Пока мы здесь

      Мари переступил с ноги на ногу, рассматривая свои новенькие белоснежные кеды, купленные в первом попавшемся по пути супермаркете. Он шумно вздохнул, после чего поднял руку, которая чуть дрогнула, прежде чем сжаться в кулак и неуверенно, но громко постучать. Было не заперто, что означало лишь одно: его уже ждали. Потянув дверь на себя, Реверди вошел в огромный просторный номер, состоявший из нескольких комнат. В коридоре висело зеркало, но, вопреки своему обыкновению, парень оставил его без внимания. В последнее время он старался как можно реже встречаться глазами с самим собой. Ведь теперь ничего нового он там не увидит. Не в ближайшие… лет десять, наверное.        — Я войду? — зачем-то спросил он, чуть повышая голос, чтобы его услышали, и принялся стягивать обувь.       — Конечно, проходи! — послышалось откуда-то из глубины, и Мари прошел дальше, глазея на обстановку номера. Он так давно не выходил из дома, что, кажется, даже забыл, что все это время жизнь в Сан-Диего, да и вообще на Земле, шла своим чередом. Войдя в комнату, которая, должно быть, являла собой нечто вроде обеденной, он увидел Теодора, сидевшего в темном костюме с ножом и вилкой в руках и поглощавшего какой-то кровавый кусок мяса. Парень подошел к одному из свободных стульев, но опуститься на него почему-то не решался. Его мысли сейчас были настолько далеко, насколько это вообще можно было вообразить. Где-то за краем Вселенной, там, где не было ничего. То есть совсем ничего. Не было даже вакуума. Не было темноты. Не было Эдвардса, без особого интереса рассматривающего свою любимую игрушку. Не было Абеля… Бладфилда…       — Садись, что как неродной, — Теодор кривовато улыбнулся, вилкой указывая Мари на стул, предназначенный для него. Парень плюхнулся, уставившись на гладкую блестящую столешницу. Они не виделись уже давно — около месяца, что случалось крайне редко. И весь этот месяц парень гнил, медленно разлагаясь в кровати своей, нет, даже не своей, огромной квартиры. Он не ходил на работу, игнорируя звонки и сообщения от Дженни, которая пыталась хоть как-то вразумить своего в каком-то смысле товарища. Его не интересовал университет. И даже звезды, которые в тот вечер потеряли всякий смысл…       Сначала Мари ждал. Каждое утро. И каждый вечер. И каждый день. И каждую ночь. Не выпуская из рук телефон, снова и снова всматриваясь покрасневшими от напряжения глазами в экран, ожидая увидеть там… Но ничего не происходило. Он снова ждал. Ему часто снился этот человек. Его синие глаза в каком-то тумане, лицо, губы, жесткие идеально уложенные волосы. Его руки, сплошь покрытые какими-то татуировками. Казалось, снился даже запах дорогого одеколона и нежная гладкая щека. А еще машина. И тот вечер, когда был дождь и они почему-то остановились на Мосту самоубийц. И этот поцелуй. И эти чувства, ответом на которые послужили лишь измятые отвороты пиджака. А потом Мари, вздрагивая, просыпался в какой-то панике и подскакивал с кровати. Как будто кто-то был все это время рядом и мог подглядывать за этими снами, полными неких безумных мучительно-сладких чувств. Но, конечно же, никто не сидел на краю его кровати. Никто не курил на балконе, никто не принимал второпях душ, натягивая после этого на мокрое тело помятую рубашку и брюки. И не было никакого Абеля Бладфилда, так же, как не было никакого Апостола и никакой конторы «Инферно». Хотя… Все сходилось к тому, что только он и был. Апостол. Запечатлевшийся в памяти тогда поразительно четко и ясно, несмотря на сотрясение и прочие полученные травмы. Суровый руководитель коллекторской конторы со своими чаяниями, хорошо скрываемыми за каменной маской. Далекий, непостижимый.       И не было никаких встреч. И не было этого: «Я тебе тут помочь пытаюсь, сукин ты сын!»       — Не поздно для ужина? — Мари знал привычки Эдвардса досконально, и вот такое поведение было из ряда вон выходящим. А также черный костюм… Что-то должно было насторожить Реверди. Насторожило бы в любой другой ситуации. Нет, в любом другом состоянии.       — Оригинальное пожелание приятного аппетита. — Тео скривил губы, но не продолжил перепалку. Это был сигнал «стоп», «опасность» и «внимание» одновременно, а Мари лишь пожал плечами.       Да. Мари ждал. А потом снова и снова корил себя за этот дурацкий поцелуй, зачем-то вырвавшийся вихрем из самого сердца и обрушившийся на мужчину, который, быть может, и в самом деле хотел ему помочь. Из чувства жалости ли, из чувства справедливости… Но точно не ради того, чтобы какой-то белобрысый сопляк вырезал свое сердце и вложил его в мозолистые руки. Все тело прожигала одна простая истина: «Он сам все испортил». То есть… Если бы не накинулся на него тогда, быть может, их странный односторонний «роман» продлился бы чуть больше. На пару встреч… Да хоть на одну! Она была необходима ему как воздух, потому что с каждым бесцветным днем черты Абеля Бладфилда, вытесняемые тупой ноющей болью, стирались из памяти, оставляя место лишь для того совершенно чужого человека, однажды взявшего его в заложники. А вместе с этими светлыми образами таяла и надежда, которую Мари зачем-то позволил себе заиметь.       — Я скучал, — произнес Эдвардс, рассматривая лицо парня, впрочем, без особого интереса. — А ты, судя по всему, нет, раз притащился в таком виде, — мужчина кивнул на растрепанные волосы и домашний растянутый свитер, который, кажется, не менялся уже дня три. Парень постучал подушечками пальцев по столу. Он чувствовал себя полупустой куклой, которую дергали за веревочки, вынуждая что-то говорить и делать, тогда как на самом деле ему было все равно. И отсутствующий вид, и пустой взгляд говорили об этом более чем явно. Он даже не пытался это скрыть. И если Эдвардс решит как следует вмазать ему за всю эту вопиющую безучастность, он не станет делать вид, что ему страшно.       — Извини. Я, кажется, на днях промок под дождем и теперь чувствую себя не очень, — тихо сказал Мари, не заботясь о том, чтобы это было убедительно. «Не под дождем ты промок, болван…» — Да, они не виделись около месяца, конечно, мужчина часто звонил и присылал какие-нибудь подарки, а все-таки в целом немного сбавил свой тотальный контроль. Казалось бы, вот он, шанс, чтобы… Но Реверди был уже один.       — Зонт не пробовал носить? — прорычал Эдвардс, вгрызаясь зубами в кусок мяса. Он не был дураком, а потому, конечно, видел эту ложь. Он знал также и то, что все их отношения были пропитаны ложью насквозь, во всяком случае, с одной стороны, однако до состояния неконтролируемой ярости его доводил не сам этот факт, а то, когда Мари не пытался это скрывать.       — Извини, — по привычке произнес парень, разглядывая руки, с которых за время их разлуки успели сойти синяки.       — А, забудь. Я не за тем тебя позвал, — Эдвардс оборвал его на полуслове и кивнул на несколько крупных белых конвертов, лежавших тут же на столе. — Кое-кто из наших общих знакомых прислал подарочек. Хочешь посмотреть? — бросил он с садистской улыбкой, с интересом поглядывая на Мари и ожидая его реакции.       Общие знакомые… Парень неуверенно потянулся к конвертам, не зная, какой из них выбрать, и лихорадочно припоминая всех их общих знакомых сразу. Но мысли крутились вокруг одного конкретного, а где-то в животе все скрутилось в болезненный комок. Вся эта странная ситуация не предвещала ничего хорошего и…       — Да бери любой, они все одинаковые, — подсказал Теодор, вертя в руках вилку. Реверди схватил первый попавшийся конверт, который был уже почему-то вскрыт, и дрогнувшей рукой притянул его в себе. Он сжал пальцами бумагу, почувствовав, что внутри находится какая-то увесистая стопка чего-то еще.       Теодор почему-то засмеялся.       — Всегда поражался твоей интуиции. — Мари поднял на него удивленный взгляд, но мужчина сказал лишь: — Ну давай же. Мне любопытно узнать твое мнение.       Реверди открыл конверт и вытащил из него небольшую глянцевую стопку. Все внутри словно вопило: «Положи это назад, пока не поздно!» Но… Было уже поздно. Мари разглядывал фотографии. Взгляд не хотел фокусироваться, а потому содержание сцен, запечатленных на снимках, выглядело для него крупными размытыми пятнами и доходило до сознания где-то на уровне той самой интуиции, о которой только что заявил Эдвардс.       — Этот я сегодня забрал у Джованны, — будничным голосом добавил Тео, внимательно смотря на его лицо. Мари перевел на него взгляд буквально на секунду, после чего вновь вернулся к фотографиям. Перед ним красовался он сам, в каком-то нелепом кожаном бандаже, с завязанными глазами и кляпом во рту. Механическими движениями, словно не повинуясь самому себе, он пролистал еще несколько картинок, после чего аккуратно вернул все в конверт и положил его на прежнее место.       «Джованна…»       Он уже понял все. Сложив простые один и один, вычислить того, кто конкретно сейчас занимался копанием под Эдвардса, не составляло труда.       Мари почувствовал, что его мутит. Он поставил локти на стол и уронил голову в ладони. Ему было бы все равно, сделай это кто-то другой… Проблемы Теодора и его семьи волновали Реверди в самую последнюю очередь. То есть ему было плевать, узнает жена его любовника об этих странных пристрастиях или нет. Ему было все равно, что думает об этом сам Эдвардс, но почему-то одна только мысль о том, что вот так же несколько часов назад эти фотки рассматривал он, вызывала и стыд, и обиду, и отвращение одновременно.       — Ну как, понравилось? — издевательски бросил мужчина, сидящий напротив, и придвинул к себе бутылку виски, щедро налив в стакан, стоящий тут же. — На, выпей. Смотреть на тебя тошно.       Тошно смотреть на все это было ему. Апостолу. Нет, Абелю Бладфилду. А Мари хотелось умереть прямо здесь от мысли, что он видел его таким.       Мари покорно взял отданный с такой поразительной любезностью стакан и осушил его залпом трясущимися руками.       — Так что, угадаешь, кто? Или подсказать? — Теодору явно нравилась эта игра. Он, конечно, решил, будто его игрушка волнуется о своей репутации. И о том, что теперь все эти благочестивые граждане, включая его собственную жену, о нем подумают. В действительности же Мари волновало только одно.       Он знал. Знал, что увидит, когда заказывал тому с зеркалкой эти идиотские фотки. Он говорил: «Я пытаюсь тебе помочь», а потом рыл ему могилу. Был ли виной всему этот дурацкий поцелуй? Или Абель Бладфилд — просто плод больного воспаленного воображения, которому впору попасть в лапки психиатров?       — Абель… — обреченно произнес Мари, прежде чем успел закрыть рот и осознать, ЧТО только что произошло.       — Абель? — Эдвардс удивленно вздернул брови, отрываясь от еды. Реверди бросил паникующий взгляд на Теодора и спрятал дрожащие руки под стол. Ситуация выходила из-под контроля обеих сторон. Ибо когда демон в темном костюме показывал свое истинное обличие, страдали все. Включая его самого.       — Бладфилд… — добавил Мари, опустив взгляд и признавая тем самым свое абсолютное поражение.       — Абель, значит? Бладфилд? — Мужчина облизал нож и встал со своего стула, хищно сузив глаза и направляясь к Реверди, а тот желал только одного: чтобы этот раз закончился для него фатально. Чтобы не было никаких фотографий, никаких кляпов, никаких Эдвардсов. Чтобы не было вообще ничего. Чтобы сердца не было. И чтобы…       — Апостол! Да, Апостол, — произнес Мари, просто потому, что того требовали обстоятельства. Он уже прокололся по полной программе, так что теперь увиливания не имели смысла. Он признал победу Теодора, пряча свой взгляд. И будет признавать ее снова и снова, каждым своим жестом, каждым дрожанием голоса, каждым словом, сказанным об этом человеке.       — Апостол, значит? — повторил Эдвардс, остановившись у парня за спиной. Он положил руки на его худые плечи в растянутом свитере и с силой сжал их, удерживая между пальцами нож, который все еще пах мясом и неприятно касался щеки.       — Откуда знаешь его имя?       — Услышал тогда, — сразу же ответил Мари очередную ложь, не надеясь даже на то, что ее кто-то примет как правду. Он не умел врать. Совсем не умел. Он уже и забыл, что… — Ричард тогда называл его по имени! — Это была правда, так неожиданно пришедшая в голову. Это была почти надежда, сквозившая в голосе, и именно потому добавляющая еще пару ярдов к той могиле, которая выкапывалась для парня прямо сейчас.       — Мари, милый, скажи мне… — Мужчина убрал руки и крепко взял нож в ладонь. — Только честно, хорошо? — Реверди кивнул. Потому что не мог не кивнуть.       — В тот день… — Эдвардс опустился к самому уху и, обжигая его горячим дыханием, прошептал: — Он прикасался к тебе где-нибудь?       Мари закрыл глаза. Апостол, который оставил все эти шрамы. На груди, на руках и ногах. И на сердце… Абель Бладфилд. Да, прикасался. Снова и снова. И даже там, куда Теодору было никогда не добраться. Даже сейчас, находясь за десятки миль духовно и физически.       — Нет.       Разумеется, Эдвардс не мог знать об их встречах. И даже в самых невообразимых фантазиях не смог бы представить того, что Реверди влюбился в своего похитителя. Он бы никогда не догадался о том, что те регулярно встречались на протяжении позапрошлого месяца. И не додумался бы до того, что это Апостол, а не какой-то злой таксист, выкинул его любовника на мосту Коронадо. Но мужчина ясно осознавал, что в тот день между этими двумя произошло что-то странное. Что-то такое, что ему хотелось пресечь сразу и на корню. Не важно — будь то обмен именами или же какое-то случайное прикосновение.       — А здесь? — не особо веря в его слова, в слова, в которые даже сам произносивший не верил, он провел тупым лезвием по шее прямо под подбородком. Мари сидел, не шелохнувшись.       — Ни здесь, ни там, и нигде, — сказал Реверди, понимая, что этот ураган уже не остановить. — Брось, Тео… — Мари развернулся и посмотрел на него бесстыжими глазами, которые, как бы ни старались, продолжали излучать убийственную честность и сдавали своего хозяина с головой. «Ничего, когда-нибудь ты научишься…» — Это же столовый нож, — добавил он, играясь с судьбой. К чему это утомительное представление? «Прирежь — и дело с концом».       Эдвардс как-то болезненно расхохотался и развел руками, говоря тем самым, мол, чем богаты, а затем положил грязный нож на стол и вытащил из кармана бабочку, щелкнув ей почти совсем так же, как когда-то Абель щелкнул расческой.       — Этот тебе больше нравится? М-м-м? — он присел перед парнем на колени и теперь внимательно изучал его снизу вверх. — Принцесса?       Мари поморщился и отвел взгляд.       — Здесь?! — проорал Эдвардс, резко повысив голос, устав, видимо, и сам от глупых игр и стремительно теряя терпение. Он сильно, но не настолько, чтобы проткнуть, надавил на кожу плеча, а затем через ткань кофты куда-то в область грудины. Реверди закусил губу и отвернулся, отчаянно борясь с желанием выхватить злосчастный нож и всадить его мужчине промеж глаз.       «Вы ведь не убийца…» — А кем был он сам?       — Или здесь? — Теодор блуждал ножом по его телу, все еще продолжая стоять на коленях и бешеными глазами хищника рассматривая лицо парня, сидящего тут же на стуле.       — Или, может быть, здесь? — он провел острым предметом по бедру, перемещаясь на голень, а оттуда на стопу. Мари вздохнул, резко повернувшись лицом к мужчине и встречаясь с ним взглядом.       Наверное, его жизнь состояла из одних сплошных дежавю. Сидя в тот день на диване с треснутой костью, Реверди молился, чтобы это был Теодор. Чтобы он тогда касался его ног, а не Апостол. А теперь, когда перед ним на коленях сидел его любовник, перед глазами стоял тот, кто, сам того не желая, нагло ворвался в его сердце.       — Здесь, значит… — утвердительно произнес Эдварс, рывком сдирая носок и тыкая ножом в центр стопы.       И эти шрамы, оставленные тогда Абелем Бладфилдом, все еще пылали. Так, как будто это случилось только вчера.