когда та терпит поражение вновь и вновь. В этом мире сильных и обладавших властью людей Иккель была лишним кусочком паззла, который, куда бы его не приставляли, ни с чем не сходится. И все, что она могла получать от окружающих — это искреннее презрение или лицемерную жалость. И презрение порой нравилось больше — за ним хотя бы не скрывалось ничего другого. — Вижу, вы все хорошо отдохнули, — мрачно обвел всех взглядом Медвежонок, — значит будем возвращаться в форму. Ответом ему стали не менее мрачные взгляды явно уставших учеников. Как же, отдых большинству из присутствующих здесь лишь снился. Хотя говорить о сне тут даже не стоит — у многих тут даже времени на то, чтобы нормально выспаться, не хватает — постоянное чтение книг, практика три дня в седьмицу, отсутствие времени не то что на отдых, даже на общение с родными, ибо ученики жили не в своих домах, а в самой академии — в прямоугольной башне-пристройке, поэтому все свое время они проводили в компании таких же несчастных и уставших подростков. И это Иккель и другие прибывшие по обмену подростки могли не особо напрягаться, в то время как для местных аристократов от результата обучения тут зависело их будущее благополучие. Иккель поначалу было даже как-то неуютно, когда она очутилась в этом месте, где, казалось, даже воздух вибрировал от усердия, прикладываемого учащимися тут, но постепенно эта атмосфера даже проникла внутрь нее и ей стало очень любопытно: каково это, учиться тут, среди столь замотивированных полулюдей? Будь у нее хотя бы два года, а не один на обучение, она бы даже попыталась учиться усердней. Так как за день до этого у них был выходной, то Хельвиг чувствовал, что за целые сутки все их навыки скатились Хелли под юбку, и он не мог не испытывать раздражение. Самые проницательные старожилы по его лицу с содроганием поняли, что многим придется выползать с плаца под конец тренировки. Все начиналось хорошо: с легкой разминки. Даже Иккель, не преуспевающая даже на данном этапе, поразилась простоте заданий. Правда, при первом спарринге она умудрилась потянуть руку, совершив неправильный удар мечом, но в остальном все было терпимо. — Опять неправильно, — проходя мимо, поморщился при виде ее стойки Медвежонок. Ее партнер удостоился снисходительного кивка. Парень-получеловек, по внешности которого можно было с уверенностью сказать, что он местный, подмигнул Иккель, и тут же рядом с ними раздался рычание, треск одежды и властное от Медвежонка: — Отойдите и не мешайтесь! Один из подростков, войдя в раж, не сумел удержать эмоции под контролем и обуздать внутреннего дракона, и теперь посреди арены возвышался огромный снежный призрак с чешуей сероватого отлива. Иккель, как и прочие, застыла, смотря на двухметрового молодого дракона, бьющего хвостом по полу арены, щелкая раскрывающимся веером шипов, скаля пасть на приблизившегося Медвежонка и прижимаясь к полу. В воздухе растекся ни с чем не сравнимый запах крови, и Иккель увидела, как подростки вокруг нее почти одновременно по-звериному потянули носами воздух; послышались клацанье когтей и возбужденный стрекот некоторых полулюдей, не сумевших взять эмоции под контроль и выпустивших когти. Ее спарринг партнер подался вперед, гипнотизируя взглядом получеловека, которого придавил собой снежный призрак. Первой панической мыслью Иккель при виде дракона было «где Марна?!», она огляделась, но так и не увидела ее среди толпы. Получеловечка и ее партнер, насколько Иккель помнила, были как раз в стороне снежного призрака. Подбираться к ним Иккель не решилась из-за дракона, поэтому просто отошла чуть подальше. В конце концов, она обычный человек и ей простительна подобная трусость. Однако без Марны, постоянно находящейся с ней, Иккель чувствовала себя так, как чувствует себя лишившийся брони воин — тревожно и неуверенно. Она привыкла, что даркианка всегда рядом и поможет ей в любой ситуации, и теперь, оставшись одна, девушка сжалась, стараясь казаться меньше и незаметней. Иккель усмехнулась, подумав, что теперь ее телохранителем можно называть Марну, а не Аскеля, которому она совершенно не доверяла. Тем временем дракон затравленно и угрожающе рычал на всех вокруг себя, видя в них врагов. Видимо, тот не смог выдержать свалившейся усталости и тяжести чувств, поэтому и трансформировался, хотя на плацу, в отличие от арены, предназначенной специально для этого, оборот был запрещен. Запах крови же шел от раны, оставленной когтями на боку лежащего. И раны бы затянулась через некоторое время, однако когти дракона все еще находились внутри тела парня, и Иккель оцепенела от этой картины. Спина, напоминая о себе, начала неприятно зудеть. Воздух словно вышел из ее тела, заставив ее полузадушено вдохнуть. Получилось с хрипом. Лезвия когтей слегка подергивались, издаваясь приятный режущий звук, от которого у ослабших подростков вокруг хищно сужались зрачки. На Лайте темнело в это время рано, поэтому в окутавшей плац сумрачной дымке разноцветные глаза подростков неестественно светились. За исключением рычания дракона и то и дело прокатывающегося по рядам полулюдей несдержанного клекота иные звуки отсутствовали. — Смотри на меня, — властный и тяжелый голос Хельвига разрезал воздух. Снежный призрак мотнул головой, словно избавляясь от головной боли, но Хельвиг повторил свои слова жестче, — смотри.на.меня. Не сумев воспротивиться, снежный призрак, словно загипнотизированный, посмотрел покрасневшими глазами на мужчину. Все еще оцепеневшая, Иккель краем сознания отметила, что и глаза многих подростков прикованы к спине Хельвига. С таким-то голосом не удивительно, что против воли обращаешь на него внимания. Спина зудеть не переставала, но, сосредоточившись на приятном баритоне Хельвига, Иккель отпустила эти ощущения, прикрыв глаза. И вздрогнула, моргнув, когда услышала спокойную, но грустную мелодию, которую напевал Хельвиг. Он возвышался перед снежным призраком благородным и неприступным изваянием. Дракон, прикрыв глаза, покачивал огромной головой в такт мелодии. «Песнь Смерти», — было первой мыслью Иккель, опасливо оглядывающейся и чувствующей себя в окружении загипнотизированных статуй, неживых и застывших в равномерных покачиваниях. «Так вот, почему медвежонок «печальный», — подумала она следом, с опаской придвинувшись к стене и облокотившись о нее. Слабые человеческие ноги устали от долгого стояния на одном месте, поэтому Иккель была рада хоть немного передохнуть. Теребя край робы, она опустила голову, которую заполнила мягкая мелодия, так не сочетающаяся с образом Бьерна Хельвига. Иккель, поддавшись силе внушения звука, не заметила, как, прислонившись спиной к стене, осела на холодный пол, обратив взгляд на темнеющее небо. Мелодия вытеснила страх перед драконом и накрывшими ее воспоминаниями, словно живое существо поселившись в ее мыслях и завладев всем ее вниманием. Песнь смерти обычно выбирала единый мотив, вплетая его во все свои песни. Будоражащий, веселый и счастливый, печальный, трагичный, вызывающий ужас — любой, который откликался бы человеку и показывал его истинное «я». Иккель думала, что у Хельвига, как у Песни смерти, мог бы быть какой-нибудь «резкий, строгий или раздраженный» мотив, так похожий на его характер, и истинной неожиданностью были проникнутые печалью нотки, трогающие за живое. У полудраконов за всю историю было всего три человека, обладавших этим внутренним драконом, тогда как на том же Лайте существовало целых три древних рода, чтящих чистоту крови и таким образом сохранявших в своих потомках кровь этого дракона. Древние аристократические Лайтские рода частенько заключали и близкородственные браки, дабы передать «чистую кровь» потомкам. Тот же самый Сейл происходил из единственного оставшегося древнего рода снежных призраков, рода Слайзер, и все его члены проходили превращение только в этого дракона. Иккель казалось это дикостью, поскольку она привыкла, что любой полудракон на Олухе мог взять в супруги человека из другого племени — это было обычной практикой; так ее отец, в то время преемник вождя, познакомился со своей будущей женой. Кровь полудраконов постоянно смешивалась и угадать, какой внутренний зверь будет у детей, не представлялось возможным. Хельвиг, будучи опытной песнью смерти, легко усмирил разбушевавшегося снежного призрака. Когда дракон свалился на пол как подкошенный, окончательно придавив парня под собой и вырвав из того вскрик, тут же подоспели помощники Медвежонка, два коренастых, похожих на каменные глыбы, громмеля, и легко утащили молодого дракона. Иккель, шмыгнувшая подальше от выхода, увидела взгляд Сейла, которым тот провожал уносимого дракона. В задумчивых глазах мелькнули искорки боли. Иккель легонько мотнула головой, отгоняя непрошеные мысли. Девушка не хотела об этом думать. Собственные проблемы и трудности итак душили ее, чтобы беспокоиться еще и о чужих.