Пока мы здесь

      Абель не пил около трех лет. Третьего декабря две тысячи шестнадцатого он это табу нарушил. Не ища причин своему адскому желанию напиться, мужчина просто взял и сделал это, прямо в машине напротив круглосуточного алкошопа. Потому что дома на него глядели два желтых глаза Мрази, которые в пьяном угаре казались высшей степенью осуждения. Абель подумал, что отвратительнее того прокисшего пойла нет ничего на свете. Но пришел к выводу, что оно как нельзя лучше сочетается с его дурным характером. Как «Монраше Гран Крю» с рыбой или текила с лаймом и солью. Апостол считал, что начальнику коллекторской конторы не пристало страдать и мотать сопли на кулак, но уже не мог справиться с тем, что происходило внутри. Словно оттепель по весне, что превращает лед в блестящие ручьи, но вытаскивает на поверхность из-под снега дерьмо и грязь.       В общем, Апостол не пил три года, и поначалу было сложно оторваться от горлышка «Джони Уокер» или «Гленфиддик», которые тоже пошли в ход. Он думал: «Работа есть работа, а деньги не пахнут». Думал: «Закрою дело и умотаю в отпуск». Но мысли снова и снова возвращались к светловолосой фигуре под дождем, а потому Бладфилд с головой погрузился в работу. Она, как и всегда, стала альтернативой крепкому. «Инферно» лечил душевные раны отменно, почти так же, как хороший виски. Приходя в офис, Бладфилд погружался в атмосферу неприязни к собственной персоне, где шепот за спиной придавал уверенности в том, что день пройдет как надо. Никто не любил начальство с дурным нравом, и должники уж точно не благодарили Апостола за то, с какой расчетливой холодностью он истязал их. Кругом царил трепетный страх, который коллектор считал признаком уважения. Последние годы жизни он проводил в утробе с братьями и сестрами, жмущимися по углам, лишь бы не соприкоснуться с ним. И это положение дел более чем устраивало Абеля. Он не желал привязываться. Слово-то какое глупое.       Но был Ли Минг, два агрессивных парня на одно лицо, корреспондент-маньяк, неразговорчивый водитель. «Девятка» все еще жила, хотя не все остались здесь. И как бы Бладфилд ни старался отгородиться, она в нужный момент всегда оказывалась рядом. С некоторыми Апостол общался до трагедии. И зная его совсем иным, именно они все еще продолжали цепляться за воспоминания, пытаясь вытащить наружу жалкие осколки прежнего Бладфилда.

***

      Был полдень — самый разгар рабочего дня, и в офисе стояла гробовая тишина. Все замерло настолько, что люди в офисе, казалось, не дышали, с напряжением взирая на начальника. Абель держал в руках кнопочный мобильный телефон. Он был помешан на безопасности данных, а потому считал старые модели без функции подключения к интернету более надежными. Звонок стоял на громкой связи. Тишину прорезал длинный гудок, заставив кого-то из присутствующих вздрогнуть.       Адам Найт, известный в конторе под псевдонимом Гремлин, большую часть своей еще недолгой жизни работал в желтой газетенке. Парень отлично справлялся с задачей перетряхивать чужое нижнее белье. Издательство «Paradise» просуществовало недолго, но для столь скользкой деятельности вполне неплохо. Последним шагом к концу стала фотография, которую Гремлин сделал лично, — на ней один из католических священников похабничал с подростком. Этот ход главного редактора перечеркнул не только жизнь святого отца, но и существование издательства. Кто-то даже пошел под суд, а Гремлин остался без работы. Без семьи, где каждый творил нечто пусть и нечестное, но проливающее свет на тех, кто считал себя выше остальных.       Собственно, фотографии местной криминальной шишки из «Дела 1447», запечатленной со своим любовником, — его рук дело. Материал перенесен на несколько носителей, а кроме того отпечатан для верности. Пару раз информацию крали, и осторожность не была излишней.       Гудок оборвался, в динамике послышалась возня. Офис молчал в ожидании ответа. Наконец раздался ровный голос:       — Я слушаю.       — Имею честь говорить с Теодором Эдвардсом? — Дьявол. Когда дело касалось главного фигуранта последнего контракта, обычная холодная собранность Апостола вмиг улетучивалась куда-то… И пусть внешне начальник оставался спокойным, внутри полыхали адские костры. Все дело в особо мерзком характере должника? Или чем-то… ком-то другом?        — Это я, — ответил мужчина с безразличной интонацией. — А вы у нас…       — Вас беспокоит Апостол. Из «Инферно». Коллекторское агентство, если вам неизвестно. — В ушах отчетливо стоял хруст чужой шеи, но ни словом, ни движением Бладфилд не выказал того, о чем думал в этот момент. Глаза сотрудников были устремлены на его лицо, а значит, оплошать в этом разговоре — это обосраться перед собственными подчиненными. Рядом стояла «Девятка»: Гремлин с особым усердием крутил «зеркалку», братья-Сестры лупили глазами, Шумахер скучающим взглядом рассматривал окно, а Хан что-то высчитывал в ежедневнике, тихонько скребя карандашом, лишь изредка поднимая голову на друга.       Повисла пауза в несколько секунд, а затем раздался едва уловимый бархатный смех:       — Я знал, что это ты, — ответил веселым тоном Тедди, а затем зашуршал бумагами, всем видом выказывая занятость. — К чему так официально, Абель? Чем обязан?       Когда контракт на Эдвардса был только заключен, Апостол уже знал, что дело будет непростым. Несколько лет назад он работал и на Тедди, а потому имел более чем реальное представление о его личности. Резонно было спросить его еще тогда: «Зачем вообще связались с Эдвардсом?» Но Абель не имел права задавать лишние вопросы. Это не его бизнес.       — Не мне. А Кристоферу Крейгу. Если вы еще не забыли о его существовании, — продолжил диалог мужчина, тщательно подбирая слова и пытаясь перевести мозг в рабочий режим ледокола и счетной машинки, где не было места ненужным эмоциям. — И прекрасно понимаете, о чем пойдет речь.       — Это ведь ты похитил и избил моего человека, а затем угрожал оружием охране? — Как будто не слыша, Эдвардс перевел тему, в очередной раз едва не выбивая Апостола из колеи. Он с трудом сдерживал злобную усмешку, проводя языком по внутренней поверхности зубов и словно пробуя на вкус это «человек». Мало в какие моменты Эдвардс относился к Мари как к человеку — Апостол был в этом уверен.       — Верно, это наших рук дело, — согласился мужчина, стараясь отложить размышления о Мари куда-нибудь подальше. — А с вашей стороны действий не последовало. Последний шанс отдать долг Крейгу, мистер Эдвардс. Прямо сейчас вы переводите деньги или…       — И что ты сделаешь на этот раз? — без ноток удивления прозвучало из телефона.       — Вы, как я понял, не особо цените жизнь тех, кто вам дорог. Но что же о вас самом? О вашей репутации? Это вас тоже не заботит? — уклончиво ответил Абель, не раскрывая карты. — Если долг не будет уплачен, те фотографии, что я отправил вам, окажутся у нужных адресатов. Завтра вы проснетесь другим человеком, это я вам лично гарантирую.       Хриплый смех заполнил комнату, прерывая разговор. Казалось, нависшая угроза нисколько не заботила Эдвардса, но Апостол знал, что это напускное, и терпеливо ожидал, когда тот соизволит вновь заговорить.       И почему-то снова вспомнился тот вечер. Вспомнился помятый галстук Мари. И «ебаная Австрия». Вряд ли он просто так упомянул эту страну.        — Абель, ты верующий? — наконец, продолжил Теодор. Кое-кто из присутствующих сглотнул и шумно вздохнул, не выдержав напряжения, но лицо начальника конторы осталось непробиваемым. Да, Эдвардс был страшным человеком, но Абель не боялся его. Потому что не было тех вещей, которыми тот мог бы манипулировать и угрожать. Он думал так. Он так верил. — Я правильно помню?       — Да, — Абель ответил коротко и без колебаний, перекинувшись взглядом с Ханом, который наблюдал за диалогом, забыв про блокнот. Он понял: разговор заходит в опасное русло, но стойко переносил попытки психологических атак. Снова повисла тишина, которая заставила всех присутствующих несколько раз пересчитать пуговицы на пиджаке начальника.       — И, ты считаешь, твоя жена сейчас в раю? Или… Я должен сказать «бывшая жена»? — Слова звучали спокойно, но прогремели, словно выстрел. Казалось, кто-то снова вздрогнул. Народ начал удивленно переглядываться, а Хан закрыл лицо рукой, потирая лоб, и отвернулся. Абель коснулся большим пальцем кольца на мизинце, тем самым отдавая дань памяти той, что обязана была попасть на небеса вне очереди. Просто потому, что была экзорцистом для своего одержимого мужа. В действительности, теперь уже плевать, где она коротает вечность, — Абель считал чувства к этой девушке выгоревшими дотла. Лишь что-то внутри продолжало неприятно скрести при упоминаниях этой истории. Сожаление? Вина? Это не то, о чем Апостолу хотелось думать. Это скелет, который нужно спрятать в шкафу, а затем закопать все вместе где-нибудь… В Австрии, например.       — Дорогой Апостол, не ты один умеешь копать под людей. Хотя, признаюсь, об этом даже и копать-то не пришлось, — с коротким вздохом скучающе сообщил Эдвардс и усмехнулся. — Мои воспоминания еще свежи. Как будто вчера было, да? И Крис наверняка не забыл.       — Встречный вопрос, мистер Эдвардс, — наконец ответил Бладфилд как ни в чем не бывало. Таких диалогов у него было пруд пруди. Многие, с кем ему приходилось работать, умели пускать пыль в глаза, а позже лишь доказывали свою мелочность, отстирывая от дерьма штаны. — Вы религиозны?       — Ради интереса я побывал бы и в аду. Другая сторона вопроса меня не интересует, — должник хмыкнул.       — Я вам его устрою, Теодор, будьте уверены, — Абель нажал кнопку сброса. Подняв на всех присутствующих тяжелый взгляд, он хлопнул в ладоши:       — Чтобы до двух дня весь материал достиг адресатов. Всё, выполняйте. — Но никто не сдвинулся с места, продолжая в упор смотреть на начальника. В их взглядах он читал… Нет, не хотелось думать об этом. — Так, я не понял. Поехали-поехали! Чего стоим? — прикрикнул он на них, махая руками.       В офисе началась подчеркнутая суета: все разом стали ходить туда-сюда, разгребать бумаги и клацать клавиатурами компьютеров, а шеф молча развернулся и направился в свой кабинет. Когда раздался долгожданный хлопок двери, Абель вздохнул, придирчиво осматривая помещение. Как будто он видел его впервые или искал какой-то изъян, но зацепиться было не за что — все находилось на своих местах и пребывало в идеальном порядке. Несколько раз измерив комнату нетерпеливыми шагами, мужчина грузно опустился в кресло за столом и немигающим взглядом уставился перед собой, напряженно чиркая зажигалкой, вытащенной из кармана.       Коллектор никак не мог выбросить из головы тот вечер, проведенный с Мари на Мосту самоубийц. Сейчас он был в своем кабинете один. То есть, совсем. И ни одна живая душа не увидит и не узнает о его мыслях, поэтому можно признаться: это было очевидно. С самого начала, с того самого дня, когда Абель похитил цыпленка из золотой клетки. С той встречи после — и всех последующих. Каждый раз, слыша его пропитанное идиотским счастьем «привет!» и видя слепящую, искреннюю, беззаботную, а оттого почему-то бесящую до чертиков улыбку, Абель понимал, куда все идет и что получится в итоге. Малыш влюбился, и это было так логично и ожидаемо, что даже смеяться над ним не хотелось. Понятно любому толстокожему бегемоту, что бедолага готов броситься на шею любому, кто не хлещет его плеткой и не отрезает пальцы за неверно сказанное слово. А тут еще и помощь предложили…       «Не прикидывайся, Абель. Ты знал, на что шел». Мысли давались тяжело. Не потому, что он пытался обелить себя, прикинувшись, будто ничего не понимает и чувства мальчишки стали для него неожиданностью. Нет, все было куда хуже. Он этого хотел. Этих улыбок, лучащихся, чуть не плачущих от счастья глаз. И даже всех неловких попыток обратить на себя внимание, понравиться. И того поцелуя. И просто Мари хотел тоже. Он словно открыл глаза, очнувшись после многолетнего сна аскетической жизни и абсолютной эмоциональной изоляции. Он забыл, что такое радость, забота, доброта… Он забыл даже, что такое боль, отчаяние и злость. Годы равнодушия, проведенные в холодном психологическом бункере без света и тепла, — такова его жизнь. Еще Платон сказал, что идти к свету из темной пещеры нужно постепенно, иначе яркое солнце принесет не радость, а лишь нестерпимые муки. Абель был ослеплен. И просто не знал, куда ему деться от солнца, которое хоть и выжигало глаза, но притягивало к себе.       Апостол накрыл глаза ладонью и чуть потряс головой, пытаясь выбросить из головы все эти навязчивые картинки.       Картинки.       Мужчина наклонился и открыл ключиком, взятым со стола, ящик. Покопавшись в нем, коллектор тут же извлек оттуда плотный конверт. Достав из него фотографии, распечатанные на глянцевой бумаге, Абель пролистал несколько снимков и остановился на одном. Гремлин делал свою работу прекрасно, Абель даже не сомневался, что снимки получатся отменные. Но почему-то в этот раз результаты совсем не радовали начальника. Его лицо выглядело беспристрастным, но мысли возникали разные. Честно говоря, Апостол не мог похвастаться бурной сексуальной жизнью, но кое-что помнил из той своей прошлой жизни «до». Кажется, подобные, как на фото, игры должны приносить обоюдное удовольствие и заканчиваться по первому требованию любой стороны. Но Мари… делал ли он это по собственному желанию? Был ли у них «порог», было ли «стоп-слово»? Эта игра имеет свои правила и не должна превращаться в реальную пытку.       Демон коснулся переносицы, не сводя взгляда с фотографии, на которой Реверди с завязанными глазами и перетянутым веревками телом стоит перед Теодором на коленях, а тот замахивается плеткой для удара. Апостол не был уверен, что это ревность… Просто казалось, что сцена абсолютно лишняя. Хотелось стереть фотографии с носителя, порвать бумажные копии и поджечь тот номер в отеле, в котором все это происходило.       В дверь постучали, после чего сразу открыли. Абель вздрогнул, озираясь, и рывком сгреб фотографии в открытый ящик. Из всей их команды только один человек позволял себе заходить в его кабинет без разрешения, а затем спокойно в нем хозяйничать. На красный ковер ступил кроссовок Хана. Мужчина держал в руках небольшой подносик с китайской посудой: чайничек и два так называемых «сянбэя» — чашечки для чайной церемонии. Абель проследил за азиатом незаинтересованным взглядом, припоминая, что сегодня суббота, а в свободное время этого дня недели Минг постоянно пил с ним чай. Поставив бэйчжань со всем содержимым на край стола, китаец умостился в кресле напротив Бладфилда и принялся дожидаться времени, когда заварятся его травы. Потерев желтые ладони, Хан начал непринужденную беседу:       — Сезон дождей, как всегда, по расписанию, верно? Холодно. Чай будешь? — Мужчина поднял улыбающийся взгляд на каменное лицо Апостола, который уставился в экран компьютера, водя по столу мышкой и что-то сосредоточенно там делая. Когда Хан находился рядом, становилось как-то… спокойно. И словно чувствовалась опора под ногами. Ко всеобщему удивлению, Абель никогда не прогонял старика, по-своему уважал его и терпел все эти чайные церемонии, советы, монотонные тирады о добре, любви и мире во всем мире. Конечно, Бладфилд частенько срывался на Хана, но тогда и китайцу, и его начальнику становилось ясно, что философ мыслит в верном направлении и вот-вот раскусит Апостола. Старец никогда не наседал и не раскрывал лишних карт, не нарушал также и личного пространства, однако всегда находил подход и нужные слова.       — Опять ты со своими травками… — Абель вздохнул, потерев татуированной ладонью лицо.       — Ты как? — старик взял с подноса одну чашечку. — Нормально?       — Нормально, — выпалил Абель почти в унисон и закусил внутреннюю поверхность щеки. Разговор явно предстоял не из приятных. Хан был ему… почти как отец или самый близкий друг. Был его совестью и голосом, озвучивающим все, что сам Абель произносить боялся. Он был единственным, чьи советы Апостол хотя бы слушал и уж, тем более, принимал и даже иногда следовал.       — Послушай, Абель. — Апостол закатил глаза. — Нет, послушай, — повторил дед. Как только кто-то называл его по имени, демон чувствовал некое покалывание в сердце. Нет, не кто-то. А особенный список людей, куда входили всякие умники, способные добираться до самой сути бладфилдского существования, не моргнув и глазом. — Дело ведь в том парне, верно? Как его…       — Мари, — быстро ответил католик, переводя компьютер в спящий режим. — Нет, не в нем.       — Нет ничего зазорного в том, что ты к кому-то добр. Если хочешь помочь, то просто сделай это.       — Я что, похож на «девять-один-один»? — скептически бросил Бладфилд, получая минус балл за поражение. Да, ребенок глубоко несчастен взаперти у неуравновешенного психопата, но разве он просил о помощи еще одного неуравновешенного психопата? Делать добро насильно — глупая затея, в особенности, если имеешь дело с жертвой, которая уже привыкла видеть себя в этой роли. Которая не хочет ничего менять, но цепляется за возможность побыть с Бладфилдом так, как Дженни хватается за билеты, подаренные ебарем из Сан-Франциско.       — Я понимаю, что лезу не в свое дело и не вправе советовать тебе на этот счет, но… — осторожно продолжил старик.       — Абсолютно правильно понимаешь, — отрезал Апостол, однако больше никаких действий не предпринял. Сейчас Хан вскроет очередной гнойник его души, думая, что поступает правильно, однако забывая о неподобающих условиях и отсутствии инструментария. Ну что ж, говорят, хороший хирург может и ложкой в полевых условиях прооперировать.       — Ты знаешь, Теодору даже о тебе удалось что-то нарыть. Он очень опасная фигура. А ты выпускаешь реактивную ракету своим ходом с фотографиями!       — Я знаю, что делаю, — с раздражением сказал Бладфилд. — На меня эти дешевые трюки впечатления не производят.       — Абель, — вздох, — думаю, тебе пора решаться. Либо сделай что-нибудь, либо оставь пацана в покое. — Резкие слова, словно пощечина. Отрезвляют, но делают больно и поднимают со дна пучины обиду и горечь, которые мутят и без того уже не очень ясный разум. Хочется дать сдачи, вот только сдачи нужно отвесить себе. Старик прав, как и всегда. — Не мне тебе объяснять, что устроит ему этот мудак из-за ТВОИХ, — он особенно выделил голосом последнее слово, — выходок. Даже Гремлин заметил, как тебя задевает эта история. Кстати, он даже расстроился, что его работа осталась без обычной похвалы. — Хан прерывается на глоток чая, но тут же продолжает, пока Абель молча теребит пальцами ручку от чашки. — Действуй. Другого шанса не будет, и ты прекрасно знаешь почему. Сейчас ты только подставляешь парня своими действиями.       — Твою мать, Хан! — Абель вскочил из-за стола и тыкнул пальцем в азиата, на лице которого от крика не дрогнул ни один мускул. — Уж кто-кто, а ты должен понять! — В его голосе сквозило плохо скрываемое отчаяние настолько сильно, что казалось, будто и голос вовсе чужой. Он даже не знал, нет, забыл, что может так, что может быть таким. Слабым. Обреченным. Сломленным.       В ту ночь ему не хотелось покидать мост. Наблюдая за удалявшейся в дождь фигурой Мари, Абель подумал, что, может быть, еще не все было потеряно. И запустить ремейк своей давно прошедшей жизни не так уж и зазорно? Но та стена, которую старательно выстраивал Бладфилд между собой и парнем, стала четвертой, закрыв коробку наглухо. Не считая открытого потолка с кучей звезд, которые так обожает астрономическая душа Реверди. Но даже общее небо над головой теперь казалось для Абеля непозволительной роскошью. Мари и без его участия настрадался, незачем отравлять его жизнь еще больше…       Нет. Это лишь страх обретать и терять снова. Все однажды обращается в пепел. И даже Солнце когда-нибудь сгорит.       — Тогда откажись от дела, раз не можешь работать профессионально. Наш заказ стоит без изменений уже не первую неделю, пока ты решаешь свои личные проблемы! — Хан тоже повысил голос, ткнув пальцем в грудь Абеля, а затем встал и молча покинул кабинет, хлопнув дверью.       Нетронутая чашка чая так и осталась стоять на столе.