Пока мы здесь

      Он никогда не разрывал отношений, но почему-то Мари казалось, что он встретил как раз одного из таких вот «бывших» из прошлого. Хотя они ведь даже не были вместе… Да и времени прошло не так много. Он не был разочарован, ведь мозг еще с самого начала просчитал подобный вариант развития событий. Однако сердце снова и снова болезненно ныло. Жаль, что осколки разбитых надежд нельзя просто так взять, зацепить каким-нибудь хирургическим пинцетом, а потом вытащить прямиком из души и прочих неподвластных разуму органов, куда те, отскочив, случайно попали.       — Лови, — неожиданно Абель развернулся и швырнул ему очки. Но те лишь ударились об неловко выставленную руку и упали на мокрый асфальт. Мари дернул плечом, рассматривая до неприличия дорогущие «Рэй Бэны», теперь небрежно валявшиеся и заливаемые дождем. Вздохнув, через пару секунд он присел, кряхтя от боли, и взял их в руки, однако вставать не спешил, так и оставшись на корточках. Делая вид, что закатывает штанину, он мельком осмотрел бинты, торчащие из обуви, но пока не торопился узнать, какая еще отметина появилась на его теле.       — Кстати, классные фотки, — ляпнул Мари с безразличной интонацией, но плохо скрываемой горечью, не выдержав молчания, которое упорно продолжалось. Он просто не знал, о чем еще им теперь можно поговорить. Только о маленьких подарочках, присылаемых как подачка родственникам убитых. — Мне понравились. А тебе? — Он рывком поднялся и посмотрел Апостолу прямо в глаза.       Да, Реверди понимал, что это была всего лишь работа, к которой коллектор относился хладнокровно и расчетливо, что ему было плевать на чувства человека, который волей судьбы в ней фигурировал, а все-таки… «Неужели тебе совсем наплевать?»       На что он рассчитывал? На то, что Апостол вдруг скажет: «Прости» или «Мне не стоило этого делать»? На то, что он разозлится или, быть может, расстроится, терзаемый муками совести? Нет. Ничего из этого Мари не ждал. Так же, как не ждал и всего вместе взятого. Ему подсознательно хотелось бы только одного — реакции. А уж какой конкретно — плевать. Просто хотелось видеть, что Абелю он не безразличен. Увидеть за ярко-синим стеклом что угодно, кроме спокойствия, которое в данный момент было смерти подобно.       — Понравились? — требовательно повторил Мари, но голос дрогнул, поэтому парень отвел взгляд, закусив губу, и снова нацепил очки. Хоть раздражение, хоть отвращение… Хоть что-нибудь. Но мужчина лишь молча стоял на одном месте, выдувая горькие клубы дыма. Может быть, кому-то он и мог пускать пыль в глаза своим подобным поведением, однако в тот вечер на мосту Коронадо Мари увидел, что вечно ледяной Апостол из коллекторской конторы с жарким, как пламя ада, названием бывает другим. Что он и есть другой. Вспыльчивый, чувственный и, возможно, даже агрессивный. И Реверди запомнил его таким. И именно такой Абель был для него настоящим.       Тогда он сказал: «Я тебе тут помочь пытаюсь». И даже называл его «сукиным сыном». А теперь взирал на все с таким мастерски сыгранным похуизмом, что становилось даже… больно. «Или же… Тебе в самом деле…»       — Не могу ответить тебе однозначно, — наконец, изрек Апостол, просто — слишком, мать его, просто — пожав плечами. Эта фраза как будто вылилась на парня сверху ведром ледяной воды. Он широко раскрыл глаза, словно не веря тому, что только что услышал.       «Не могу ответить тебе однозначно», — мысленно повторил Мари, пытаясь понять, что стояло за этой странной фразой. В действительности же она могла значить абсолютно что угодно, а вместе с тем могла не значить абсолютно ничего. Брошенная просто так, лишь бы надоедливая птичка отстала от человека, который устал подсыпать ей маленькие желтые зернышки.       — Вот, значит, как… — в какой-то растерянности подумал парень и не заметил, как произнес это вслух, потерев рукой побитую переносицу и шумно вздохнув. «Не можешь ответить… Ты! Человек, который всегда знает, чего хочет! Ты говоришь, что не можешь ответить однозначно?!»       — Знаешь, а мне все равно… — плюнул Мари тем же, чем сейчас добивал его Бладфилд, чувствуя, как на смену какому-то удушающему унынию и тоске приходит волнение. Как тупая ноющая боль за грудиной становится острой настолько, что мешает дышать. Мешает просто развернуться и молча уйти. — Плевать на эти фотки. И мне плевать, что их видела его жена. И на самого Эдвардса мне тоже наплевать! — продолжил он, уж слишком повышая голос для этого вязкого серого утра. — Мне вообще было бы на все плевать! — он сорвался на крик и заметил, как Апостол едва заметно поморщился, однако продолжал по-прежнему молчать. — Если бы не ТЫ! Если бы их сделал не ебаный ты… Я просто не хочу… не хотел… — Реверди замялся, чувствуя какой-то глупый и неуместный стыд от воспоминаний о тех сценах, которые он увидел запечатленными на глянцевой бумаге, но слова были уже сказаны. Тайна остается тайной, лишь когда цельна. А сокрытие пятидесяти процентов уже не имеет никакого смысла. — Не хочу, чтобы ТЫ видел меня таким! — Достаточно было того, что его возлюбленный просто знал об отношениях Мари с другим. Еще более достаточно, что он знал о том, какого именно рода эти отношения и какие правила там царят, а это… — Это уже слишком. Даже для меня…       Что двигало им? И что в один миг сделало его таким безучастным? Вряд ли в обычной жизни он позволял кому-то повышать на себя голос. Вряд ли мог спокойно снести эпитеты вроде «ебаный» в сторону своей драгоценной начальской персоны. Мари сказал ему всю правду. Сказал о том, что больше всего задело его во всей этой идиотской ситуации. А что в ответ?       Мужчина внимательно (внимательно же?) слушал его, забыв даже о своей сигарете. Но все еще ничего не говорил. А Реверди… Ему было важно, черт подери, ВАЖНО, что он думает об этом. А иначе зачем вообще… Ведь Абель, как никто другой, знал, что выстраивать стены так просто, а теперь вел себя так бесчеловечно, когда Мари делал попытки через эту стену перебраться. Да, у Бладфилда была своя стена, ограждающая его сердце от лишних чувств, а у Мари — защищающая от убийственного отчаяния и сумасшествия.       Сигарета догорала в руках Апостола, который забыл про нее, наблюдая за исповедью Мари. Огонек дополз до пальцев, и Абель дернул рукой, чертыхнувшись и роняя на землю окурок, покатившийся и сразу же погасший под гигантскими каплями дождя.       — Продолжай, я тебя слушаю, — наконец, изрек он все тем же безразличным тоном, возвращая свое внимание на Мари и потирая обожженные пальцы. — Я хочу взглянуть на ситуацию под твоим углом.       «Да что с тобой такое?!» — думал Мари, прищуриваясь и сжимая кулаки. Хотелось просто потрясти его за плечи, отхлестать как следует по лицу, чтобы он перестал, наконец, вести себя так.       — Это… шутка такая? — с каким-то ужасом спросил парень, глядя прямо в лицо Апостолу. После того самого вечера, когда Абель ясно дал понять, что ни черта не смыслит в том, что происходит между Мари и Тео, что даже близко не представляет, чем может обернуться для парня их разрыв, эта фраза звучала словно издевка. А за попытки объясниться и вовсе выгнал его. Послал прямым текстом. Ночью в ебаный ливень на ебаном мосту за несколько миль от суши, обвинив в бездействии… После этого он говорит, что хочет понять? После того, как испарился из его жизни. Как будто это не с ним они целовались, как будто не он похвалил его задницу… Как будто не он тогда трогал его ноги. После всего этого Мари должен был воспринять эти слова всерьез?       — Ты, видимо, считаешь меня идиотом… — И сейчас снова держишь меня за него… — Знаешь, я понимаю, что это твоя работа, но…       — Так и есть, — бросил мужчина, разводя руками в жесте «а ты чего хотел?», непонятно, к чему именно относя эту свою реплику. Это такая странная попытка оправдаться?       — Но это ведь не я настаивал на наших встречах! Не я, а ты, Абель! Я думал, что все это из-за Тео… — От волнения он даже забыл добавить это дурацкое никому не нужное «дор». Видят боги, если они там есть, Мари не хотел заводить разговор в это русло, но мысли сами унесли его в «запретную» тему, взломав все замки, на которые она была заперта им самим. — Но спустя некоторое время я все равно… — «…в тебя влюбился…» — То есть я хочу сказать, что ты мне понравился! В том самом смысле, — выпалил парень, каким-то чудом сообразив, что признание в данной ситуации теперь не нужно ни ему, ни тому, кому оно было адресовано. — И потом подумал… — Реверди опустил взгляд. Язык — наш главный враг. Но теперь, когда все было уже разрушено, так и не начавшись, терять было нечего. И после этого разговора они разойдутся на сей раз уж непременно навсегда. Так пусть уж он выговорится сейчас, чем потом захлебнется невысказанными словами. — Что и я тебе тоже, — сказал он в итоге совсем тихо, избегая взгляда и рассматривая мокрый асфальт. А потом все-таки посмотрел на Абеля, стараясь лишний раз не анализировать то, что увидит в его глазах. Просто ему нужно было сказать. Все это. А в ответ снова только молчание. И не понятно, действительно ли Абель внимательно вслушивался в то, что говорил ему Мари. Или же на самом деле пропускал половину мимо ушей? Но почему тогда не уходил? Почему догнал его? Остановил? И потом всем видом дал понять, что разговор еще не окончен. Чтобы теперь молчать, выслушивая этот не особо связный словесный поток?       — Я теперь знаю, что ты не такой… Прости, что не удержался тогда… Пойми, я не настолько опытный в отношениях и прочем, как ты думаешь. И не так-то много мужчин у меня было. Вот и принял желаемое за действительное.       — Тебя не в ту степь несет. Давай-ка тему с моей ориентацией оставим герру Фрейду, окей? — Мужчина нахмурился.       — Абель, ты меня вообще слушаешь?! — крикнул Реверди, быстро помахав руками перед его лицом. Он сказал ему столько всего, а тот обратил внимание лишь на то, что Мари считает его натуралом. — Блять… Да при чем здесь это?! — А в то же время… Зачем эта глупая непонятная уловка? Бладфилд не походил на любителя игр и увиливаний, а теперь, произнося эту фразу, оставлял за кулисами истину, которая имела для парня принципиальное значение.       «Ну, скажи же ты прямо… Нет так нет, а если да… Что за тупая игра?!»       — Ты сказал, что хочешь помочь мне, а потом просто взял и исчез… — Мари замолчал, вспоминая разом все эти четыре недели, прошедшие в горьком ядовитом тумане.       — Послушай… — начал было Абель, видимо, решив, что его лимит молчания на сегодня исчерпан, однако Мари уже ничего не хотел слушать. «Решил отмалчиваться, так теперь-то что?»       — Я ждал потом твоего звонка. Правда. Черт… — Парень всплеснул руками, повышая голос. — Если дело в том идиотском поцелуе, то ты мог бы сказать, что тебе противно все это! Я не стал бы больше! Или…       — Да послушай же ты… — снова попытался перебить его Апостол, но Мари было уже не остановить.       — Если тебе просто надоели наши встречи, если они по каким-то причинам стали тебе не нужны, то мог бы и это сообщить мне прямо! — В порыве эмоций он сдернул с себя очки и заорал буквально на всю улицу, сжимая от отчаяния кулаки, но не чувствуя, как хрустят в правой руке «Рэй Бэны».       Уголки губ мужчины медленно ползли вверх, изображая самую страшную эмоцию, какую он только мог в данный момент.        — Но, черт подери, ты не должен был исчезать!!! — не выдержав, прокричал Мари, а потом увидел ЭТО на лице Абеля и сразу же замолчал. — Не должен был… — повторил он совсем тихо себе под нос, опуская взгляд, а затем посмотрел на Абеля в каком-то испуге. Неужели он сказал это вслух? Неужели он вообще это сказал? Подумал об этом? Боже…       Попятившись от Абеля, он сделал несколько шагов назад и хотел было нацепить очки, однако заметил, что они сломаны. И теперь спрятаться было некуда.       — Зачем я это сказал… — промямлил он, с силой проведя рукой по лицу, как будто желая стереть его совсем. — Нет, на самом деле, ты ничего мне не должен. Так же, как и… — «Я тебе», — хотел сказать Реверди, но слова застыли где-то в горле, не желая быть произнесенными. Потому что это была неправда. Он чувствовал себя обязанным Абелю. Обязан быть с ним честным. Обязан всем. Обязан все. Потому что…       — Так, я хочу только уточнить. — Абель ухмылялся. Ухмылялся, прикладывая палец к своим красивым жестоким губам. Ухмылялся, глядя на него сверху вниз. А Мари не хотелось ничего уточнять. Ему захотелось просто сбежать. Развернуться и лететь куда-нибудь очень-очень далеко.       «Не надо…»       Чтобы только не видеть этого. Этой эмоции, которая, появись хоть раз на лице Иисуса, могла бы убить тысячи верующих буквально за секунду.       — Ты, будучи предупрежденным мной, еще в тот день. — «Пожалуйста, нет… Зачем ты делаешь это?!» Мари снова попятился назад. Он бы заткнул уши руками, если бы это не было так стыдно. Но сейчас он был окончательно добит. «Зачем ты вообще меня остановил? Чтобы…» — Я ведь сказал тебе сразу. Беги, Мари. И не трать время на садистическую тварь вроде меня.       — Хватит! Зачем ты… Зачем ты это делаешь? — Это было больно. Даже больнее, чем то, когда Абель просто его послал. Боже… Для чего они вообще снова встретились?       — Так вот, после данного предупреждения ты решил, что я кокетничаю, или что? — Это слово ударило по лицу, словно кнут. Скользко, жгуче и неприятно. Оставляя после себя пылающий красный след.       — Абель, ты… Да что за слово-то идиотское какое-то!!! — Как и все сказанные за это утро слова. Даже если космос и вложил в них какой-то великий вселенский смысл, для Мари они были жестоки в своей бесполезности. И если повысить голос до крика, ничего не изменится. Никто тебя не услышит. И не поймет. — Я совсем не это имел в виду… — Не выдержав напора усмешки, которая за эти несколько минут стала нестерпимой, Мари сделал еще пару шагов назад, сжимая в руке сломанные очки.       — Я вот чего не понимаю, Мари… — За это «Мари» он был готов душу продать дьяволу, Богу или кому-то еще… Вот только было ли теперь в том месте, где она должна находиться, хоть что-нибудь, кроме огромной черной дыры, поглотившей за эти годы весь не такой уж и бесконечный космос?       Абель догнал его в одно мгновение и вырвал из рук «Рэй Бэны», швыряя их куда-то в сторону, после чего этой же рукой взял за подбородок, поднимая голову и вынуждая смотреть прямо в глаза. Мари моргнул и дернулся, пытаясь отвернуться, однако мужчина держал его крепко, хоть и несильно.       — Я вот чего не понимаю, — повторил он совсем тихо, так, чтобы слышать его мог только один человек. — Зачем ты поверил в меня?       Глаза Мари удивленно расширились, и он схватился рукой за предплечье Абеля, находившееся сейчас примерно на уровне его лица, чувствуя, что теряет равновесие, а затем в ужасе отцепился и завертел головой, не зная, куда теперь деться от этого пытливого взгляда и рук, которые, кажется, не собирались его никуда отпускать.       — Я… Я не понимаю, что ты говоришь… — Он уже в самом деле ничего не понимал и понимать не хотел. Голова кружилась, и хотелось только одного — вернуться в свою… В общем, в постель. — Абель, отпусти… — Он сказал бы что угодно, лишь бы только Апостол выпустил его прямо сейчас и позволил спокойно уйти и забыть эту встречу так, как будто ее и вовсе не было. Мари и так уже наговорил лишнего…       — Ну? — Уголки губ Абеля продолжали ползти вверх. — Ты так рьяно отстаивал свою точку зрения, а теперь забыл все слова? Давай, Мари. Не стесняйся и, пожалуйста, — он наклонился ниже и прошептал это в самое ухо: — Пожалуйста, продолжай.       — Что ты делаешь?! — прошипел парень, чувствуя, как у него трясутся коленки. В один момент эта пугающая смертельная усмешка преобразилась в… улыбку. Естественную, как сама Вселенная. Она украшала его лицо, делая, если такое вообще было возможно, еще прекраснее. Она притягивала.       «Зачем, боже, зачем ты показываешь мне это?»       — Весь трепещу от твоих криков.       — Тре… — шепотом повторил шокированный Мари, искренне не понимающий, откуда вдруг в лексиконе черного коллектора берутся такие скользкие в известном смысле словечки, в то время как Абель отстранился от него и резко дернул на себя за ткань растянутого свитера, впиваясь в губы жарким требовательным поцелуем.       — Ты… Пусти! — прорычал парень, упираясь руками в грудь Бладфилда и пытаясь отпихнуть его от себя. Однако мужчина был настойчив, блуждая по той тонкой грани, когда ты понимаешь, что у тебя нет выбора, а в то же время действо не считается насильственным. Он лишь крепче прижал его к себе, спуская руку на талию, а затем и ниже, показывая тем самым всю серьезность своих намерений.       Дождь разошелся и вовсю мочил их одежду, однако, кажется, ни один из них не обратил на это никакого внимания.