Пока мы здесь

      — Мистер Реверди, вы уверены? — серьезным взволнованным голосом спрашивала его медсестра приемного отделения. Она была немногим старше Мари, а может быть, даже и младше.       — Абсолютно уверен, — тихо сказал парень, облокотившись на стойку ресепшена, чувствуя, что его мутит. Он очнулся чуть менее получаса назад и обнаружил себя в больнице. Что было до этого, парень помнил приблизительно и, к тому же, далеко не все. Как ему объяснил врач, кто-то из прохожих заметил его на улице и вызвал скорую помощь.       — Послушайте, мистер… — Девушка вздохнула, понимая, что ее попытки будут тщетными. Но такова была ее работа. А может быть, она еще не «перегорела» и искренне переживала за здоровье тех, кто встречался у нее на пути. А таковых было много. — Судя по данным базы, это пятый подобный случай за этот год, — она озабоченно сморщила бровки. — Вы точно уверены, — медсестра особенно выделила последнее слово, — что… — вздох. Она явно смущалась, но из каких-то собственных побуждений продолжала говорить, — что вам не нужна помощь полиции?       Мари вздохнул, осторожно отерев глаза, вокруг которых от точного удара в переносицу, словно синие очки, стремительно выплывали синяки.       Пятый официальный случай. А сколько раз он сбегал из больницы или намеренно прятал документы, желая сохранить анонимность?       — Да, я абсолютно точно уверен, — повторил он в тысячный раз девушке, которая, как все, не знала ничего.       — Но ножевое…       — Послушайте же! — воскликнул парень, повышая голос, чтобы его услышали, но тут же сник, так как тело отзывалось болью. — Все. Нормально, — он произнес эти слова по возможности четко (но ноющая челюсть и опухающее лицо мешали осуществить задумку в полной мере) и членораздельно. — Просто повздорили… — Нет, Мари, это неубедительно. — С другом. — Нет. — Из-за девушки… — Нет, это самая неубедительная твоя речь за всю жизнь. — Ранение не было проникающим, так? Или как там это у вас называется… В общем, сейчас все в порядке и моей жизни уже ничего не угрожает, да? — Ему хотелось поскорее отсюда уйти. Вернуться домой, который не был его домом. Вспомнить все. И даже то, что ему так хотелось бы сейчас забыть…       — Абсолютно верно, мистер Реверди. Но также доктор должен был сказать вам о том, что столь частая травматизация может привести к весьма неприятным последствиям вроде хронического остиомие…       — Да-да, я знаю все это, — перебил ее парень. Он был и благодарен ей за то, что она все еще такая искренняя, но, с другой стороны, излишнее внимание к своей персоне раздражало. — Могу я уже пойти?       Девушка обреченно покачала головой и распечатала какие-то бумаги.       — Хорошо, мистер. Если вы все обдумали, то, пожалуйста, прочитайте и подпишите здесь, — она ткнула ручкой в документ и поставила там галочку. — И здесь… Это отказ от госпитализации.       Мари так и застыл. Нет… Ему нельзя было оставлять следы. Потому что, если кто-нибудь когда-нибудь… родители… Не важно. Если кто-то узнает обо всех этих подозрительных визитах…       — Нет, я просто пойду.       — Но так нельзя, мистер. Таковы правила. И вы обязаны подписать это.       — Нет, — упрямо сказал парень, покачав белой головой. Он уже не надеялся и продолжал отнекиваться исключительно из-за своей природной упертости, но медсестра неожиданно сказала:       — Ладно. Такие вопросы можно решить с заведующим отделения, — добавила она тихим голосом так, чтобы лишние уши не узнали, и вытащила откуда-то из шкафа пакет. — Это ваше, мистер Реверди. В карманах у вас было. Врача можно найти дальше по коридору.       Реверди облегченно вздохнул, забирая пакет. Там был кошелек, ключи от дома, телефон. Пачка сигарет, зажигалка и…       «Очки?»       Мари озадаченно покрутил в руках черные солнцезащитные очки Эдвардса, которые стоили, наверное, больше, чем вся его маленькая блондинистая жизнь. Фыркнув, он собирался оставить их на ресепшене, но, бросив взгляд в зеркало, вздохнул и напялил их на себя. Теодор явно знал, что делал.       Реверди направился туда, куда ему было велено. Он уже не помнил, какая именно процедура его ждала и что конкретно нужно будет сделать для того, чтобы остаться для медицинской статистики слепым пятном. Он торопился и шел так быстро, насколько мог, прихрамывая. Все тело ныло, а еще… Дойдя до кабинета с надписью «Заведующий приемным отделением», после которой стояла фамилия и инициалы, Мари на секунду замер и поднял низ кофты, изучая свеженькие аккуратные швы.       Впрочем, доктор сказал, что раны были неглубокие, а потому он может отлежаться и дома. А госпитализация была просто желательной…       Вздохнув, парень постучал и открыл дверь. В кабинете находились две женщины, которые сразу привлекли внимание своей униформой. Одна, судя по всему, врач, а другая, может быть, медсестра. Кроме того, в кабинете находился мужчина. Средних лет. Нет, молодой. Взгляд почему-то зацепился за татуированные пальцы, и Мари почувствовал, что теряет равновесие.       — Извините, я… ошибся дверью, — промямлил он, хватаясь за стену и вываливаясь из кабинета, чтобы только случайно не встретиться глазами с Апостолом. Не выдержав порывов своего сердца, он таки бросил беглый взгляд на мужчину, однако тот вряд ли понял это, ведь заплывшие синие глаза хорошо скрывали темные очки.       Оказавшись снова в коридоре, он буквально на секунду замер, чувствуя головокружение. В какой-то панике взглянув на дверь, Мари понял, что отсюда надо бежать. То есть… Разумом он понимал, что вряд ли Абель, то есть Апостол решит последовать за ним, но сердце за время их разлуки так истосковалось по этому лицу, что нужно было уносить ноги, пока оно не решило заговорить. Оно было настолько счастливо этой тупой нелепой встрече, что парень на миг даже забыл о том, что получил от объекта своей страсти несколько часов назад.       Однажды Реверди уже послушался этого зова, а в итоге потерял все.       Стараясь передвигаться как можно быстрее, он вернулся к ресепшену.       — Давайте ваши бумаги, я все подпишу. Только скорее, умоляю… — Он нервно теребил рукав кофты. Потому что ему так отчаянно хотелось вернуться и… Но им больше нечего было сказать друг другу. У Мари своя жизнь. А у Абеля… У Апостола своя. И работа. Мари поморщился от этого обычного слова, которое сейчас хлестало по лицу, как пощечина.       — О, так вы все-таки решили…       — Отказ и так далее… Пожалуйста… — Девушка хотела добавить что-то еще, но Реверди крикнул: — Скорее! — и медсестра решила, что больше, наверное, не стоит спорить с этим больным. Она молча сунула ему документы, снова указав, где нужно поставить подписи.       Дрожащей рукой подписывая документы, боковым зрением Мари заметил, что в его сторону движется до боли знакомая черная фигура. Выведя что-то нечленораздельное, еще и не в том месте, он отмахнулся от медсестры и стремительно направился прочь. И тут, конечно же, словно по закону подлости, который, наверное, единственный работал в полную силу и абсолютно всегда, на него разом навалились усталость и боль. Дверь была уже совсем близко, но с каким-то ужасом парень понимал, что Абель, если захочет, нагонит его в два счета, прежде чем он пройдет хотя бы половину. Реверди попытался ускорить шаг, насколько мог, чувствуя непонятно откуда взявшуюся жгучую боль от каждого движения.       Апостол настиг парня и встал перед ним, отрезая путь к свободе.       Его пальцы нетерпеливо потянулись к лицу Мари, а тот дернулся, пытаясь отмахнуться:       — Не надо… — Он хотел перехватить татуированную руку, чтобы предотвратить то, что доставит в итоге неловкость им обоим, однако Абель уже который раз за сегодня оказался быстрее и ловким движением сдернул с опухшего носа очки. Реверди торопливо уставился в пол, слыша только биение собственного сердца и участившееся дыхание. Он был уверен практически на сто процентов, что мужчина не станет его догонять.       Апостол, как и всегда, без особого стеснения оглядел внешний вид Реверди, зацепившись взглядом за белые кеды, заплывшие багровыми пятнами. Бладфилд прикусил внутреннюю сторону щеки и вновь посмотрел в голубые глаза, потирая пальцем стекло темных очков, которые держал в руке, а Мари переступил с ноги на ногу, поморщившись от жжения. И почему он всегда предстает перед Абелем в таком виде, как будто его пытались закатать в асфальт? Наверное, мужчина уже и не верил, что тот может выглядеть нормально, а Реверди бы так хотелось, чтобы хоть раз… Никаких синяков, ран, засосов и прочих следов. Быть просто чистым. Впрочем, теперь это не имело никакого значения.       — Здравствуй, — первым прервал тягостное молчание Абель. «Здравствуй…» — мысленно повторил парень, не зная, куда деть взгляд, который то и дело возвращался к созерцанию дорогого лица. Он так скучал, так ждал и надеялся на эту встречу. Чтобы еще раз удостовериться в том, что Абель Бладфилд — не выдумка его завязшего где-то в трясине разума. И в то же время понимал, что лучше бы им, в самом деле, никогда больше не пересекаться. — Мари.       «Мари…» — Он так редко называл его по имени. Даже тогда, когда их встречи были чаще. Он называл его «сукин сын» и «красотка», а по имени, просто по имени, не коверкая его этим «ia», наверное, и ни разу.       — А, это снова ты… — зачем-то брякнул Реверди, как когда-то давно, словно это мог быть кто-то другой. Нет, в этот раз он точно ни с кем не спутал Апостола. И уже никогда не спутает. — Ну при… — «…вет», — хотел закончить парень, но не успел, потому что к ним подлетела медсестра, та самая, сидевшая в кабинете у заведующей, и начала тыкать в мужчину какими-то бумагами, как-то уж очень активно жестикулируя и улыбаясь ему.       — Мистер… Мистер Бладфилд, вы забыли… — Она отдышалась и с деланной смелостью взглянула на Апостола, а Мари отвернулся, чувствуя, как что-то неприятное и скользкое ворочается где-то за грудиной и в животе, не желая смотреть на этот цирк. — Вы у нас в архивах давно, но ни разу не посещали специалистов после одиннадцатого года! Вот тут направления на МРТ, к офтальмологу, неврологу… Я вас сразу узнала! — Реверди стоял неподвижно, будто приклеенный, мечтая каким-нибудь образом обойти «мистера Бладфилда», забрать у него спасительные для души и сердца очки и сбежать от него далеко и… навсегда. Так, как, наверное, сам Абель и планировал, в один миг прекратив все их встречи, которые стали уже чем-то вроде… Чем-то… важным. И обязательным. По вторникам. Или по четвергам. Да хоть в пятницу, но они должны были, просто обязаны были быть.       «Одиннадцатого?» — Мари удивленно поднял бровь. Одиннадцатый год — это был год его знакомства с Эдвардсом. Тогда он даже предположить не мог, как все это обернется. Тогда он не знал о своем любовнике вообще ничего и даже в самых бредовых фантазиях не подумал бы о том, что однажды станет для него чем-то вроде любимой машины или коллекции марок, например.       — Вы знаете, все повторные травмы головы могут привести к ужасным последствиям! Психиатра вам тоже нужно пройти… — Реверди начал прислушиваться к трепу назойливой девушки, складывая в голове картинку пятилетней давности. Судя по всему, Абель тогда загремел в больницу с каким-то действительно серьезным повреждением, раз его запомнила эта дамочка, а еще раз его поставили на диспансерный учет. Мари немного разбирался во всей этой тягомотине, потому что к нему самому во время очередной госпитализации постоянно приставали с «необходимостью» периодического наблюдения у определенного списка специалистов. Но парень не мог позволить себе лишних следов, а Бладфилд… Наверное, тоже, ведь он был не просто Абелем и даже не просто Бладфилдом. Он был Апостолом, черным коллектором, для которого подобные происшествия, с одной стороны, не являлись чем-то неожиданным, а с другой — нежелательно пятнали биографию. Если в биографии черного коллектора еще остались чистые места, которые можно было бы запачкать. Что ж, хоть в чем-то они были схожи.       Устав, по всей видимости, от бесполезной траты времени, Абель неожиданно вырвал листки из рук медсестры и помахал ей ими, как бы тонко намекая на то, что их разговор окончен. Очевидно, девушка оказалась крайне не удовлетворена тем, что осталась без приглашения на чашечку кофе, однако все же удалилась, противно скрипя резиновой обувью по гладкому полу.       — Знаешь, курить хочу — умираю, — сказал коллектор каким-то странным голосом, покачав головой и как-то мигом словно постарев лет на сто. — Выйдем на улицу.       Вспомнив о стопке направлений, мужчина скомкал их в один бумажный снежок, который отправил, как и все остальное ненужное (впрочем, как и самого Мари) в урну. И, конечно, попал с первого раза.       Однако Мари не двигался с места.       «Хочешь продолжить это… Этот бессмысленный разговор?»       — Может, стоило все-таки… — тихо сказал Реверди, так и не произнеся это «оставить», с непонятно откуда возникшей тоской провожая взглядом бумажный снежок. Он даже сам, наверное, не понял, к чему именно относились эти слова, а потому поспешно добавил: — Черепно-мозговые — это серьезно, — а потом замолчал, виновато закусив губу, понимая, как абсурдно сейчас звучат его слова, когда он сам одной ногой был в инвалидном кресле. — А… не важно.       — Идти-то можешь? — спросил у Мари коллектор, оборачиваясь и видя, что парень не спешит следовать за ним.       «Зачем ты вообще подошел? После того, как просто исчез… И явно не собирался возвращаться», — обреченно думает Мари, но произносит, отмахиваясь, совсем другое:       — Все нормально. — Он делает осторожные шаги по направлению к выходу. Дурацкая психология «занозки». Пока не заметишь — нет никакой боли, но стоит только увидеть этот дефект — она тут как тут. И уже не оставит тебя в покое. Движения давались ему нелегко. Не хотелось поднимать ноги, потому что потом приходилось вновь опускать их на пол, а затем и на асфальт, что приносило телесные мучения.       На улице снова шел дождь, было шесть утра или около того. Мари поднял голову к небу, чувствуя, как капли долбят по опухшему лицу. «Совсем как в тот вечер», — подумалось ему. Однако этот дождь был вялый, тоскливый и словно издевательский. Он пропитывал каплями асфальт и одежду, но не насквозь, а лишь оставлял неприятное ощущение зябкости и сырости. Такой дождь не спрячет Мари за своей стеной, как сделал это тогда, задумай он сейчас уйти.       Реверди сверлил взглядом спину Апостола.       «И что ты теперь молчишь?»