Пока мы здесь

      Мари нервно топтался у входа, вертясь перед огромным зеркалом в тщетных попытках завязать галстук. Обычно это действие не вызывало у него даже малейших затруднений, однако сейчас руки дрожали, а пальцы предательски заплетались, выделывая на шее непонятные морские узлы. Парень фыркнул, с недовольным видом осматривая свое отражение, и взял расческу. Изначально в этот вечер планировался тихий «семейный» ужин дома у Тео, так как его жена недавно улетела на Мальдивы, но в последний момент мужчина отменил все, сняв номер в одном из самых дорогих отелей страны. Странный и не понятный никому, кроме него самого, поступок, ибо с недавнего времени дела у Эдвардса едва ли шли успешно. Он задолжал кому-то весьма немаленькую сумму, а денег для возврата долга, кажется, не имел. Но дело было совсем не в этом.       По правде говоря, он должен был выйти из дома еще около часа назад, однако кое-что заставляло его тянуть время. А именно — звонок одного конкретного человека. В последнее время их встречи повторялись все чаще и чаще, а Абель (только от осознания того факта, что теперь Мари знает его имя, тряслись коленки), кажется, не понимал или не хотел понимать, куда это все в итоге приведет. Точнее, уже привело. Вообще-то они не разговаривали ни о чем таком… То есть почти не говорили друг о друге. В основном про Теодора, про его долги, про еще что-нибудь, связанное с его бизнесом, проблемами, деньгами и… С тем, что он просто «мудак». Мари не понимал, какой смысл Бладфилду обсуждать все это с тем, кто, мало того, что мог бы запросто рассказать обо всех махинациях любовнику, так еще и являлся прямым орудием влияния на заказанного. Но он ждал этих встреч даже больше, чем наступления утра, кувыркаясь в постели с Теодором. Даже больше, чем вечера, когда, судя по прогнозам, должно было быть видно звезды. Сейчас в Сан-Диего сезон дождей, поэтому о прекрасном небе пришлось на время забыть, и, может быть, отчасти поэтому его мысли крутились вокруг черного коллектора и его машины, в которой они, в основном, и виделись, практически 24/7. Мари вздрагивал от каждого телефонного звонка, ожидая увидеть на экране заветные «АБ», но чаще всего его ждало лишь очередное разочарование. Он не спал по ночам, подолгу ворочаясь с закрытыми глазами и вспоминая, как однажды они даже обедали вместе, а еще… Это ведь было нормально. В его возрасте. Наверное, впервые в жизни Мари всерьез задумался о том, что ему всего двадцать три. Он молод. И все эти чувства — совершенно нормальное явление. Но вместе с тем знал, что все было обречено на грандиозный провал с самого начала. С одной стороны был Эдвардс. И, согласитесь, начинать отношения, перманентно трахаясь с кем-то еще, как-то не очень хорошо. И Мари было так тошно, потому что, делая все это, он продолжал отчаянно надеяться на что-то. А с другой — Абель, который был всегда непробиваем. Он лишь ворчал и закатывал глаза, требовал тишины и воспринимал в штыки любые попытки хоть немного пойти на контакт. Все это было до тошноты логично и понятно. Он взрослый мужчина. Может быть, у него даже есть какая-нибудь женщина — жена или просто для души. Ему тридцать шесть или чуть меньше. У него работа. Своя жизнь, в которой сопливая подстилка какого-то бывшего финансового воротилы была чем-то наподобие некрасивой кляксы, цепляющей взгляд лишь своей несуразностью на фоне общей картины. Но он продолжал приезжать. Продолжал звонить. А Мари…       Парень несколько раз с силой провел расческой по волосам, которые, словно издеваясь, торчали во все стороны белой мочалкой. Поняв, что это абсолютно бесполезное дело, он перевел взгляд на собственное лицо и на секунду замер, рассматривая влажные блестящие глаза и лихорадочно пылающие щеки.       «Абель, ты ведь не слепой…» — обреченно подумал Реверди, понимая, что все его мысли написаны огромными красными буквами прямо на лбу, а желания мелькают в глазах, как перещелкиваемые каналы телевизора.       Под носом на тумбочке зазвонил телефон. Мари вздрогнул, роняя расческу на пол, и схватился за купленный совсем недавно аппарат (взамен тому, что достался трофеем банде Апостола). Увидев на дисплее совсем не то, чего он ожидал, парень в легкой панике закусил губу. Задумавшись буквально на пару секунду, он пришел к выводу, что лучше все-таки ответить на звонок, ибо терпение его любовника имело весьма определенные границы, которые Реверди знал как свои три пальца на ноге. Оставив мобильник на тумбочке, он нажал на огромную зеленую трубку и включил динамик.       — Мари? Какого черта? — послышался спокойный голос на другом конце невидимого провода, а парень поднял расческу и вернулся к попыткам завязать галстук. — Ты где шляешься, я тебя спрашиваю? — Мари бросил взгляд на огромные потертые наручные часы, купленные в переходе пару лет назад. Они стоили пару баксов, но почему-то очень нравились парню. И сейчас эта милая сердцу побрякушка говорила о том, что, с вероятностью в примерно пятьдесят процентов, ему оторвут голову. Ну, или просто что-нибудь.       — Слушай, тебе язык нужен для того, чтобы молчать? Или я чего-то не понимаю…       — Я… Я еще дома, — после короткой паузы ответил Мари, поглядывая на экран в ожидании звонка. — Но я уже почти выхожу, — добавил он, просто на всякий случай.       — Время видел? — Реверди по привычке кивнул, а потом, спохватившись, ответил:       — Я сейчас только галстук завяжу и… — Но этот злосчастный кусок ткани, наверное, прокляли. Или сглазили. Или он просто решил, что не хочет сегодня украсить шею Мари для участия в очередном пошлом и противном безумстве.       — Галстук?! — Эдвардс замолчал, а Реверди мог только догадываться о том, что конкретно случится с ним тогда, когда он, наконец, доберется до злосчастного отеля. — Мари, ты это серьезно?       — Угу, — буркнул парень, бросив свое гиблое дело, не совладав-таки с галстуком, который, поникнув, петлей болтался на тонкой шее, и присел на корточки в поисках туфель. «Ну же… Пожалуйста. Ты ведь всегда пунктуален». А на часах только 23:55.       — Ладно, разберемся с этим, когда приедешь. Я пришлю за тобой кого…       — НЕТ! — выпалил Мари на автомате, с ужасом поглядывая на тумбу сверху вниз, туда, где лежал телефон, но тут же прикусил язык, поняв, как сильно подставляет сам себя.       Повисла пауза. Которая длилась, и длилась… и длилась, пока Реверди дрожащими от нервного напряжения руками чистил найденные, наконец, ботинки.       — Ты что, по громкой связи разговариваешь? — вкрадчивым голосом начал Теодор. Это было плохо. Очень плохо. И как бы… Как бы он не надумал приехать за ним лично.       Мари снова взглянул на часы. 23:59. «Скорее… Боже…»       — Я просто вызвал такси… — начал оправдываться парень, чувствуя, как предательски дрожит голос. «Ты совсем не умеешь врать. А мог бы уже и научиться». — Так что уже нет необходимости. — «Так всем было бы лучше». — А… Ну да, я ведь собираюсь и…       — Я, наверное, сейчас сам за тобой прие… — Мари подскочил с места, чувствуя, как его сердце бешено колотится. Ведь если Теодор приедет, то, наверное, побьет его. Но дело ведь не в этом. Он так ждал. Этого звонка. Этого вечера. И его. И вот так развеять все это прекрасное наваждение в последний момент…       Экран телефона замигал, и на всю квартиру раздался пронзительный звук вроде «пик-пик-пик». Реверди схватился за мобильник, чувствуя, как все внутри разрывается от отчаяния.       На часах 00:00.       — Это что? Вторая линия?       — Да! Это… — «Боже… Если ты все-таки существуешь, то спасибо… просто спасибо». — Это такси! — уж слишком радостно сообщил парень Теодору, вспоминая разом и про галстук, который все еще находился в непотребном состоянии, и про волосы, никак не желавшие лежать прилично…       Противные звуки раздавались уж слишком громко и настойчиво, поэтому Мари тыкнул на кнопку сброса, пока Эдвардс не вспылил окончательно. «Я скоро…» — Я скоро буду! Уже обуваюсь и… — Он никогда раньше не делал этого. Просто знал, что это грязный прием, который навсегда должен остаться за чертой дозволенного. Грязный, потому что унизительный до боли, от которой хотелось лезть на стену и жрать обои, но… — Пожалуйста, просто подожди еще немного. Ты ведь можешь сделать это для меня? — тихо добавил парень, чувствуя что-то противное и горькое, вставшее в горле. Если боги все же есть, то они поймут, что так было просто надо. И простят. А Абель…       — Надеюсь, ты хотя бы выполнил то, о чем я тебя просил, — холодно изрек Теодор и положил трубку, тем самым давая понять, что он согласен на эту маленькую услугу, однако цену за нее сдерет соответствующую.       Вновь оставшись с самим собой наедине, Мари вцепился в телефон, как будто не веря в то, что пару секунд назад ему звонил Абель. Но это был действительно он. И вот теперь Реверди действительно торопился. Он вновь сделал попытку завязать галстук, однако она не удалась, а потому парень кинулся напяливать туфли, так и оставив аксессуар болтаться на шее веревкой. «К черту это…» — Они не виделись, казалось, целую вечность, хотя прошла, быть может, всего лишь пара дней. Но он просто безумно… соскучился.       Слишком сильно потянув за шнурок, он оторвал от него кусочек и замер, озадаченно рассматривая. Очнувшись, он наспех засунул ноги в привычные кеды и быстро зашнуровал, завязав маленькими бантиками, после чего схватил телефон, пачку сигарет и зажигалку, лихорадочно запихивая это в карманы брюк и пиджака. Бросив последний взгляд в зеркало, охватив всего себя, Мари слегка улыбнулся, потому что не выполнил практически ни единого требования Эдвардса. Только синий дорогущий костюм, который был однажды подарен и надевался в особых случаях (исключительно по просьбе самого дарителя). Сидел хорошо, вот только смотрелся почему-то нелепо.       Рывком дернув дверь и делая шаг за порог, Реверди вдруг замер как вкопанный, а потом помчался обратно в квартиру. «Черт… Совсем забыл!» Забежав на просторную кухню прямо в обуви, он взял огромную лейку, полную воды, и полил три маленькие фиалки, стоявшие тут же на подоконнике. Виновато вздохнув, он погладил один из горшочков, как будто извиняясь за то, что забыл об этих прекрасных леди, потеряв рассудок чуть больше месяца назад. И после этого побежал на улицу.

***

      Шел дождь. Ливень. Мари сбежал с огромного крыльца своего подъезда, чуть запыхавшись, и вытащил из кармана пачку сигарет, после чего отработанными до автоматизма движениями достал одну из них и поджег ее. Если Абель остановился где-то на соседней улице, то он успеет немного покурить по дороге (если сигарета не затухнет под таким дождем) и успокоиться, чтобы не дрожать перед ним, как девчонка на первом свидании. Но взгляд скользнул по знакомому до каждой невидимой царапинки черному «Ленд Роверу».       — Ты… — Фары машины моргнули в темноте, и парень побежал к машине, по пути стягивая с шеи галстук и комкая его в руке. — Я ведь просил.       Сердце стучало как бешеное, а ярко-алые пылающие щеки не остужал даже ледяной дождь. Открыв дверь машины, Мари завалился на уже такое, в каком-то смысле, родное сиденье и поднял взгляд на лицо мужчины, сидевшего за рулем.       — Абель! — почти крикнул он, но тут же осекся, услышав как будто со стороны этот пронзительный счастливый возглас, и чуть тише добавил: — Привет…       Эта простая фраза не значила абсолютно ничего, как могло показаться на первый взгляд. Но для Мари возможность произносить эти слова была поводом для космического счастья. Во-первых, он знал его имя. И теперь этот человек не был для него каким-то безликим черным коллектором по прозвищу Апостол. Реверди относился к своему собственному имени с каким-то пренебрежением, но мысли об «Абеле Бладфилде» невольно заставляли сердце биться быстрее. Как будто бы мужчина позволил ему немного выйти за рамки своего рабочего образа, заглянуть за кулисы большого концертного зала и узнать, какие они, эти блистательные и идеальные актеры в обычной жизни. И знаете, если кто-то и мог разочароваться, увидев своего кумира в домашней растянутой футболке, то Мари осознавал, что, общаясь с Абелем за пределами его работы, только все больше и больше влюблялся.       Мужчина сдержанно кивнул головой, чуть поморщившись, и встретился синим взглядом с глазами Мари буквально на секунду, после чего мельком осмотрел его внешний вид. Парень всегда чувствовал себя немного неловко, потому как сам Бладфилд в любое время суток выглядел безукоризненно. Его волосы всегда лежали так, как им было велено, даже если на улице был ебаный торнадо, рубашка безупречно отглажена, а воротничок накрахмален. А еще в кармане обязательно покоился такой же идеальный, как и все остальное, белый платок. Реверди в напяленном второпях свитере из коллекции «От бабушки-1940» с вечным блондинистым гнездом для маленьких желтых синиц на голове выглядел на его фоне как потрепанный жизнью воробей. Иногда Абель бросал какие-нибудь язвительные замечания, советуя хотя бы к панихиде познакомиться с расческой и утюгом, но Мари, поглощенный запечатлением в памяти дорогих сердцу черт, пропускал его сарказм мимо ушей. Они ведь виделись так редко… То есть, говоря объективно, около двух раз в неделю, но Реверди казалось, что этого ничтожно мало. Пару раз его неугомонная головушка, словно находясь в счастливом сговоре с поехавшим от нахлынувших чувств сердцем, подбрасывала шальные идеи попросить о встрече самому. Но каждый раз он лишь тяжело вздыхал, размышляя об абсурдности этих мыслей. Что бы подумал Абель, если бы однажды парень позвонил ему и… Согласился бы? Приехал бы? А если да, то о чем бы они говорили? Нет, конечно, нет.       Пока Бладфилд изучал весьма необычный видок своего знакомого студента, тот огромными глазами пялился на его лицо, точнее, на одну конкретную деталь. Мари закусил губу, шумно вздохнув, а потом, поняв, насколько это было заметно, в панике бросил взгляд на глаза Апостола, но тот, кажется, не обратил никакого внимания. На фоне ярко-алых губ и гладко выбритых щек призывно крутилась темно-зеленая палочка от чупа-чупса, который мужчина держал во рту и гонял языком туда-сюда. «Боже… Ты что, специально?!» Испугавшись своих собственных мыслей, содержание которых было достойно занимать хит-парады «Brazzers», парень, приложив титанические усилия, уставился на мигающую приборную панель. Почти полный бензобак. 18377 миль. 57 Фаренгейт. 00:10. «Конечно, нет, идиот… Это же просто… конфета».       Неодобрительный взгляд мужчины вдруг скользнул куда-то вниз, а в нос ударил знакомый запах сигарет. «Ой…»       — Прости… Я сейчас… Сейчас… — затараторил парень, в спешке раскрывая окно и высовываясь под дождь примерно по пояс, привстав на сиденье коленями. Куда логичнее было бы просто открыть дверь, но в этой ситуации логика гуляла где-то в стороне, позволяя Реверди просто немного расслабиться. Каким-то поистине чудом под этим проливным дождем сигарета не затухла, а потому Мари, конечно же, не мог упустить возможности вдохнуть немного живительного дыма. Сделав несколько затяжек он, кажется, чуть-чуть успокоился и попытался развернуться, чтобы увидеть лицо Бладфилда, но получилось у него, прямо скажем, не очень удачно. Он уже знал, что Бладфилд, вообще-то, тоже курит. Не так часто, как потерявшийся в жизни студент факультета астрофизики, поглощающий слишком огромную для своего возраста суточную дозу смол и никотина, но все-таки курит. Однако, как и относительно всего, что касалось его жизни, этот процесс и прочее, связанное с сигаретами, регламентировались жесткими правилами. Итак, правило номер один Абеля Бладфилда гласило: «Не курить в салоне». Никогда. Никому. Даже сам хозяин черного «Ленд Ровера» не позволял себе подобной вольности, поэтому вечно ворчал, когда Мари, забывшись, заскакивал в машину с исходящими от пальцев клубами вонючего дыма. Правило номер два: «Не пользоваться пепельницами» — которое, собственно, вообще не имело под собой никакого смысла, ведь правило номер один запрещало сигареты в принципе. Правило номер три…       — Отличный зад, красотка. — Мари дернулся и обжег себе палец.       — Ай… Что? Что ты сказал? — непонимающе переспросил Реверди, тщетно пытаясь развернуться, чтобы лучше слышать слова Абеля, но тот больше и слова не проронил на эту тему. Как будто бы этот комментарий Мари просто померещился. — Извини… — зачем-то буркнул парень, чувствуя неловкость за то, что по сути вынудил Абеля рассматривать его. Между ними еще ничего не было, а этот мужчина уже успел облапать его ноги и как следует разглядеть все выпуклые места. «Хорошо, что Тео не умеет читать мысли…»       — Слушай… Я ведь просил тебя не останавливаться здесь, — бросил Мари, чтобы забыть о неловком инциденте, отправляя окурок в недалеко стоящую мусорку и возвращаясь в салон. Он не злился на Апостола за его вольности. Просто этот упрек стал для них каким-то своеобразным ритуалом. Прощаясь с Абелем, он часто думал о том, что их может увидеть кто-то из людей Тео или… Сам Тео. А потом видел мужчину вновь и забывал о своих опасениях напрочь, делая это малюсенькое замечание просто ради приличия. Когда Бладфилд был рядом, Мари было абсолютно плевать. На все и на всех. Что бы там ни происходило за стеклами «Ленд Ровера»…       — Что-то не нравится — ходи пешком, — как и всегда, огрызнулся в ответ Абель, пытаясь найти нужную волну. Из колонок доносились странные оры из коллекции современной попсы. Реверди чуть улыбнулся. Эти колкие фразы, перманентное ворчание и вечно серьезное выражение лица означали только одно — все в порядке. Бладфилд всегда (сколько его знал Мари) был таким. Намного страшнее были те моменты, когда его голос приобретал спокойный, вкрадчивый и как будто осторожный оттенок. Тогда мужчина напоминал хищника на охоте. Опасного и безжалостного, просчитывающего все на десять шагов вперед и готовящегося к прыжку, который закончится разорванной глоткой. Во все остальное время он был ягуаром, которого однажды засадили за решетку в тесной клетке зоопарка… нет… который загнал себя туда сам.       — Это что, радио? — удивленно спросил парень, наблюдая, как руки, которые однажды так касались его ног, крутят теперь какую-то дурацкую магнитолу. «Конечно, радио, болван», — мысленно ответил он сам себе, а рот вместо этого ляпнул: — А я думал, ты больше любишь тишину.       — С тобой все равно ее не словишь, — усмехнулся мужчина после непонятной паузы, настраивая громкость динамиков. Мари смутился и опустил взгляд на свои колени.       — Прости, — зачем-то в тысячный раз за этот вечер извинился он, бросая на Абеля короткие, полные любопытства взгляды и вспоминая удивление, на миг возникшее в его глазах. «Значит… Я угадал?» — Общение с Абелем было сродни хождению по минному полю. Вот только Мари не был опытным сапером, осторожно и неспешно исследующим каждый квадратный метр. Он был похож на щенка, которого после долгого содержания в тесной конуре вдруг спустили с короткого поводка. Он носился по начиненной смертельно опасными снарядами территории туда-сюда, периодически радостно подпрыгивая, пытаясь поймать зубами какую-нибудь неосторожную бабочку. Мари искренне старался держать язык за зубами, чтобы не доставлять Бладфилду лишних неудобств своими провокационными вопросами и ошеломительной откровенностью, ведь у мужчины и без чужого цыпленка целая гора проблем. Но его влюбленному сердцу так отчаянно хотелось всего и сразу!..       Оставив попытки найти что-то стоящее, Абель вытащил откуда-то из подлокотника диск и поставил его, включив первую композицию. Заиграла классическая музыка, а лицо Мари удивленно вытянулось:       — Ш… Шопен? Да ну… — неуверенно протянул он, поглядывая на Бладфилда, и поморщился, силясь вспомнить и дифференцировать это произведение от всех остальных. — Или нет… — Когда он учился в школе, ему нравился этот предмет. Музыка. Он прогуливал биологию, черчение и физкультуру, но только не этот волшебный урок. Он не очень-то хорошо пел, но слушать все эти композиции ему всегда безумно нравилось. Реверди мог достаточно легко отличать разных композиторов, потому что у каждого из них был свой особый стиль. А еще было что-то общее, объединяющее творчество из разных стран. Наверное, даже не зная произведения наверняка, он бы смог приблизительно назвать его автора. Может быть, научись он в свое время играть на каком-то инструменте, то связал бы собственную жизнь с искусством. Во всяком случае, все психологические тесты, проводимые в школе, упорно советовали ему творческие профессии. Но как же это было давно… — Или да. Да! Точно он! — радостно проголосил Мари, чуть ли не хлопая в ладоши. Что-то он все еще помнил. И что-то все еще чувствовал.       — Бинго! — Апостол снова усмехнулся, но, кажется, Мари удалось разглядеть за этой усмешкой что-то иное, отличное от сарказма.       — Круто! Но мне больше нравится Штраус-младший. Ну, знаешь, вальсы и все такое… — восторженно защебетал он, показывая руками, как нужно держать партнера во время этого танца, наклонив спину к окну и поворачивая голову вбок, широко разводя руки, но осекся, поймав какой-то странный взгляд Абеля.       — Отец Штрауса был кретином, — холодно отрезал Апостол, перегибаясь через Мари, чтобы пристегнуть его ремнем безопасности. Мари замер, чувствуя, как в нос ударил знакомый запах, стараясь даже не дышать, глядя в упор на темную макушку с идеально уложенными волосами, — потому что долгое время подавлял талант сына. — Мари посмотрел на лицо Абеля, который, щелкнув ремнем, отстранился. Выглядел он так же, как и всегда — убийственно спокойное выражение и холодный колючий взгляд. — Пока не протянул, в итоге, ноги. — Парень мотнул головой, пытаясь избавиться от навязчивых мыслей. Эта история, рассказанная Абелем, подозрительно походила на другую, так хорошо знакомую Мари. «Если во всей этой заварушке Тео…» — Реверди спокойно относился к тому, что каждый день умирают и рождаются сотни тысяч людей. Но отчего-то идея, что однажды в «черный список» попадет его любовник, казалась абсолютно нереальной. Все это срослось с его сущностью настолько крепко, что парню казалось абсурдным суждение о том, что Теодор и то, что с ним связано, может исчезнуть так просто. Был — и нет. Сегодня в наручниках, а завтра уже свободен. И иди куда хочешь. Делай что хочешь. И… будь с тем, с кем ты хочешь.       Он ведь был так близок с Эдвардсом. А тот, уверенный в том, что контролирует ситуацию на три тысячи процентов, не приметил такого маленького факта, как свидания его игрушки с кем-то другим. Кто знает, может быть, и нож, припрятанный в кармане, случайно попадет ему промеж глаз?       Мари бросил на Абеля взгляд, наполнившийся буквально на секунду каким-то нездоровым безумным огоньком от мелькнувшей в голове мысли, но тут же вернувшийся в свое привычное состояние.       — Но это не помешало Штраусу стать хорошим композитором, — закончил в итоге Реверди, надеясь, что Абель остался доволен своим метко брошенным булыжником и больше не станет поднимать эту тему. — Так… О чем ты хотел поговорить? — Вспомнив о маленькой детальке, благополучно выпрыгнувшей из головы, как только глаза увидели знакомый автомобиль, Мари отвел взгляд, рассматривая капли, стекающие по боковому стеклу. — Кстати… Не подбросишь до «Дель Коронадо»? — Ему стало неловко. Потому что, когда Абель предложил встретиться, Мари, разумеется, согласился на первое предложенное время, сказав, что ему удобно. — Здесь недалеко… — зачем-то добавил он, окончательно тушуясь и пряча нездорово блестящие глаза за рассматриванием галстука. Только абсолютный кретин не знал, где находится один из самых пафосных и популярных отелей страны.       — У меня возникли кое-какие мысли, и я решил поделиться ими с тобой. — Мари заерзал на сиденье, чувствуя, как будто на него не ремень безопасности надели, а цепь. Он неприятно давил на грудную клетку, а еще мешал свободно поворачиваться и смотреть.       Заурчал мотор, и машина тронулась. Несколько минут царило молчание, разрезаемое лишь мелодией Шопена и пробивающимся сквозь нее хрустом карамели.       — Тебе знакомо понятие «Тринадцатая поправка»? — Дожевав чупа-чупс, Абель прервал молчание. Мари повернул голову, глядя Апостолу в глаза.       — Тринадцатая поправка? — Повисла неловкая пауза. «Почему ты говоришь об этом?» На самом деле, он знал почему. Потому что каждая их встреча являла собой чтение моралей относительно образа жизни Реверди и попытки уронить Эдвардса куда-нибудь на один уровень с демонами из Бездны. Абель был тысячу раз прав, но… Оставался только один вопрос, на который Мари жаждал узнать правдивый ответ. И одновременно боялся, потому что мог услышать что-то такое, после чего их встречи прекратились бы навсегда. «Зачем? Зачем это тебе?» — Что-то о рабстве? Знаешь, я прогуливал историю в школе, так что не очень хорошо ориентируюсь в этой теме, — сказал парень, с улыбкой пожимая плечами, чтобы хоть немного сгладить острые углы. «Почему? Почему ты делаешь это? Приезжаешь. И говоришь такие вещи, как будто хочешь… Как будто…»       — Я вообще в школу не ходил… — буркнул мужчина себе под нос, а Мари тут же уставился на него огромными глазами.       — Ты серьезно?! — выпалил он, прежде чем успел сообразить, и виновато опустил взгляд на ковер. — Ну… В смысле… — Он попытался сгладить ситуацию, чтобы его совершенно идиотский вопрос не заставил Абеля злиться всерьез. — Ты же такой… такой… — Но становилось, наверное, только хуже. Бросив на Бладфилда беглый взгляд, Мари сдался и просто замолчал на полуслове, решив, что, если брякнет сейчас еще и какой-то тупой комплимент, то рядом взорвется ядерная бомба. — Никогда бы не подумал, — сказал он совсем тихо себе под нос. В принципе, ему было не важно, учился Абель в школе или нет, заканчивал ли университет, было ли у него образование, уровень дохода и прочие формальности, но почему-то при мысли о том, что этот мужчина никогда не знал по-своему веселых и беззаботных школьных дней, становилось тоскливо. Но спрашивать что-то еще Мари, конечно, не стал. Это было бы слишком.       Абель молчал и только сверлил взглядом дорогу, видимость которой с каждой минутой становилась все хуже, и даже работавшие на полную мощь дворники не спасали.       — Так… Я вообще-то физик, Абель, — осторожно продолжил Мари, пытаясь пошутить. — Физик, а не историк. И не кто-то там еще… — добавил он поначалу делано бодрым голосом (который, как и любая его фальшь, выглядел нелепо и абсолютно недостоверно), а затем окончательно сник.       — В 1865 году в США официально отменили рабство. Тебе об этом сообщили? — Мари вздохнул, отводя взгляд на ярко-красный светофор. Слышать все это от него было… Больно. «Пожалуйста, не делай вид, как будто я тебе на самом деле нужен».       — Правда? Я просто не читаю газет, а еще у меня кончился мобильный трафик, поэтому… — начал он с новой улыбкой наивным веселым тоном, нервно теребя в руках галстук, отчаянно надеясь, что все еще можно перевести в шутку. Самые веселые и юморные люди — это врачи. Потому что они постоянно находятся рядом со страданиями и смертью. А смех… Он помогает. Помогает идти, помогает воспринимать все проще и легче. Помогает не сойти с ума. Когда Мари находился с Абелем и слушал его очередную тираду, ненавязчиво намекающую на то, что пора бы что-то в жизни менять, он честно пытался не принимать это слишком близко к сердцу, но… Именно он. Именно он говорил эти слова. Человек, осуждение которого было для Реверди сродни четвертованию.       — Прекрати дурачиться. — Холодно. Мужчина явно не настроен в этот вечер на шутки — а когда он вообще бывает на них настроен? Мари вздохнул, поджав губы. Он понимал, что дальше так продолжаться не может. То есть… Их подобные встречи не могут продолжаться вечно. Однажды Абелю надоест возиться с глупым блондинистым сопляком и уговаривать его, хоть и в весьма своеобразной манере, сделать что-то для собственного освобождения. Но выхода из этого положения Реверди не видел, а Бладфилд интерпретировал возможности выбора в корне неверно. Таким образом, этот подарок судьбы затерялся во времени и опоздал года на три.       — Я к тому, что хуесос прогадал с веком. — Парень удивленно перевел глаза на лицо Абеля. Он знал, что мужчина терпеть не может, когда кто-то злоупотребляет матерными словами, и, в первую очередь, сам не грешил подобным.       — Хуе… Что?! — Мари моргнул, после чего тихо простонал, с силой проводя руками по лицу и пряча лицо в ладонях. — Абель…       Загорелся зеленый. Машина снова тронулась с места.       — Пожалуйста, не говори так… — Реверди убрал руки от лица. — Все не совсем так, как ты себе это представляешь, — осторожно начал парень, стараясь не смотреть мужчине в глаза. «Ты многого не знаешь, Абель… Прости. Вряд ли ты поймешь это». Он не оправдывал Теодора. Честно. Нет. А все-таки, кто ты сам, если каждый день ложишься в постель с хуесосом? Он привык закрывать на это глаза. Потому что иначе… — Я же не сижу на цепи или что-то вроде того. Я не собираю хлопок. И не живу в бараке. Меня не продают… — «Замолчи, пока не поздно, пожалуйста…» — И я не прикован сейчас к батарее… — парень осекся. — То есть… — Поняв, что облажался окончательно, Мари мельком посмотрел в глаза Бладфилда. — Боже… — Он ненадолго прикрыл рот рукой, прикусив кожу на ладони. — Нет… Забудь. Забудь это, пожалуйста! — Не хватало, чтобы объект его страсти представлял его у батареи какого-то другого мужчины. «Мари, ну почему ты такой идиот… ПОЧЕМУ?!» — Просто… Я хочу сказать… — Парень замолчал, закусив губу и рассматривая свои едва заметно дрожащие руки. Он вечно нес всякую чушь, когда терялся. И остановиться было очень сложно. — Ты многого не знаешь, Абель. Поэтому не берись говорить об этом вот так просто.       Наверное, Реверди выбрал не самые лучшие слова для того, чтобы мягко выйти из разговора. Но это была именно та мысль, которую он хотел донести до Абеля. В сущности, тот видел не так и много. Пара-тройка синяков, на которые Мари уже давно не обращал внимания, и несколько небольших шрамов. Для нормального человека подобное было дикостью. Для Реверди это было вариантом нормы. А Абель упускал из вида тот факт, что все эти идеи о безнадежности своего положения взялись в голове не с потолка. Они копились годами, подкрепляясь поступками третьего, замешанного в этом странном… Треугольнике? Прямой? Точке?       — О, так, значит, я некомпетентен в этом вопросе? — Мари вздрогнул, поглядывая на Апостола, но не решаясь полностью повернуться к нему лицом. Мужчина как-то разом повысил голос, а еще… Взгляд Реверди невольно зацепился за спидометр. Он никогда не слышал в голосе Бладфилда таких интонаций. Даже тогда… Несколько месяцев назад, в том стареньком доме. Даже грубо ставя на место своего заложника, мужчина держал себя в руках, а сейчас…       — Это ты хочешь сказать?       Машина стремительно набирала скорость, а Мари, наконец, осмелился прямо посмотреть Апостолу в глаза, пытаясь понять, ЧТО именно в его словах вырвало мужчину из вечного стального спокойствия. Что именно явилось тем кирпичиком, выбив который, вся старательно выстраиваемая годами стена рухнула в одночасье? Насколько знал Реверди, мужчина не страдал тщеславием, а потому, кажется, его маска смогла бы вынести подобное замечание. Но она стремительно трескалась, а значит, причина была совсем не в этом…       — Нет. Нет же… — Мари примирительно поднял вверх руки, в одной из которых все еще находился узкий серый галстук, подаренный в комплекте с костюмом. — Послушай… Я просто имел в виду, что ты не знаешь многих деталей… — «И, наверное, лучше тебе продолжать их не знать». — Не знаешь Тео… дора… и вообще… — Реверди мельком взглянул на красную стрелку, стремительно ползущую вверх. Мимо с характерным звуком пронеслась буквально за секунду какая-то заблудившаяся машина. — Боже… — Парень вздохнул, потерев пальцами переносицу, понимая, что сейчас доносить что-то до Абеля бесполезно. От него исходила чистая ярость. И лучше бы Мари не вмешиваться в его монолог, но… — Может, сбавишь немного? Пожалуйста.       — Человеку, которого воспитали наглухо отбитые сектанты? Били за малейшую провинность, заставляли молиться, давали в руки ружье, чтобы… — продолжал буквально орать мужчина, нервно вцепившись в руль и выжимая педаль газа, не сводя глаз с дороги. Реверди моргнул, как будто оказался на миг в каком-то гребаном аквариуме, где все звуки исчезли, а в голове завертелась одна-единственная фраза, которая огромными буквами проносилась перед глазами, отскакивала от стекол и била прямо в глаза и голову. «Отбитые сектанты…»       — И даже Каин так и остался там. Что уж говорить про этих… Надеюсь, эти уроды кормят сейчас червей! — Абель ударил рукой по магнитоле, после чего в машине наступила гробовая тишина, нарушаемая лишь шуршанием шин и частым яростным дыханием водителя. Мари просто не знал, что ответить на это неожиданное откровение. Он, конечно, уже давно понял, что жизненный путь черного коллектора вряд ли был вымощен желтыми кирпичами и усыпан лепестками роз, а все-таки… Он мало что знал о сектантах. То есть слышал, конечно, по радио или телевизору, когда учился еще в школе и жил с родителями, а потом, переехав в большой город, даже встречался с некоторыми из них на улице. Они были одеты бедно, часто цеплялись за одежду и приставали с вопросами о Боге, жизни, смерти и прочем, предлагая купить какие-то брошюры и приглашая на семинары. Чаще всего Мари от них отмахивался и в контакт не вступал. Периодически заголовки газет и новостные ленты на Фейсбуке пестрили сообщениями о какой-то группе сектантов, спрятавшейся под землю в ожидании конца света или устраивающей огромные оргии с целью зачатия новой сверхмощной расы. Но для Реверди это все было так далеко. Какие-то малоизвестные люди, не имеющие к нему никакого отношения.       — Абель… — Мари сглотнул подступающий к горлу комок, борясь с тошнотой. Что тут скажешь? Мне жаль? Жаль. Ему было действительно жаль, что у этого человека не было нормального детства. Не было этой счастливой возни с домашними животными, грядками и огородами, не было школы с занудами-учителями и хулиганами-одноклассниками, которые, хоть и не хотели учиться, но веселили так, что мама не горюй. Что родители, наверное, не читали ему сказок и не целовали перед сном. Жаль. Жаль. Жаль. Вот только Бладфилда это не утешит, потому что… Потому что этот пройденный этап остался позади навсегда кровоточащей раной, которая будет с ним до самой его смерти. Ведь нельзя просто так взять и переписать кусок своей жизни. Да, он может смириться и не думать об этом. Но события тех лет навсегда оставили след в его характере, въелись в его сущность и пустили корни в судьбу.       Что тут скажешь?       Мари просто хотелось обнять его и… Потому что так легче. Когда есть кто-то рядом. Тот, кто не станет давить тебя банальными фразами типа «все будет хорошо». Тот, кто не будет говорить что-то вроде «я понимаю тебя», а просто возьмет и поймет. Тот, кто просто подставит свое плечо и помолчит столько, сколько это будет необходимо. У него самого такого человека не было, но он просто чувствовал это своей ебаной интуицией. Но он не мог даже за руку взять.       — Знаешь, в чем вся ирония, Мари? — Абель как-то нервно хохотнул и повернул голову, глядя на него какими-то совершенно безумно горящими глазами.       — Абель, останови машину, — тихо сказал парень, чувствуя, как все вокруг заполоняется каким-то вязким тягучим безумием. Он узнает, в чем была ирония, но только тогда, когда они, наконец, перестанут лететь 110 миль в час или около того.       — «Верха» оказались чертовыми экстремистами, которые близки к Богу на том же уровне, что и атеисты. А моя семья — просто…       — Пожалуйста, останови! — взмолился парень чуть громче, усматривая в окне один из главных символов Сан-Диего — мост Коронадо.       — И Тедди твой из того же дерьма! А ты… А ты, Мари?! Решил до гроба плясать под чужую дудку?       — Останови эту ебаную машину прямо сейчас!!! — проорал Мари, махая руками. И вот тогда, кажется, его услышали. Черный «Ленд Ровер» резко остановился, подъезжая к бордюру. Сидевшие в нем по инерции подались вперед, и Мари все-таки вписался носом в панель. Ремень безопасности больно сдавил грудную клетку, однако позволив парню отделаться простым ушибом. Парень потер нос галстуком, отстегивая ремень, и уставился на Апостола.       — Если ты не заметил, я тебе помочь хочу, сукин ты сын! — проорал мужчина, глядя ему прямо в глаза. «Помочь…» — когда-то давным-давно он бы душу продал за эти слова. Тогда, когда отчаянно искал способы избавления от своего сумасшедшего воздыхателя. А теперь… Был ли в этом смысл? Столько всего произошло за эти годы, что Мари проникся твердой уверенностью в том, что если каким-то образом ему удастся сбежать, то, в сущности, ничего не изменится, а рабская психология останется его вечным спутником до того самого гроба, о котором говорил Апостол.       Однако же его взгляд буквально на секунду вспыхнул. Потому что… Потому что…       — Я галопом оттуда бежал, как только выдалась возможность! А ты нюни развесил и сидишь в его ногах, как верный песик! Жалкое зрелище…       И тут же потух.       Жалкое. «Жалкое зрелище», выплюнутое прямо в лицо с таким отвращением, от яда которого предательски начало жечь глаза, воткнулось скальпелем неумелого хирурга-самоучки прямо между ребрами. Мари опустил голову, рассматривая карман на синем пиджаке, который стремительно заливало невидимой кровью.       Неожиданно Апостол сдернул с себя галстук и ловкими движениями завязал его на шее у парня, вырвав из рук его собственный и швырнув на заднее сиденье.       — Хотя бы не позорься перед своим хахалем в этом дерьме, — бросил мужчина, видимо, желая окончательно его добить. Мари перевел взгляд на галстук. Сапфирового цвета. Такой же, как глаза его бывшего обладателя. Но… Он ведь не мог ошибиться… Просто не мог.       Реверди поднял взгляд на водителя, чувствуя, как у него трясутся руки.       — Абель, ты… — «Что же ты делаешь со мной?» — Ты в самом деле думаешь, что за пять гребаных лет я не сделал ничего? Что все это время сидел на жопе ровно?! — Он сорвался на крик. — Думаешь, не пытался сбежать?! Думаешь, ждал чуда, пока появится кто-то вроде тебя и ткнет носом в мое же дерьмо, чтобы указать, на каком ебаном дне я нахожусь?! Ты сам-то веришь в это?! — Мари встретился взглядом с Абелем и зацепился за него в поисках ответа на свои вопросы. — Неужели ты думаешь, что я такой?       Повисло молчание. Мари снова опустил взгляд.       — Ты прав, Абель. Все это грязно, мерзко и противно, — добавил он совсем тихо, растеряв весь свой пыл. Если ему так важно слышать, насколько он прав, — уже услышал. А стало ли от этого хоть кому-нибудь легче?       — Дальше пешком дойдешь, тут недалеко.       Парень бросил взгляд на Бладфилда. «А… Прогоняешь?»       — Хочешь сидеть в объятиях батареи всю жизнь — пожалуйста! Только задумайся, сможешь ли ты жить с мыслью, что упустил свой сраный шанс, когда тебе его преподнесли практически на блюдечке? — Мари слышал все это глухо, как после контузии. Как сквозь толстенное стекло аквариума. Как будто был засыпан землей от разорвавшейся рядом гранаты.       — Твою мать… — надрывно прошептал Апостол сквозь зубы, потирая глаза. — Всё. Вали отсюда. — Уставший голос вырвал Мари из заваленных крупными хлопьями снега воспоминаний. — Уебывай! — Он перегнулся через парня, собираясь открыть дверь, чтобы потом выпнуть его на улицу. Реверди лавиной накрыло чувство дежавю, которое словно острой бритвой кромсало грудную клетку. Он резко отпихнул водителя, не вынеся этой пугающей схожести с событиями двухгодичной давности.       — Нет. Не надо. — «Только не ты». — Я сам, — буркнул парень себе под нос и, не глядя мужчине в глаза, открыл дверь машины. Перед ним стояла стена дождя, за которым слабо различался обрыв моста. «Хоть не снег…» Мари спустил ноги на асфальт, чувствуя, как их моментально пропитывает насквозь.       «Как же…»       — Ну как же так?! Как же ты не понимаешь?! — вдруг заорал он прямо океану, плескавшемуся где-то под ними. — Я же… — Он снова развернулся в салон, глядя Абелю в глаза. — Я жить хочу! — Бладфилд, наверное, никогда не поймет. Просто потому, что не знает всех фактов, которые позволили бы ему сложить полную картинку. Если каким-то чудом Мари и удастся сбежать, то Эдвардс просто прострелит его удаляющуюся спину. — Я не хочу гнить под деревом в его саду. Или быть закатанным в бетон… И не хочу, чтобы копы нашли меня под снегом в ебаной Австрии!!! Я хочу просыпаться утром! — Он снова засунул ноги в салон, заливая водой идеально чистый ковер. — Чтобы ходить в универ и смотреть на звезды… И чтобы курить… Жить хочу, понимаешь?! — Он придвинулся к Абелю, хватая того за воротник, и полоснул его обезумевшим взглядом. — Чтобы с тобой… — «Быть…» — Видеться…       «Разве ты не видишь?»       Обхватив Абеля за шею, он впился в его губы поцелуем и прижался к нему всем телом, руками ероша идеально уложенные волосы.       «Если бы только… Если бы только можно было оставить все так…»       Отцепившись от мужчины, Мари молча вылез из машины, не став дожидаться ответа. В голове было абсолютно пусто, ноги не держали, и парня немного мотало из стороны в сторону от всего этого разговора и того, что случилось потом. Даже представлять не хотелось, что теперь надумает себе Абель. Нужно было просто на время оставить эту чертову машину позади, пока его рассудок не помутился окончательно.       Парень вытащил из кармана пачку сигарет и газовую зажигалку. Огонь горел ярко и ровно, вот только проклятая промокшая под проливным дождем сигарета никак не хотела разгораться. Больше такого чуда за сегодня не произойдет.       — К черту… — буркнул парень, с силой бросая и сигарету, и зажигалку за бордюр.       «Или просто не хочешь видеть?»