До свидания, сентябрь.

Я снова пишу сиюминутную злобу. Светает. Она спит - я орудую словом.

***

Идея уехать со Славой в Петергоф возникла спонтанно, и, как это бывает со многими спонтанными идеями, особенно ебанутыми - накрыла с головой. По взглядам я либерал, но в отношениях с людьми почти консерватор - имею давно сформировавшийся круг близких друзей, который не меняется годами. Ещё есть хорошие приятели, приятные собеседники, кореша из прошлого и временные союзники - кто-то ближе, кто-то дальше. Но, какое место занимает в моей жизни Слава... тут пока больше вопросов, чем ответов. На баттле, стоя лицом к лицу, мы говорили друг другу немыслимые вещи. Но мы так же выражали респект друг другу, потому что оба вышли в круг, и в кругу мы были равны. И наш секс так охуенен по той же причине - между нами есть нерв, но мы уважаем желания друг друга, более того - мы друг другу доверяем. Слава мне нравится, другое дело, что для него это нечто большее, и последнее, чего я хочу - это ебать парню мозги. И я решил, что было бы неплохо выйти за пределы спальни, да и квартиры в целом, чтоб иметь возможность просто пообщаться. В идеале - не в Питере, но и в пределах нашей галактики. А тут как раз Порчи напомнил, как промок прошлым летом под петергофскими фонтанами. Конечно же, в начале я отыгрывал то ли лектора, то ли экскурсовода. Желаемый результат был достигнут примерно за полчаса - Слава вовлёкся в разговор и с каждым разом старался выдавать реплики поостроумней. И славины комментарии, эмоции и реакции поистине дорогого стоят. Вообще, славины реакции - ебаный сорт наркоты. Правда не учёл я, что мой юный друг срубится на лавочке в парке, и придётся тащить его отнюдь не субтильную тушку в отель. Что ж, сам хотел разобраться. Вот он, твой дорогой Слава, любуйся - нездоровая бледность, круги под глазами, губы обкусанные; и даже в постели - абсолютно бесполезный. Для любого вида общения. Вот только у меня что-то сосёт под диафрагмой, хуй знает, то ли от усталости, то ли от неуместной нежности к спящему пиздюку. *** Смывая в душе с себя остатки биологических жидкостей, я вспомнил славино охуевшее лицо, когда он понял, что сегодня будет ебать Оксимирона. Жаль, что такую реакцию можно вызвать только раз. Мне понравилось... Мне вообще, в принципе, понравилось. А теперь Слава курит в постели свою концентрированную дрянь. Вот он снова пытается затянуться и я перехватываю его пальцы, тащу к себе наполовину выкуренную сигарету, чтоб затушить в пепельнице. - Меня рили раздражает твой табак, ман. - А меня нет, - Слава ведь тоже постоянно прислушивается к себе. И спокойно закуривает по новой. Следующие двадцать секунд проходят без последствий. Я даже успеваю глотнуть дым. Ровно один раз. Потому что Слава, уёбок несчастный, выдыхает и лезет ко мне. - Знаешь, Окс, когда я целуюсь – я не курю. Славины флюиды действуют независимо от того, как давно я кончил перед этим. И стало уже привычным и даже волнующим ощущение, когда собственной кожей – ладонью или животом касаешься чужого, вполне жизнеспособного члена. Или когда пальцы, обведя сосок, упираются в жёсткую плоть, покрытую волосками, похожими на тёмную паутину. Неожиданно возникло желание прокусить этот неприлично торчащий сосок насквозь и вдеть в него что-то металлическое, даже появился привкус железа во рту. Слава прижимается своей неправдоподобно горячей кожей, словно у него по венам течёт не кровь, а ржавый кипяток. Сопротивляться не хочется. Наоборот – хочется поддаться, расслабиться, позволить ему сегодня и дальше вести. - Миро, ты медитируешь или мастурбируешь? Я встряхиваюсь, как разбуженный кот: - У тебя бумага есть? - В туалете есть, - Слава скользит ногой по простыни и проводит пяткой по моей голени. - Нет, мне блокнот... - Где-то внутри, между языком и мозгом, гудят строчки ненаписанного текста. Я почти вижу их - записанные самой угловатой разновидностью моего почерка, с прямыми запятыми и зауженными петельками вытянутых гласных. Хуёво,что я не прихватил с ресепшена пару листов почтовой бумаги. Правда в прикроватной тумбочке находится точно такая же, с водяными знаками в виде гербов. Шариковая ручка скрипит на поворотах, угол тумбочки впивается мне в локоть. Похуй. В какой-то момент над левым ухом вспыхивает лампа - то ли я сам ее включил, то ли это сделал Слава. Я не чувствую его присутствия, до тех пор, пока на тумбочку не опускается несколько помятых распечаток. Черновики его, что ли? Потом спрошу. Сейчас некогда, повороты почерка не успевают за поворотами мысли, и я перехожу почти на стенографию. Неконтролируемое ощущение. Сколько уже времени я ничего не писал? Похуй. Слава вроде бы рядом. Молчит. Правильно молчит, я сейчас как объёбанный… Нет, лучше, гораздо лучше. Слава включает себе что-то в наушниках и тянет на себя одеяло. Потом говорит с кем-то по телефону. Или это я говорю? Похуй, всё потом. Я не удивляюсь, когда мне в рот впивается бумажная пробка сигареты. Кажется, я стряхиваю пепел в чашку. Кажется, там был кофе. Хуй знает, откуда он взялся и когда я его выпил. Потом внезапно спине становится холодно. Поворачиваюсь, чтобы подобрать одеяло. Оно тянется слишком легко. На месте Славы - сбитая полоска простыни, похожая на вытянутую песчаную отмель. Пустой, невозможно прокуренный номер, даже с распахнутым окном. Я начинаю задыхаться. Резь в глазах - не то от приторного табака, не то от напряжения: я очень давно не писал столько от руки, наверное, со времен Оксфорда. На среднем пальце розовая гранёная вмятина, на указательном - синие точки и штрихи. Разминаю руки. Они горячие, но при этом неживые - затекли. - В проктологи готовишься, Мирон Янович? Разболтанная походка, прилипшая к щеке мокрая прядь, прозрачная струйка стекает по лбу мимо уха на шею. Огромное белое полотенце, которое Слава намотел на манер тоги, выставив напоказ левый бок и бедро, ещё не обезображенное полоской белья. - Это что же, я теперь девочка-пиздец, получается? Вытянуться в броске, ухватить Славу занемевшими пальцами под колени, дёрнуть на себя, перекатить на обжитую уже кровать, на простыни с давно просохшими следами, распластать и зафиксировать собой. Готово. - Еблан ты Миро... Да, я в курсе. Вдохновение в чём-то похоже на эпилепсию - себя контролировать нереально. Регулировать процесс - тем более. Ни хуя не соображаю, перед глазами до сих пор скачут и скручиваются в спирали наскоро записанные строки... Сейчас я будто провожу шаманский ритуал, где вместо бубна - чуть влажная кожа славиных бёдер, вздрагивающая под моими руками. И сам он тоже вздрагивает, но сразу же отзывается, как хорошо настроенный инструмент. И всё становится незначительным, когда Слава начинает раскачиваться подо мной, опираясь на согнутую в локте руку. То ускользает вперед, вынуждая тянуться за ним, то, наоборот, придвигается поближе, подстраиваясь под мои движения. Он внутри уже весь скользкий, спина дугой, хрипит что-то невнятное... Я и сам себя за губы кусаю, чтобы какую-то душевную хуйню не выдать под аффектом, ограничиваюсь его именем... - Ногу отпусти, Гумилёв! - Сори, бро. - нет, мне нихуя не жаль, я бы иронично развёл руками, если бы они у меня были свободны. Но под левой - славина поясница, под правой - его же член, липкий от семени. Слава извивается мутировавшей ящерицей, и опять ползёт за сигаретами. - Окс, тебе сколько времени нужно, чтобы собраться? - гадкий дым стал таким привычным, что, кажется, им теперь пахнет даже моя кожа. Ну славина-то точно. Надо будет проверить... - Если ужинать, то... ну, полчаса, наверное. Только меня вырубает слегка. В душ схожу. Поем. Полчаса, да. Теперь простыни кажутся наощупь тёплыми. А я... Я пиздец как счастлив. В лоскуты, в лохмотья. В хлам. - Слушай, а давай ты в машине уже подрыхнешь, а? И похаваешь в Питере. - Слава на секунду приваливается ко мне. Но не обнимает, а вытаскивает из-под моей подушки собственные трусы. - А что такое? Решил меня на кладбище свозить? Слава, на кровати однозначно лучше. - Мирон, приём! - Слава щёлкает пальцами перед моим лицом, - Ты же сам с ней разговаривал. - С кем? - слова кажутся размазаными, как и славино лицо. - С сисадмином, блядь... Да с Женей своей, пиздец ты тугой. - перебивает меня Слава. - Сказал, что встречу подтверждаешь и будешь железно. - А! Так это утром. В понедельник. - я выдохнул с облегчением. Слава со сложным лицом подошёл к окну. Указал широким жестом на белёсый туман за ним: - Понедельник, сэр! Только спать в машине оказалось абсолютно непосильной задачей - пока в заднем кармане джинсов, совсем не под сердцем, похрустывают сложенные листы. Повестка от музы. Строки мелькают в памяти, рифмы проносятся быстрее придорожных столбов и проступающих из молочно-туманной мути кустов. Такое ощущение, что в кармане лежит не стопка исписанных страничек, а ебаное оружие массового поражения. Боевая единица, ещё не облачённая в музыкальную форму, не получившая свой порядковый номер, не обстрелянная на просторах сети. Когда-то Эм вывез свои три гениальных альбома на том, что рассказывал про себя. На первом про то, как ему плохо. На втором про то, как ему неожиданно стало хорошо. На третьем как ему плохо от того, что хорошо. Я пиздец не хотел повторять его путь, но бляядь... я тоже не умею писать не о себе. Искусство - это всегда рефлексия. Первый альбом был о злости, протесте и амбициях, второй - о сытой прокрастинации и поиске пути, третий... Я всегда хотел ответить на вопрос, можно ли повзрослеть, не став мягким, и не растеряв при этом своего ебанутого юмора. Оказалось, можно. И нет разницы, кто ты - нацист, ультракоммунист или либерал. Главное, чтобы мог существовать и биться за свои ценности до конца. Хуёво, что не могу сейчас вытащить рукопись и внести пришедшую на ум правку. Шевелиться на такой скорости просто небезопасно. Кажется, что любое лишнее движение, и машину куда-нибудь занесёт. Мы перевернёмся, встанем на ребро или въебёмся в столб. Хуйня какая-то. Компенсация за нездоровый режим, мне уже, блядь, не двадцать. Отходняк – от оглушающего потока мысли, и от грубого, но охуенно горячего секса. И единственный способ переключить себя - срочно завести разговор, полный взаимных подъёбок и поводов для бессмысленного смеха, отгоняющего остальные мысли. Слава легко поддаётся на первую же провокацию и отбивает мою подъёбку своей. Это похоже на красивую подачу при игре в теннис. Именно так, как нужно, вот оно - его место, вопросов больше нет. Скорость, скользкая дорога и сосредоточенный водила, похожий чем-то на штурмана немецкого бомбардировщика на взлетной полосе. Открываю окно, и ветер за бортом свистит сильнее. Кажется, мы начнем набирать высоту.