Под шерстяным одеялом

Широкий подоконник - это то, за что Тэхен любит свою небольшую комнату. Она по остальной своей сути заставлена всяким хламом, и здесь сам чёрт ногу сломит, но подоконник и окно с видом на тихий двор всё окупают. Тэхен забирается на холодный мрамор с ногами, садится по-турецки и подтаскивает поближе гитару, бездумно перебирая струны. Из приоткрытого окна сквозит осенней грустью, открытые ноги покрываются мурашками, убегающими под шорты, бегущими по всему телу, проскальзывающими по рукам и взвиваясь до шеи. Тэхен передергивает плечами и мурлычет под нос что-то. Ему нравится, когда во дворе ещё не зажигается одинокий фонарь и высокая берёза покачивается тёмной плакальщицей на фоне бархатного неба. Вместе с покачиванием дерева плавно наклоняет голову и сам Тэхен, нащупывая голосом и руками мелодию нынешнего вечера. Тёплый, пропитанный человеческим телом воздух комнаты рассеивается природной свежестью. Тэхену думается, что сейчас было бы здорово нырнуть в кровать и уткнуться носом в чёрную футболку, оставленную Чонгуком. Они так-то вместе живут полтора года уже, но чётко делят пространство. Есть комната Тэхена - волшебный беспорядок, гитарные ноты, переплётенные пальцы. И есть комната Чонгука - тёплый плед, шторы со звёздами, фильмы допоздна, поцелуи в лоб. Им нужно личное пространство, и одновременно оно им к чёрту не сдалось: Тэхен спит у Чонгука с Чонгуком, Чонгук спит у Тэхена с Тэхеном. Как получится. И в комнатах их полно вещей друг друга. Ту же чёрную футболку Чонгук сегодня снял после сна, да так и оставил на подушке. Тэхен её относить в чужой комод не стал - пусть тот сам заберёт, когда придёт. - Я и ты, - напевает Тэхен своим глубоким, тягучим голосом и смотрит в кусочек неба, не закрытый домами. Неспешно загораются звёзды, и буквально через полчаса после них - одинокий фонарь вспыхивает земной звёздочкой. Ночью время тянется так же, как и тэхенов голос: плавно, мягко, оченьоченьоченьочень завораживающе. В ночные часы наступает момент, когда минут не чувствуешь, когда холод уже не добирается до тела и из сердца уходит вся тяжесть, даже если её было немного. Мягко открывается входная дверь квартирки, и через пару минут открывается дверь в тэхенову комнату, а со спины к нему прижимается тёплый Чонгук. Он пахнет свежей улицей, но от его рук на плечах очень тепло: они не давят, позволяют петь дальше и всего лишь мягко шепчут "я дома, я вернулся, я скучал". Слова песни вновь складываются в урчание, и Чонгук тыкается носом ему в макушку, целует коротко волосы и, скрепив чуть теснее объятия, качает Тэхена в своём тепле и безмятежном спокойствии. Голос Тэхена постепенно становится тише, опускается до едва слышного шёпота, а потом исчезает, пушистым котом свернувшийся в его груди. Остаются только осторожное перебирание струн и Чонгук, своими покачиваниями отмеряющий ритм мелодии. Неожиданный поцелуй приходится в висок, - Тэхен коротко улыбается и прикрывает глаза, - второй - в щёку. Мягко и ненавязчиво, тепло и очень нежно. Чонгук сам не смотрит, куда целует - он тянется и находит. Находит Тэхена, который хочет быть поцелованным. Тэхен медленно откладывает гитару, Чонгук забирается к нему на подоконник и притягивает его к себе на колени. Холодная кожа от чужого тепла снова покрывается мурашками, но, наверное, больше тому причина - тягучее прикосновение губ к шее. Тепло возвращается вместе с прикосновениями: руки гладят коленки и бедра, соскальзывают на икры, пока губы выдохом согревают уши. Тэхен дрожит в чонгуковых объятиях, шмыгает носом - оттаял - и прохладными пальцами притягивает Чонгука для неспешного глубокого поцелуя. Так ближе, приятнее и теплее.