Пока мы здесь

      Голова…       Все вокруг стучало, тряслось и крутилось. Или это кружился он сам? «Темно…» Голова дико болела, череп буквально распирало. Хотелось вцепиться в него руками и сжаться до размеров молекулы, чтобы эта боль стала такой же маленькой и ничтожной. Но тело почему-то не слушалось. Не было сил… «Темно…» — Нет, это всего лишь закрытые глаза. «Сейчас, сейчас я…»       — Он что, больной? Ноябрь на дворе! — сквозь шум и лязг какого-то железа пробился резкий мужской голос.       — Точно псих. Или только что с Мальдив вернулся? — ответил другой, после чего разразился оглушительный хохот.       «Больно. — Мари слегка поморщился — даже мышцы лица отказывались подчиняться. — Это такая шутка? Это… Это они обо мне?!»       Мари замер, пытаясь унять гребаную голову и хоть немного сосредоточиться.       «Что…»       — У богатых свои причуды, — изрек уже третий, но тоже мужской, голос, после чего вновь воцарилась какофония непонятного шума и визга… колес?!       Парень почувствовал, как все вокруг завертелось в какой-то совершенно невероятной карусели и он тоже, казалось, катился куда-то в сторону.       — Хэ-э-эй! Осторожнее там, Шумахер! Не дрова везешь! — крикнул кто-то, после чего послышался грохот, напоминающий удары по железу.       — Расслабься, Олсен, он тебя не слышит.       Мари едва заметно приоткрыл глаза. Он находился в какой-то железной коробке. Перед ним на чем-то вроде импровизированных лавок сидели двое незнакомых мужчин с черными кусками ткани на лице наподобие масок из фильмов про террористов. Парень видел их глаза, но… он не знал их.       «Что, черт возьми…» — И в один миг Мари осенило. Он вспомнил, что был сегодня вечером в офисе у Тео, а потом… Потом его подвез домой Коул. Он искал злосчастные сигареты.       «Да, я точно забыл их у него».       А дальше…       Дальше…       Парень попытался пошевелить рукой. Она слушалась плохо, но, кажется, не болела. Во всяком случае, была не сломана. И не связана. Прикоснувшись ладонью к самому болезненному месту на черепе, он поднес пальцы прямо к глазам и напрягся, пытаясь понять природу этой вязкой вонючей бордовой жидкости, окропившей кожу.       «Тео… Это уже не смешно».       Иногда он действительно любил играть в подобное, но единственное, что всегда удивляло Мари, — его никогда не били по лицу. И по голове вообще. «Жалко, что ли?» — Так… — «Сейчас ты решил усложнить свои игры?»       — Эй, он, кажется, очухался! — громко крикнул один из уже знакомых голосов, давая понять всем, что приход парня в сознание теперь известен всей этой странной компании. — Что делать будем?       Собравшись с силами и широко распахнув глаза, Реверди перевернулся на спину и уставился прямо в потолок. Он находился в машине, точнее, в фургоне. И они ехали… «Куда? Где? Как давно?» Транспорт снова занесло на резком повороте, и перед глазами полетели вертолетики, а еще — миллионы и миллиарды таких красивых звезд, на которые Мари хотел сегодня посмотреть. В один момент он почувствовал, что еще немного, и…       — Пожалуйста… — прохрипел он пересохшими и слипшимися губами, пытаясь подняться, чтобы его хоть немного перестало мутить. — Меня сейчас стошнит…       Голоса и возня стихли. Взгляд туманился и плыл, а потому парень не мог разглядеть выражение щелок, не прикрытых черными масками. Он только чувствовал, как холодно сидеть на железном полу, как пылает все тело и что еще немного — и его в самом деле…       — Стошнит? Ты серьезно, чувак?! Ну нет… Не в этот раз! — В его лицо впечаталось что-то твердое, но вполне себе человеческое. По твердости похожее скорее на кулак. Правило клуба номер два: не открывай рта, пока к нему не поднесут член. Но…       — П… пожалуйста, только не… — «Только не по лицу… Он будет недоволен». — А он будет. Даже если придумал все это сам. Он найдет к чему придраться, если захочет. А он захочет.       — Что? Что?! Не слышу-у-у-у!!! — Мари попытался закрыть лицо дрожащими руками, но их тут же раздвинули в стороны чем-то железным и холодным. Наверное, та самая бита, которая какое-то время назад подарила ему сотрясение. — Что закрываешь? Жалко мордашку? Думаешь, твой ебарь выкинет тебя без нее? Хм-м… — Это не предвещало ничего хорошего. — Знаешь, а ты, пожалуй, прав!       А потом… Потом все снова поплыло темными пятнами. Кажется, его били. Кажется, их было двое. Или трое. Или десять… «Нет. Нет. Нет».

***

      — Ну все, хватит уже. За труп нам действительно не заплатят. Апостолу не нужны лишние… проблемы.

***

      Его куда-то несли. Или вели. Или он сам шел — ничего нельзя было сказать точно, потому что голова все еще хотела взорваться, в придачу к этому тело, руки, ноги и лицо болезненно ныли. «Я не умер», — какие-то глупые мысли лезли в неутомимую голову. Там было все: его семья, университет, звезды и Тео, мысли о рае, в который он не верил, о том, что, может быть, он умер, а может, Теодор, наконец, решил отпустить его и закопал заживо в своем красивом саду… Вместе с тем, все это мешалось в такую невообразимую кашу, что не было ничего конкретного. Мари избивали. Не раз за эти пять лет, поэтому его тело, наверное, привыкло к подобным вещам, а сердце не жгло, как раньше, мерзкое чувство несправедливости и непонимания. В вопросах вроде «Зачем?» и «Почему?», в сущности, не было никакого смысла. Зачем терзать себя, если на них никто не станет отвечать? Лучше просто не думать. Лучше…       Его усадили на что-то мягкое, что-то более мягкое, чем тот железный пол будки от фургона, казавшийся теперь всего лишь страшным сном. Вокруг слышались шаги, топот, но никто ничего не говорил.       «Да, я все еще существую… кажется». — Это было странно: когда мечтаешь иногда о смерти, понимать, что находился некоторое время назад на волоске от нее, но… Мари осторожно пошевелил пальцами рук. «Один, два, три…» — Он загибал их по очереди, осознавая, что все они были на месте, не сломаны, но в этот раз запястья уже связаны, хотя, раз и не находились за спиной, скорее, только для вида. «Что еще? Да…» — Парень медленно приоткрыл глаза, однако не увидел ничего, кроме неплотной темной ткани, сквозь ворсинки которой пробивался тусклый свет. Он опустил голову, пытаясь сквозь щель внизу разглядеть свои ноги. Они, кажется, тоже были при нем.       Неожиданно возня утихла, и в комнате слышалось теперь только одно-единственное размеренное спокойное дыхание. Впрочем, может, это было его собственное? Нет! Раздался скрежет, как будто бы что-то деревянное волокли по полу, после чего неизвестный примостился напротив своего пленника.       С него сняли мешок.       Мари поморщился от неприятного света и тихо зашипел. Лицо и все тело на малейшие движения отзывались болью. Он все еще сидел с опущенной головой и видел перед собой лишь идеально начищенные ботинки и собственные стремительно синеющие ноги, одна из которых еще и значительно отекла. Потянувшись связанными руками к левой голени, он осторожно потрогал ее пальцем, насколько позволяла маневренность, но тут же отдернул, сжав зубы, — боль была нестерпимой.       — Имя? — Мари вздрогнул от незнакомого голоса, слишком резко для своего израненного тела поднимая голову и встречаясь взглядом с синими, как океан, глазами.       «Это… Это же…» — Он видел этого человека! Видел его! Знал! Хотя и не лично… Тогда у них с Эдвардсом все только начиналось, а потому парень жадно изучал его окружение, лелея глупые надежды, что, может быть, кто-нибудь поможет ему… Хоть как-нибудь! Хоть чем-то… Поможет выбраться из этой странной истории. И он был там. Среди всех. Мари не знал его имени. Помнил только то, что тогда у его любовника, кажется, были какие-то должники (парень мало смыслил во всем этом), и этот человек решал проблемы. А теперь… Реверди здесь. И, стало быть, проблемы уже у Теодора.       — Это вы! — прохрипел он, глядя на мужчину с неуместным для данной ситуации восторгом. По какой-то, не ведомой даже самому парню, причине, по венам растекалось идиотское чувство облегчения и радости. Это ведь был не… — Это вы… А я думал, что это Тео… — пытаясь объясниться прежде всего с самим собой, начал было Мари, но, увидев что-то странное, мелькнувшее в глазах сидящего напротив, понял, что снова ляпнул не то, и поспешно добавил уже никому здесь не нужное: —…дор…       — Мари. Просто Мари, — выпалил он сразу после, пытаясь убраться куда-нибудь подальше от темы Эдвардса (хотя и понимал, что, раз уж он здесь, им точно придется говорить об этом человеке), имея в виду, что это действительно вот такое странное бабское имя, а не сокращение от чего-нибудь более солидного. А потом… Потом он вспомнил, что у него была, оказывается, еще и фамилия. Да! Она ведь есть у него в паспорте. Точно. — Мари Реверди. — «Вас могут отчислить, мистер Реверди, вы знаете?», «Реверди, сукин ты сын! Ты уволен!», а еще… А «еще» ничего и не было. Было только «Мари, хороший мальчик», когда он выполнял «Первое правило клуба» и «Мари, разве это стоило того, чтобы расстраивать меня?», когда он его нарушал.       Синие глаза беззастенчиво рассматривали его побитое тело, облаченное в подозрительную и невообразимую для ноября одежду. Парень снова посмотрел на идеальные ботинки, а затем на запачканные красные кеды. Почему-то ему стало неловко. Он мало с кем общался и ни с кем не обсуждал подробности своей личной жизни. А этот человек знал все. Мари даже представить не мог, что этот мужчина о нем думает. Хотя… мог, но делать это почему-то не хотелось. Его похититель сидел на расстоянии вытянутой руки прямо напротив, облокотившись на спинку стула, разглядывая лицо Мари и водя пальцем по своим губам, а парню от всего этого становилось не по себе. Он бросал взгляды на обшарпанные стены, скудную мебель, на идеально вычищенные ботинки, на некрашеный лет, наверное, сто пол, на лицо сидевшего напротив, а потом снова опускал глаза, не зная, куда деть себя от пытливого взгляда. Этот мужчина думал о чем-то своем, и, почему-то подумалось Реверди, позы, в которых он трахается с Тео, интересовали его в последнюю очередь. Наверное, ему было достаточно этого знания просто как факта (который он пару лет назад практически проверил лично), а остальные излишние подробности не имели отношения к его работе. Реверди шумно выдохнул, успокаивая себя тем, что в двадцать первом веке никого не удивишь связью между двумя мужчинами. А то, на чем эти отношения держатся, никого уже не волнует. Вот, например, для человека, находящегося в этой комнате, было важно, что Эдвардс готов выложить за Мари кругленькую сумму, а почему он готов это сделать, не волнует никого, кроме самого Мари.       — Реверди? Ты француз? — неожиданно спросил мужчина, как будто бы даже… с интересом? Нет, тут было что-то другое, а что конкретно, в таком состоянии парень разобрать не мог.       — О, вы знаете, что она французская? — удивленно брякнул Мари, прежде чем понял, что снова сделал что-то не то. Он был не в том положении, чтобы задавать какие-либо вопросы, а все-таки, хоть, кажется, во Франции его фамилия и была популярной, мало кто из американцев задумывался о том, какое происхождение имеет человек, сидящий напротив. В Америку сейчас стекаются со всех уголков мира, а потому жители постепенно привыкли к разнообразию имен, разрезов глаз и цвета кожи, перестав интересоваться этим от слова совсем. — Мой пра-пра-пра… — Мари задумался, пытаясь вспомнить, в каком именно колене в его семье проскочил небезызвестный в их семье житель Парижа, а потом закусил губу, решив, что зря начал ударяться в подробности. — Прадед, — все-таки продолжил он после короткой паузы, подумав, что обрываться на полуслове уже поздно, — был французом. Но я родился в Техасе. — Его охватывали странные чувства. Он думал, что это похищение, избиение и прочее — обещанный сюрприз от своего сумасшедшего воздыхателя, а оказалось… оказалось, что этот самый воздыхатель сейчас, наверное, даже не в курсе, где находится его любовник. И это… это… Можете считать Мари потенциальным пациентом психиатрической лечебницы, но спустя столько лет он был готов деться куда угодно, только бы не видеть это лицо. Даже в логово к черным коллекторам.       — И как тебе с бабским именем живется? Говорят, как корабль назовешь — так он и поплывет, — издевательски бросил мужчина, хмыкнув. Парню стало смешно. Шуточки про его «девчачье» имя остались далеко-далеко от его настоящей жизни, где-то в детском саду (который, впрочем, он не посещал) или в начальной школе. В то время он часто размышлял о том, почему его родители не придумали какой-то запасной вариант или просто не выбрали другое имя, узнав о поле ребенка. Не находя ответа, он не злился, относясь к этому по-своему философски. Как-то раз, лет в десять, заинтересовавшись такой популярной в то время штукой, как «значение имени», он откопал какую-то книжку в скудной школьной библиотеке и прочел там примерно следующее: «Горькая», «желанная», «безмятежная». Имя Мария — самое распространенное имя в мире, потому что именно так зовут мать Иисуса». Семья Реверди никогда не была набожной, поэтому и сам парень никогда не увлекался религиозными темами, не пытался познать суть, не жаждал вести праведную жизнь и попасть в рай… Одним словом, не верил. Наверное, так же, как и его родители. И какого черта они дали ему имя матери главного небожителя всея Вселенной? Непонятно. Не верил он также и в бредни о том, что имя определяет судьбу, а последняя, как будто в отместку за его неверие, поставила на повтор злую шутку, доказывающую свою правоту. Но он продолжал искренне верить только в одно: его имя — это всего лишь сочетание букв, удобное для произношения. «М», «A», «R», «Y». И не надо усложнять.       — Зови меня Апостол.       «Апостол», — мысленно повторил парень, закусив окровавленную губу, чтобы случайно не произнести это вслух. «Апостол» — было ли это обычным прозвищем? Несло ли в себе какой-то глубинный смысл? Этот мужчина мог выбрать любое другое, хоть «Кирпич», хоть «Скала», хоть что. Но здесь, видимо, все называли его последователем Христа. Мари в очередной раз внимательно посмотрел в синие глаза, пока те, кажется, были отвлечены от разглядывания своего пленника.       — Ну что, еще не захлебнулся в золотой реке? — выдал мужчина после короткой паузы, а Реверди удивленно распахнул глаза.       — Ч… что, простите? — Апостол сидел здесь в белоснежной рубашке и идеально вычищенных ботинках, среди всей этой разрухи, с безукоризненно уложенными волосами, и вот так прямо спрашивал его об этом? Невозможно поверить, что сарказм этого человека сводится к туалетной теме.       Взгляд.       — Ох… простите… Какой же я… — Он даже не понял, что произнес последнее вслух. Мари снова стало неловко. Мерзко. А еще стыдно и почему-то смешно. Как он мог подумать в первую очередь об… Не удержавшись, парень принялся нервно хохотать, прикрывая связанными руками окровавленный рот. В глотку из разбитого носа затекала кровь, поэтому через какое-то время Реверди закашлялся, отчего перед глазами все снова поплыло и его смех прервался. «Какой же я идиот…» — Я не так вас понял… Черт… — Он бросил мимолетный взгляд на лицо мужчины, стараясь не пересекаться с ним взглядом, и снова уставился в пол, готовый получить добавки.       Первое правило клуба… Первое правило.       Парень не увидел, как Апостол потер пальцами глаза, цокнув языком. Он только слышал это шокированное: «Ты серьезно, мать твою?», но отвечать на риторический вопрос не стал. Он и так уже достаточно ясно дал понять о своих познаниях в весьма определенной области, что, разумеется, не делало ему чести в глазах черного коллектора. Но намного хуже было то, что это не делало ему чести в глазах своих собственных. Впрочем, это уже совсем другая история.       Неожиданно в его руки вложили идеально белый, отутюженный носовой платок, после чего мужчина встал со стула и принялся расхаживать по комнате туда-сюда, периодически останавливаясь возле какой-нибудь старой тумбы, стирая с нее пыль и выражением лица демонстрируя явное недовольство этим фактом. Мари переводил взгляд с этого абсолютно идеального, как будто бы только что с фабрики, платка на спину Апостола и обратно. Голова раскалывалась, и мысли, словно пользуясь отсутствием такого привычного сопротивления, лезли все и сразу. Покрутив кусок ткани в своих грязных связанных руках, он поднес его к лицу и попытался немного отчистить его от крови, но это доставляло лишь боль, а чистоты не прибавляло ни на йоту. Немного поколебавшись, он отхаркнул в него кровь, которая текла по глотке, периодически попадая в гортань и вызывая нестерпимый кашель.       — Ладно. Пошутили, и хватит. Теперь нужно перейти к формальностям, ты ведь не против, дружок? — Мужчина бросил на него взгляд через плечо, а Мари сжал в руках одолженный платок, чувствуя какую-то неуместную неловкость то ли за то, что безвозвратно испортил чужую собственность, то ли потому, что впервые за четыре года находился наедине с мужчиной, которого не контролировал Тео.       — С… спасибо, — тихо просипел он, с облегчением понимая, что за таким голосом не разобрать всех чувств, которые его одолевали. Это было… странно. С одной стороны, эта пугающая свобода (и дело здесь вовсе не в связанных руках и сломанной ноге, которая отрезала все возможности к бегству) сносила крышу, а с другой… С другой, было страшно. Если все время держать человека на привязи, а потом выкинуть его где-нибудь в бескрайней степи и предоставить самому себе — легко ли ему будет? Мари очень часто посещали подобные мысли: случись так, что однажды он выберется из этого дерьма, — и он уже никогда не сможет вернуться к нормальной жизни.       «Сейчас он даже не знает, где я. Наверное, еще не хватился, что меня нет дома…»       — Итак, твой… — «Мой?» — Твой Тео… — Мари глубоко вздохнул, чувствуя, как неприятно жжет где-то на сердце, и тут же поморщился: грудная клетка, как и все тело, болела и не хотела совершать никаких резких движений, — …дор нынче в полной заднице. — «Мой. Мой. Зачем он это говорит?» — Впрочем, это было вполне логично, ведь мужчина знал, в каких отношениях с Эдвардсом находится пленник, а иначе просто не выбрал бы его своей жертвой. А все-таки… Все-таки это невзначай брошенное слово вышибло Мари из колеи. Он знал, что Эдвардс считал его своим. Своей собственностью. Если бы мог, поставил бы ему это гребаное клеймо прямо на лбу. «Мое». С его стороны парень видел какую-то безумную, совершенно больную привязанность, страсть и… Может быть, что-то весьма своеобразное, чем-то очень-очень отдаленно напоминающее любовь. Мари это пугало. Пугало до чертиков и иногда, в какие-то выбивающиеся из их монотонной жизни моменты, доводило до паники. Их отношения были сродни связи коллекционера с какой-то очень редкой, украденной из музея картиной: он готов молиться на нее, мечтая поделиться радостью со всем миром, но вместо этого лишь боязливо прячет где-то в закромах, периодически рассматривая ее и медленно сходя с ума. Но можно ли сказать, что картина обладает коллекционером? Да. И именно это пугало Мари больше всего. Теодор обладал его телом, а он обладал разумом Теодора. И Реверди порой не знал, куда ему деваться от этого, к глубокому несчастью обеих сторон, ненужного дара.       — А ты, Мари Реверди, теперь втянут во все это по шею, — с ледяным спокойствием продолжил мужчина и резко развернулся на каблуках, вытаскивая из кармана какой-то небольшой железный предмет, чем-то похожий на складной нож. Мари смотрел Апостолу прямо в глаза. Эдвардс никогда не рассказывал ему о своих делах; впрочем, парень понимал, что, подставляя задницу кому-то вроде него, подвергает опасности свою жизнь.       «Вам ведь не заплатят за труп», — отстраненно подумал парень, не сводя уцелевшего глаза с лица коллектора. Щелчок раскрывшегося предмета отдается стуком сердца где-то внутри. Простая расческа.       — Я знаю, что ты уважаешь своего папочку… — продолжил Апостол и, подойдя еще ближе, принялся водить ей по слипшимся волосам. Мари дернулся, но тут же притих, смиренно позволяя ему забавляться и молча проглатывая очередной комок грязи. — Но тебе придется немного посотрудничать с нами. Если, конечно, ты хочешь остаться живым. И здоровым.       Он приподнял заплывающее лицо на мужчину, задавая немой вопрос: «А есть ли у меня выбор?» Тот, кто считал, что выбор есть всегда, наверное, просто не хотел жить или не жил никогда вовсе. Мари хотел. Каждый день. Потому что потом наступала ночь и можно было смотреть на звезды.       Расческа не хотела скользить по его волосам — лишь выдирала их с корнем, заставляя голову болезненно ныть, а мысли — кружиться. Встретившись с глазами Апостола, он сразу же опустил свои. Может быть, коллектору это показалось бы смешным… Да он даже не задумывался о подобном, но это действительно был первый раз, когда к Мари прикасался кто-то другой. Расческа дернулась, а Мари закусил губу, по-прежнему сжимая в руках окровавленный кусок ткани и понимая, насколько сильно отдалился от своей прошлой, нормальной жизни. Ведь в такой ситуации только сумасшедший будет размышлять о подобном.       — Я уверен, что ты умный парень и будешь действовать в своих же интересах.       Действовать в своих интересах — это значит бездействовать. И позволять другим играть со своей тушкой так, как им захочется. Это Мари умел. А интересы… Интерес — это отключиться и видеть яркие сны. Интерес — это звездопад теплой августовской ночью. Интерес — это…       — Я буду молиться за тебя Господу, — неожиданно закончил мужчина почти шепотом, убирая орудие обратно в карман и находясь где-то в своих собственных мыслях. Реверди с непониманием посмотрел на его лицо, пытаясь сложить два и два, а потом отвернулся, насколько это было возможно, и едва слышно буркнул себе под нос:       — Вы же не убийца… — Он понял это еще в тот день, когда впервые увидел его за столом в доме Теодора. Тогда жена Эдвардса, Джованна, вместе с дочерью улетели куда-то отдыхать, а потому он настоял на том, чтобы Мари пожил в его доме какое-то время. В чем был смысл, парень не знал, а только успел облажаться по полной программе, оказавшись не в том месте в неположенное время и всего лишь один раз встретившись взглядом с двумя синими океанами, которые узнали все уже через несколько минут.       Коллектор замер на мгновение, снова пристально осматривая Мари, и вдруг подозрительно сузил глаза. «Неужели услышал?» — с каким-то волнением подумал парень, понимая, что в таком положении не имел никакого права распускать язык. Но, вместо вспышки гнева в свою сторону, он увидел, как Апостол снимает рацию и орет в нее примерно следующее: «Все сюда! Живо! Сукины дети…» Он недовольно скрестил руки на груди, нетерпеливо топая ногой. Почти сразу в комнату ввалилась мужская компания, состоящая из нескольких человек. Один азиат, двое огромных — совсем молодых и абсолютно одинаковых, еще какой-то с фотоаппаратом…       — Что это?! — рявкнул мужчина, резко развернувшись и указав на Мари, точнее, куда-то в область его ног. В следующую секунду на него уставились несколько пар глаз, а парень опустил взгляд на руки, нервно теребя в пальцах платок. — Какого черта? Я работаю с профессионалами или с выпускным классом коррекционной школы? Кто из вас? Или оба? — Реверди чуть приподнял глаза, наблюдая за ситуацией. Главарь банды уставился на рыжих близнецов, требуя ответа. — Один левую, другой правую, м?       Мари почувствовал, как к щекам приливает кровь, хотя на опухшем разбитом лице это было заметно только ему, и отвернулся, не зная, куда ему деться от всей этой ситуации. Он не понимал решительно ничего в действиях этого человека.       — Окей, дубины стоеросовые, поступим так: вы вызываете врача из команды чистильщиков. Пускай осмотрит этого, — он как-то особенно выделил последнее слово.       «Какого черта? Сначала вы похищаете меня, а потом… потом…»       — Так это… Босс… — начал один из близнецов, нерешительно топчась на месте, словно действительно провинившийся школьник перед директором. — Синди ушла в декрет.       — Декрет? Какой, к черту, декрет, Олсен?!       — Так ты же сам ее отпустил, босс! — Воцарилось неловкое молчание. Да, именно так и рушатся все гениальные преступные планы. Женщина отправляется исполнять свое, как она думает, предназначение, послав идеи по захвату Вселенной далеко и надолго. Года на три, или сколько там длится декретный отпуск?       — А может, ну его, а? — сказал второй рыжий, не выдержав гнетущего молчания и явно опасаясь гнева, который закипал в его начальнике, но пока еще не выплескивался через край.       — В самом деле, Апостол. По-любому, у этого Эдвардса хватит бабла свою шлюшку подлатать, — подхватил первый, но, кажется, это не показалось коллектору убедительным. Схватив одного из близнецов за воротник (а парень был выше его на голову так точно), он раздраженно зашипел:       — Вы, наверное, забыли, в каком состоянии я вас, двух дебилов, нашел? Забыли, из какого дерьма вытащил?! Освежить память? — Мари молча наблюдал за этой картиной, подумав о том, что, наверное, везде есть место для привязанностей. Даже в компании у черных коллекторов. Все эти люди, находившиеся сейчас перед ним, могли бы отрицать это с пеной у рта, но… нужно было просто увидеть их один раз со стороны, чтобы понять все.       — Ладно, я сам его осмотрю. Свободны.       «Сам?! Что это значит?!»       — Свободны все, кроме Гремлина. — Компания, поникнув, начала расходиться, в итоге оставив в комнате лишь Апостола и паренька с зеркалкой. Мужчина велел ему сфотографировать жертву, и тот незамедлительно принялся исполнять приказ. Мари сидел, опустив взгляд в пол и рассматривая свою опухшую голень. Его мысли лихорадочно метались туда-сюда, а еще, кажется, поднималась температура. Но, наверное, это нормально, когда тебя побили?       После нескольких снимков, пока Реверди все еще витал где-то в своих мыслях, борясь с кружащейся по орбите Венеры головой, Апостол отправил фотографа отсылать сделанные фото.       И после этого они вновь остались в комнате одни.       Мужчина взял стул и поставил его напротив, после чего сел и принялся аккуратно закатывать рукава. Мари увидел татуированные предплечья, где-то в глубине души уже понимая, что сейчас произойдет, а мозгом все еще недоумевая, какого черта он…       Расправившись с рукавами, он, чуть наклонившись, взялся за ногу Мари. Парень инстинктивно дернулся, в панике наблюдая за движениями его рук, и промямлил что-то, что должно было звучать в итоге как «не надо», а получилось только «н-н-н…». Только сейчас он обратил внимание на то, что его ноги были абсолютно свободны и, в принципе, он мог встать и уйти. Если бы, конечно, не одно отекшее обстоятельство.       — Не будь такой неженкой, Мария, — буркнул мужчина себе под нос, впрочем, без особой злобы, и принялся грубо ощупывать ногу сверху вниз. Было больно, и Мари невольно шипел, пытаясь спрятать красное, как ему казалось, лицо за связанными руками. Сердце колотилось настолько бешено, что парню стало страшно, как бы Апостол ненароком не услышал этого…       «О чем ты думаешь, больной идиот…» — раздраженно подумал Реверди, пока мужчина, чуть приподняв его ногу, сгибал ее в коленном суставе. Его руки были горячими. Горячими настолько, что, казалось, каждый палец, каждое его прикосновение теперь навеки отпечатается на его коже, сначала покраснеет, потом изойдет мерзкими пузырями, а впоследствии останется с ним в виде шрамов до самой смерти.       Реверди чуть приоткрыл влажные глаза и под аккомпанемент собственного сердца принялся внимательно изучать идеально уложенные волосы человека, который сидел напротив и… трогал его. В любое другое время он, наверное, отпустил бы какой-то шутливо-язвительный комментарий по поводу шуточки, ставшей за двадцать три года уже бородатой. Он не то чтобы не любил, когда его имя коверкали, произнося «ia», — ему стало уже все равно. Просто принимал условия игры тех, кто решил поупражняться в остроумии и юморе. Но сейчас… сейчас эта опрометчиво брошенная фраза почему-то еще больше вгоняла в краску. Его похитили. Избили. Кажется, сломали ногу, а потом усадили на диван и начали… А еще называли женским именем. И неженкой. Черт… Гореть бы ему в аду за то, что сейчас происходило с его телом, бесконечно долго плавиться в пасти Люцифера за мысли, которые возникали в его голове от каждого движения рук Апостола. Но Мари не верил в тот какой-то там по-своему утопический ад, а Люцифера считал выдумкой. По заслугам ему воздастся уже при жизни — как только Теодор узнает обо всем. А он, конечно же, обязательно узнает. Реверди сам выложит ему все на блюдечке, услышав соответствующий вопрос.       — Мари… — тихо поправил парень, срываясь невольно на стон, услышав который, коллектор тут же отдернул руки, подняв взгляд на своего заложника. Тот отвернулся, насколько это было возможно, стараясь не встречаться с ним глазами, а связанные руки буквально приклеив к коленям по причине, которая уже скоро станет известна и второму человеку в этой комнате. «Хватит… Пожалуйста, не надо…» Но Апостол продолжал ужасающие махинации, положив голень Мари на свою. Кровь и грязь запачкали его безупречные брюки, обтягивающие в таком положении идеальной формы бедро. Он нерезкими движениями начал развязывать шнурки. Реверди казалось, что время в этот момент будто бы вообще остановилось. Вот он тянет за один, развязывая маленький алый бантик, а потом, просовывая пальцы под ткань кедов, медленными, но уверенными движениями растягивает шнуровку, чтобы потом и вовсе снять обувь. Мари понял, что для Апостола этот уже весьма немаленький инцидент покажется… Нет, он даже представить не мог, чем ему это покажется. Чем-то странным? Нелепым? Или он подумает, что секс-игрушка богадельного мужика развращена настолько, что готова лечь вообще под любого? А может, он просто засмеет его, пристыдит и унизит…       «Боже… Ты точно не существуешь…» — подумал Мари, а мужчина расправился с ярко-алым кедом, поставив его рядом. Парень, казалось, забыл даже дышать, уставившись на руки мужчины на фоне своих белых носков, заляпанных теперь пятнами. Руки были чистыми, казалось, немного жесткими, мозолистыми, а еще там были татуировки, о значении которых Мари мог только догадываться. Итак, последнее препятствие оказалось позади и теперь покоилось в обуви. А дальше…       Дальше Апостол ничего не делал. То есть, ВООБЩЕ ничего. Он замер, уставившись на нечто, находившееся, а точнее, отсутствовавшее на его ступне.       Это было давно, то есть пару лет назад. Теодор… Он был ревнив. Очень. И часто сам задавал такие вопросы, которые задавать бы не следовало. И получал на них ответы, какие хотел слышать сам, а потом, в придачу ко всему, интерпретировал их по собственному желанию. В итоге часто видел то, чего нет, а то, что было, раздувал до размеров галактики. И наказывал соответствующе. В ту зиму они были в Австрии. Кажется, Эдвардс был в командировке по поводу какого-то рабочего дела и, руководствуясь принципом «все свое ношу с собой», потащил туда и Мари. Надо сказать, что это был первый и последний раз, когда парень выезжал за пределы Сан-Диего. Тогда ему жилось относительно неплохо — Тео работал не покладая рук, появляясь в поле зрения только в общей постели, а Реверди первый раз в жизни видел снег и учился кататься на лыжах. А потом в очередной раз впал у любовника в немилость, а тот не придумал лучшей меры воспитания, кроме как оставить его ночью на обочине. Одного, в незнакомой стране и без одежды. Совсем. Так или иначе, свод стопы удалось сохранить, а потому Мари практически не хромал и относительно быстро забыл об этом происшествии.       Мужчина поспешно взялся за его лодыжку, так ничего и не сказав, а потом аккуратно переместил руки на опухшую ступню и слега сдавил ее, массируя. Мари закусил губу, а мужчина чуть приподнял его ногу, держась за пятку, и, обдавая кожу горячим дыханием, провел по большому пальцу влажным шершавым языком…       Нет. Такого он точно не делал.       «Черт, как же это… глупо!» — На самом деле коллектор лишь постучал кулаком по отекшей пятке.       — Больно, когда это делаю?       — А-а-а-у-у! — закричал Мари, выдирая ногу, а его похититель убрал руки, возвращаясь взглядом к его лицу.       — Терпимо… — буркнул он, буквально на секунду встретившись глазами, в которых было написано все, с мужчиной, и отвел взгляд на тумбочку, стоявшую у боковой стены.       Знаете, если бы у Реверди была возможность выбирать, с кем ему делать это, то… Внешность — это, конечно же, не главное, однако признайте уже, наконец, что у каждого есть некие пункты, которые доставляют эстетическое удовольствие. И если бы Мари спросили, если бы он сам спросил себя, то, собрав воедино весь свой небольшой опыт, состоявший из пылких взглядов в общественном транспорте, университете и предложений выпить, всегда встречаемых отказом… Наверное, он бы сказал, что ему нравится именно такой тип. Нет, теперь он знал это наверняка.       — Ты мне давай тут не геройствуй. Больно — так и скажи.       — Больно, — выпалил он в ответ, лишь бы от него отстали, лишь бы не смотрели и не видели этих стремительно алеющих щек, блестящих подернутых пеленой глаз и… — Но терпимо.       «Вот и все…»       А сердце все еще бешено стучало, отчаянно пытаясь подгонять в своем ритме и дыхание. Мари резко нагнулся, неловко напяливая все снятое обратно на ногу и стараясь не смотреть в глаза Апостолу. «Он бы не понял. Просто не понял».       — Тебе еще сидеть и сидеть, пока твой господин Эдвардс соизволит пошевелить пальцем. — Мужчина встал со стула и неутешительно покачал головой, однако так и не озвучив вердикт своего осмотра. Заметив что-то за спиной у Мари (оказывается, там было окно), он перегнулся прямо через парня, практически прижимаясь к нему своим телом. Реверди задержал дыхание, чтобы… чтобы… А еще крепко сцепил руки в замок, потому что до одури хотелось схватиться за эту белоснежную рубашку и идеальный пиджак. Как выпить первый глоток воды после долгой тренировки, как вдохнуть запах весны после трех месяцев унылой зимы… Мари бы никогда не признался, но Теодор был его единственным мужчиной. И, наверное, он убьет его, когда узнает, как все это неловко получилось.       — Кстати, почему ты одет как идиот? — неожиданно спросил Апостол, выпрямившись и оставляя позади все это странное наваждение.       — Эм-м… — неуверенно протянул Мари, все еще ощущая головокружение, и откинулся на спинку дивана, наблюдая за движениями его похитителя одним глазом. Пытаясь отвлечься, Мари принялся со слишком уж большим рвением отвечать на заданный, наверное, от скуки вопрос. Вряд ли кого-то искренне волновал внешний вид своего заложника. Апостол просто полюбопытствовал, чтобы забить тишину, и в лишних подробностях не нуждался.       — Ну… — он замялся, подбирая слова, а потом просто выпалил: — Ее порвал… — Поняв, что только что сказал, он быстро протараторил примерно следующее: — Да, ее порвали. То есть. Я ее испортил. И был не дома. А с собой только вот… это… и было.       Все это время мужчина явно думал о чем-то своем. Кажется, даже не слышал его слов, но вдруг, словно очнувшись от наваждения, уставился на парня с выражением раздражения на лице, и тот на автомате захлопнул рот, но долго не выдержал молчания, немного нервно поведав коллектору первое, что пришло на ум.       — А где мы сейчас находимся? То есть… Нет, не подумайте, просто… Сегодня одна комета пролетит совсем рядом! Она яркая. Очень. У меня есть телескоп, я хотел сегодня посмотреть на нее, но, знаете, ее будет видно и так. Так что… — «Что? Ты? Несешь?» — Если мы где-то не в центре и… — «Успокойся». — И здесь нет фонарей… — Его возникшая в один момент паника, скрываемая за болтливостью, таяла с каждым взглядом, которыми стрелял по нему Апостол. — …то это… будет… очень… ну… знаете?.. — «Ну, договаривай уж теперь-то…» — …красиво.       — Слушай, звездочет хренов, это тебе не курорт! — проорал он, тыча пальцем в Мари, который отвернулся от мужчины и зажмурился, как будто громкий голос мог в самом деле причинить ему какой-то физический вред.       — Будешь делать только то, что я скажу! Потому что я здесь командую, а ты выполняешь! Так что сиди на жопе смирно! — Снова повисло молчание, от которого, казалось, еще немного, и лопнут уши. Реверди открыл глаза и, силясь не выдать того, что будоражило его мысли все это время, заставляя организм реагировать весьма интересным образом, посмотрел ему в лицо.       — Понял, — с чувством какой-то горечи на языке выдавил из себя парень, снова опуская взгляд на грязные руки, с трудом размыкая зубы. Да, он прав. Это не какой-то там курорт для каких-то там хреновых звездочетов, даже если эти звездочеты нафантазировали себе невесть что, а теперь тихо сходят с ума. Это было настолько глупо и наивно, что хотелось разрыдаться. Но Мари не умел этого делать, а потому лишь тяжело вздохнул, краем глаза наблюдая за удаляющейся спиной.       — Я принесу льда.       Парень остался в комнате один. Он откинулся на спинку дивана, отрешенно рассматривая свой еще не прошедший стояк и чувствуя себя так, как будто его только что ударили дубиной. «Ты идиот. Тебя на самом деле побили…» Наивность, заключающаяся в том, что человек вечно думает, как будто там, где его нет, находится настоящий рай. А на самом деле, складывая воедино все, что видел Мари за пределами своего (который ему и не принадлежал) маленького мирка, выходило, что все одно. Ведь мир сотворен из одних и тех же атомов. А значит, все есть одинаковое дерьмо. Реверди был не склонен к пессимизму, но иногда, совсем-совсем иногда, ему все-таки хотелось искупаться в кровавом джакузи.       Через несколько минут Апостол вернулся с какой-то бутылкой и старой резиновой грелкой, набитой, судя по всему, льдом. Протянув ему все это, он уселся рядом, а Мари приник израненными губами к ледяной бутылке, впервые заметив, как сильно ему хотелось пить. Осушив не отрываясь все, что там находилось, он мельком взглянул на мужчину и приложил лед к ноющей голове. Неожиданно коллектор вытащил нож, на этот раз настоящий, и, грубо схватив пленника за руки, одним движением разрезал веревку.       — Не благодари, — проворчал он, а затем, словно оправдывая свои действия, добавил: — Все равно на сломанных… — Апостол почему-то замолчал, и, проследив за его взглядом, Мари понял, в чем дело. Теперь коллектор все знает. — …ногах не уйдешь… — все-таки закончил фразу мужчина, поднимая взгляд на Реверди, который с сожалением смотрел на свои свободные руки, удерживающие пузырь со льдом, который очень-очень медленно таял от исходящего от парня жара. Его лицо все еще пылало, но в голове отчаянно крутилась одна-единственная мысль: «Пожалуйста, Тео… Забери меня отсюда». Пусть Апостол думает, что хочет. Пусть считает его извращенцем, больным, «нимфоманкой»… Он уже все заметил, а Мари… Уже придумал тысячу всего и тысячу раз разочаровался. Лучше бы он жил в полном вакууме, не зная и не видя вообще ничего, чем так, когда перед тобой, словно перед голодным псом, периодически машут куском мяса, а потом снова годами морят голодом и держат на хлебе и воде. Собаки — хищники, которым нужно мясо. А люди… Человеку нужен человек. Вот только их нельзя продегустировать. Попробовать «чуть-чуть» на предмет безопасности и вкуса. Ты либо взял, либо испугался. А что получишь в итоге — узнаешь только после того, как окунешься с головой.       — Вифлеемская звезда, та, что возникла на небе при рождении Иисуса. Бытует мнение, что это была комета Галлея, — зачем-то произнес Апостол, снимая с себя пиджак. Мари мельком бросил на него взгляд, прижимая живительный лед к пылающему глазу. После того, как пол-лица заплыло, вряд ли это хоть как-то поможет, но, во всяком случае, это уменьшало пульсирующую боль, в том числе и от сотрясения. Он знал эту историю, потому что однажды, еще на первом курсе, проводил небольшое исследование, с которым потом выступал на конференции. Тогда еще не было Теодора. У него вообще все измерялось Эдвардсом. Ему было проще вспомнить, когда и что делал его хозяин, а уже потом — чем в это время занимался он сам. Потому что весь его маленький мир постепенно сузился до размеров одного-единственного человека. Все в этом мире крутилось вокруг него, как практически все небесные тела вокруг Солнца.       «Я знаю… — подумал Мари, но рот открывать не стал. Хватит оплошностей на сегодня… — Знаю эту историю. Она вернется в 2061 году, и, может быть, я ее увижу…» Если только будет вести себя хорошо. Если только будет молчать, сидеть на жопе смирно и делать то, что ему говорят.       — Ты меня совсем не знаешь, — вдруг сказал Апостол с каким-то странным раздражением, повернув голову и в упор глядя прямо в глаза Мари. Парень готов был поклясться, что там мелькнула угроза, но почему-то в следующую секунду она уже исчезла. — Поэтому не берись судить мою способность кого-то убить, — он протянул руку к завернувшемуся рукаву футболки Мари, чтобы расправить его. Сейчас руки Реверди были свободны, и он мог бы легко воспрепятствовать этому, но почему-то не стал…       — Я беспринципная садистическая тварь. И если ты встречаешь такую, Мари Реверди, заткни фонтан наивности, иначе тебе же потом прилетит. Вот тебе мой дружеский совет.       А надо было.       — Я уже давно не питаю надежд насчет вас, — сказал он ровным голосом, продолжая рассматривать ярко-синие глаза. Он уже не верит в то, что кто-либо может его спасти. Он уже не тот растрепанный цыпленок, каким был пару лет назад. Время идет, а люди… Не меняются, только черствеют с годами. И пачкают свои крылья в вязкой жиже. Желтые перышки Мари уже давным-давно почернели, а Апостол… Беспринципная тварь, которая приносит лед и воду своему заложнику, а потом развязывает его руки. Садист, который беспокоится о том, что его жертва получила перелом. — Вы уже давно осудили себя сами и выбрали свой путь, только отказываетесь это признавать. — «Здесь вы Апостол. А там… Кто вы там?» — Можете ударить меня, если хотите. Мне все равно, — добавил Мари все так же спокойно, как будто просил передать за проезд, и положил лед на глаза, тем самым давая понять, что на этом странная беседа закончилась.       Насилие — это не то, чем можно запугать.       Апостол пристально посмотрел в глаза Мари, сжимая кулаки и, видимо, борясь с желанием заехать ему по роже. А потом просто отвернулся, так ничего и не сказав. В этот момент парень пожалел, что вообще раскрыл рот. Этому мужчине и так живется не сладко, а тут еще он… Возник из ниоткуда и лезет в душу со своей правдой, которая никому в этом мире не нужна. Он лишь сделал человеку больно, ткнув его носом, как провинившегося котенка, в то, что тот и сам прекрасно знает. Реверди хотелось даже извиниться, и он раскрыл было рот, но потом лишь закусил губу, прижимаясь пылающей щекой к кускам льда, набивающим вонючую резину.       «Хватит. Ты же умеешь закрывать рот вовремя, так почему сейчас…»       — Прием, Апостол… — У коллектора зашипела рация, а Мари напряг слух, кажется, улавливая там, на заднем плане, за всеми этими «пш-ш» что-то знакомое. — У нас проблемы.       — Шумахер, Гремлин и один из Олсенов остаются на посту. Ты и второй детина ко мне. — Реверди не двигался, но… Почему-то внутри притаилось какое-то неприятное чувство, которое не обмануло парня. Через несколько минут в комнату вошли уже знакомый азиат и один из близнецов. В руках у одного из мужчин был… телефон. Который орал на весь дом стандартным рингтоном. Мари резко отнял лед от лица и с ужасом посмотрел на аппарат.       Уже?..       То есть… Его уже нашли?