Grace

      У Джона кожа на лице совсем сухая и какая-то посеревшая, бесцветная, волосы тёмными косматыми вихрями взлетают над головой, глаза смотрят обречённо, а пламя силы, ещё недавно бушевавшее во всю мощь, теперь дрожит неровным огоньком; он сидит, сгорбившись, нервно теребит край заношенной рубахи в серо-зелёную, болотную клетку, пальцы бьёт мелкая дрожь; Грэйс только сегодня замечает, какой он уставший, весь будто выцветший — сопротивление отбирает у него все силы вот уже которую неделю.       На демона он смотрит почти безразлично, только моргает пару раз, чтобы убедиться в реальности всего происходящего, а потом взглядом упирается в стену и перестаёт на что-либо реагировать; Грэйс тоже на него внимания не обращает — для неё он занимательная игрушка, долг, но она не может не видеть, что Ад его ломает, только не так, как других: Джон Винчестер превращается в камень, прячется в своей ракушке, тогда как должен сгорать изнутри.       Грэйс работает методично: острыми ножами кромсает плоть, запускает внутрь тонкие пальцы с неровными, в точно таких же пытках обломанными ногтями, растягивает кожу и обычные ровные полосы превращает в кровавые цветы. В камере до одури тихо и скучно, стены давят, а воздух раскаляется, мокрые пряди липнут ко лбу, и Грэйс бы с радостью приложилась к бутылке с янтарным, заменяющим в её жизни солнце, виски. — Не смей сдаваться, Джон, — голос точно не её, какой-то слишком низкий, осипший, будто горло давно пересохло.       Винчестер на своем стуле дёргается, вскидывает голову и озирается по сторонам: ищет источник звука, слов, которые озоново-призрачным шлейфом тают в жарком воздухе; Грэйс ищет тоже, потому что не верит, что сказала это сама, кровь под кожей пузырится, клокочет, кипятком разносится по венам и паром заполняет лёгкие; всё вокруг будто раскалённое добела, а кости плавятся. Кажется, она умирает во второй раз.       Когда жечься нестерпимо начинает лопатка, Грэйс понимает и у Мастерс мысленно просит прощения за тот раз; силы вытекают, чёрной дымкой, рваными клочьями тяжёлого сигаретного дыма и стальных, с вкраплениями чернил, туч сила покидает её, выходит мучительно-тянуще и мстительно-медленно, будто жилы из тела тащит за собой и такое же колючее курево в тело заталкивает. Грэйс ждёт, что всё закончится, свернувшись грязным побитым клубком на полу и спинными позвонками выискивая прохладу стены, глаза чёрной пыльной пеленой затягивает, и она чувствует себя слепцом в пасти дракона, пытается разглядеть что-то за смольной поволокой, но темнота угольная, с изредка вспыхивающей серой крошкой.       Чувствовать чьи-то тёплые, шершавые и мозолистые руки на лице непривычно, и Грэйс от того кривится, прячет веснушки в смешных морщинках на носу. Воздух на диво холодный, кажется, даже с мерзлым запахом снега, а стены всё такие же серые, только теперь чуть мерцают, покрытые инеем. Рядом на полу сидит Джон Винчестер и ощутимо похлопывает по щекам, силится заглянуть в глаза и что-то там увидеть, но Грэйс упрямо качает головой, с силой захлопывает веки, увитые тоненькой сеточкой синеватых вен, и отшатывается, головой ударяясь о стену. — Зачем ты это сказала, что имела в виду? — Джон настойчиво тормошит за плечи, и тон у него командный, армейский, перечить которому нельзя; Грэйс сочувствует двум маленьким мальчикам, которые слышали его с самого детства.       В голове вязкий туман разливается молочным запахом, мягко обволакивает мысли и забивается во все щели, не давая сконцентрироваться — демон чувствует себя жутко, почти болезненно беспомощной, контролировать себя не может, будто она впервые напившийся подросток, а потому боится сболтнуть лишнего, упрямо прикусывает язык, почти до кровавых следов, лишь бы в эти минуты слабости не ответить Винчестеру. — Отвечай! — он дергает ещё сильнее и бьёт ладонью по щеке.       Грэйс разъярённо шипит, невольно оголяя чуть заострённые резцы, дёгтем наполненными глазами смотрит на обидчика и выравнивается, подобрав под себя ноги, спиной чуть прислонившись к стене. Думает, стоит ли повторить, растолковать, потому что в Аду даже комки пыли завидуют, а кровавые пятна спешат донести, надеясь урвать себе место получше. Думает, стоят ли человечество всех тех жизней, ради него грудами костей на умытый девственной кровью и слезами алтарь сложенных, в пламени погибших. — Не смей соглашаться пытать другие души, — горло отзывается когтистой болью, а голос, сухой, шелестящий, прерывается кашлем, что глотку дерёт наждачкой, разжаренным песчаным смерчем проносится. — С чего бы палачу, — он это слово выплёвывает презрительно, с отвращением, — убеждать меня в этом. Ты ведь должна первой в очереди за моим «да» трястись — хозяин по головке потреплет за то, что сломала знаменитого Джона Винчестера. — Всё гораздо масштабнее, — Грэйс хмыкает горько, смакует своё поражение, молотым перцем зависнувшее на кончике языка и где-то на небе, потому что скрывать что-то дальше нет смысла. — Ты и не представляешь, насколько важен. Дело не в твоем воловьем упрямстве, а в судьбе мира. Сдашься — и мир треснет, словно старая могильная плита. Твоё согласие начнёт Апокалипсис.       Джон хмурит густые чёрные брови и зыркает из-под них как-то враждебно, в его глазах, ещё больше потемневших от боли и времени, снова лесным пожаром пылает безрассудная храбрость и хвалёная Винчестеровская самоотверженность. — Что именно будет в этом Апокалипсисе? — тон снова приказной, будто охотнику от него никогда не избавиться, даже после смерти. — Люцифер, — Грэйс кривится насмешливо, но он успевает словить в её взгляде проблеск страха, такого, который мелькает в темных блестящих глазах мелкой лесной зверюшки. — Михаил и большая драка с метанием континентов. — Это возможно? — Джон кажется умным: не кричит, что такого быть не может и не впадает в панику, брызжа вокруг слюной; ему просто нужно подтверждение того, что в его маленьком человеческом мире, где единственным добром были охотники, есть кто-то больший, внушительный, тот, кому молятся миллиарды, и тот, кто одним лишь взмахом руки мог бы помочь, остановить стремительное падение мира, охваченного рдяным пламенем, в немигающую, безвременьем окутанную бездну, но не захотел. — Конечно, они будут долго делить песочницу — может даже не одну человеческую жизнь, и мериться лопатками, мутузить друг друга и топтать куличики. Они, может, даже не заметят, как весь мир потонет в хлынувших реках магмы, словно Помпеи; думаю, если повезёт, победит Михаил — все души отправятся в Рай и будут скнеть там до бесконечности, — Грэйс такой вариант противен, лучше уж просто перестать существовать. — В худшем случае «Большим папочкой» станет Люцифер, — у неё снова едва заметно вздрагивает верхняя губа. — Тогда всем обеспечен Ад на земле и потоки крови. — В чём твоя выгода? Разве демоны не жаждут правления Люцифера? — он не понимает, ничего не понимает; так и хочется крикнуть ему — ничего-то ты не знаешь, Джон, да и рассмеяться безумно, так чтобы хохот гулкими горошинами отскочил от стен. — Он ненавидит людей за их пороки, Джон, а знаешь, кто такие демоны? Это мёртвые люди, худшие из них, самые грязные, павшие так низко, что даже Тартар кажется небесами, — кажется, что зрачки у неё по-кошачьи сужаются, а в бездонной антрацитовой тьме гренадиновыми огоньками вспыхивает Адский пламень, безумными искрами черкает о черноту зрачка и взрывается где-то за пределами. — Он истребит нас, всех до одного, оставит разве что самую верхушку и будет пировать, сидя на троне из человеческих костей и тучных подушках из дымных демонских сущностей.       Грэйс чувствует, как силы маленькими винными каплями, терпкими, с травяным привкусом, возвращаются, морем цвета бычьей крови плещутся в сосуде, в её теле, сейчас столь уязвимом; Винчестер нахмурен, словно зимнее небо перед вьюгой, у него в глазах ледяная пустыня решительности, а взгляд твёрже алмаза. Она рассматривает его со странным любопытством, будто видит впервые, замечает, что глаза у него совсем тёмные, цвета горького шоколада, да и весь он сам какой-то горький… зато полезный, а седина у него тоже не серебристая, а жёсткая, стальная; Грэйс почему-то думает, что в нём больше чем стандартные семьдесят два процента какао.       Грэйс понимает, что быть демоном удобно: она потратила три столетия на ненависть и у неё всё ещё есть время всё исправить, она была слабой и утопала в горе — теперь она сильная и боль спрятана где-то за дверцей; тогда она сделала правильный выбор. — Ты должна предупредить их, моих мальчиков, они смогут остановить это, — о его суровый, болью заточенный тон можно порезаться, но демона людское оружие не берёт. — Один человек ничего не изменит, даже двое не смогут — я только зря надену себе на спину мишень, — даже сидя на полу, такая тоненькая и посеревшая, она казалась сильнее Джона, старше в несколько раз и гораздо растерзанней. — Я не герой с мешком храбрости за спиной, я просто демон, сейчас слишком слабый чтобы держать язык за зубами. Я просто хочу прожить так долго, как смогу, а потом просто исчезнуть. — Думаешь, можно это остановить? — чертов Винчестер стоит на своем и прокручивает в голове сотни вариантов, голыми руками пытается остановить поезд и пытается втянут в это всех, до кого можно дотянуться. Он скрывает эгоизм под желанием спасти мир. — Они не должны, Джон, потому что они не Бог и не Архангелы, ты не можешь просто взваливать это всё на их плечи. Ты никогда не давал им выбора и сейчас не даёшь: они стали такими из-за твоего глупого желания мести, хотя могли бы жить нормально, иногда тоскуя по матери, которая умерла в пожаре, просто спасая детей. Они наконец обрели друг друга и, может, хотели бы насладиться последними днями на земле, отрываясь по полной, потому что они заслужили отдых, а не класть свою жизнь поперек поезда, не будучи до конца уверенными, что он после этого остановится. Ты приучил их жертвовать, на рёбрах выжег понимание того, что жизнь других ценнее их собственной и что они должны беречь других, но не себя. Охотниками не становятся просто так, на всё есть причина, и человек сам принимает осознанное решение — твои дети страдали и были одиноки, потому что отец подготовил их тела, но, ослеплённый, совсем забыл про сердца и души.       Джону больно, Джон кривится больше, чем во время любой пытки, стискивает кулаки до хруста в тысячу раз изломанных косточках, короткими, неровно и царапающе поломанными, о каменные стены до мясных прощелин стёртыми ногтями впивается в ладони, сдерживает такое навязчивое желание зарядить девочке-демону прямо в челюсть, так чтобы услышать звонкий хруст и увидеть, как она будет сплёвывать вязкую от слюны кровь, наверняка чёрную, как и её прогнившая, червями пропаханная душа, потому что Грэйс умудряется пытать с пустыми тонкими руками и всё ещё туманной, плотными ядовитыми газами заполненной головой. Режет без ножа и даже тонкие острые когти не впивает в и без того пухнущие, гноем сочащиеся волдыри на душе: топит, топит, заполняя легкие без остатка горьким, как вода в океане, чувством вины, заставляет захлебываться бесконечно, чувствовать как соль, пахнущая тухлой рыбой, дерет горло и глотку. Он сломал собственных детей — отобрал нормальную жизнь, желая защитить. И отомстить.       Ненависть, яркая, иссиня-чёрная, с редкими гранатовыми всполохами, просыпается снова, клокочет, потоками лавы разносится по венам, горящим, гренадиново-красным тараном бухается о рёбра, словно вконец обезумевший зверь, скребётся длинными, изогнутыми, словно орочьи ятаганы, когтями, и чем дольше дерёт кости — тем острее когти становятся. Он хочет убить Азазеля, замордовать подонка так, чтобы он прочувствовал всю боль его воздушной Мэри, перед тем как навсегда кануть в безвестие, оставшись лишь тихим шепотком, забытой, пылью покрытой трухлявой фигурой на доске жизни. А вместе с Желтоглазым пусть сдохнут все демоны — захлебнутся собственными пороками, кипящей черной смолой в смердящих глотках; он удавит их всех сам, если надо будет, сотрёт эту нахально-презрительную ухмылку с лица медно-рыжего демона, который винит его во всех смертных грехах. Он не убийца; он — охотник. Охота. Спасать людей, охотиться на нечисть, семейный бизнес.       Всех спасти нельзя. Демона убивать не выгодно: она его единственное связующее звено с миром живых и мальчиками. Нужно её убедить, приструнить, приказать армейским тоном, потому что миллиарды жизней не стоят всего двух. Он это понимает, и они тоже. Джон снова смотрит на короткие, словно одним хлёстким ударом отрубленные пряди, которые кажутся слишком яркими для перегоревшей Грэйс; у них взаимное презрение, с его стороны щедро сдобренное виной, которая по капле утекает, когда он смотрит на демона. Ей комфортно в этой сущности, но, удивительно, она всё ещё не может отпустить людей. Джон не знает, почему она так отличается от других демонов.

***

      Иней понемногу уходит со стен, сползает неохотно, словно старая болячка, колючими кристальными кустами втягивает корни и шипы; облачки пара растворяются быстро, красивыми и лёгкими кусочками тёплых летних тучек исчезают, не успев долететь до стен; железные инструменты липнут к рукам, присасываются сухими поцелуями и отходят от кожи с болезненным треском. Их звон кажется ещё тоньше, словно у маленьких церковных колоколов, золотистых, впитавших солнечные лучи.       Джон ушёл довольно давно, просто как обычно исчез, в этот раз совершенно целый, а Грэйс осталась одна с тревожными мурашками на теле и немного подрагивающими руками. Она просто взяла и выложила ему всё, как на духу, чувствовала себя пьяной без бутылки виски и трепалась, а он противным червем пробирался ей в мозг, зарождал сомнения, толкал на подвиги — Грэйс всё ещё упрямо держалась. Это не её война, в которую стоит нагло влезать безоружной, корчить из себя героиню или подбивать на это остальных; она демон, а значит, поступит по-демонски — забьётся в нору и притаится: чем меньше высовываешься, тем больше шансов пережить всё это дерьмо.       В тесную камеру, и без того утренне-свежую, врывается запах озона, принося за собой тихий шелест дождевых капель и едва ощутимую, лишь на кончиках ресниц вязкими каплями собирающуюся влагу. Девочка с большими и глубокими, словно у лесной лани, глазами сидит на стуле и морозно встряхивает волосами, пытаясь спрятать от холода плечи: на ней какая-то бесцветная майка и запыленные джинсы. Она рассматривает демона по-детски наивно, даже улыбается почему-то приветливо, смешно морщит аккуратный носик и надувает и без того круглые щёчки. Грэйс снова перебирает инструменты, перекидывает из руки в руку, будто примеряясь, какой подойдёт лучше; выбор падает на тонкий длинный нож с немного загнутым лезвием — у него приятная деревянная рукоять, а металл кажется чёрным, загадочно мерцает ночным шёлком. — Нам нужно поговорить, Грэйс. — Нож с неприятным резким звоном падает на пол; для Ада голос слишком мягкий, почти баюкающий — девочка улыбается потрескавшимися сухими губами, нетерпеливо слизывая капельки крови.       Это похоже на удар молнии — в ушах электрический треск и жужжание, а по позвоночнику проходит разряд, болью, колючим ударом отзывается в голове и пятках; хочется пошатнуться. Души не знают имён демонов, тем более настоящих, а девочка смотрит на неё снисходительно, с понимающей улыбкой, глаза у ребёнка тёплые, тягучие, словно шоколадная паста, и она вся какая-то сладкая, но в ней нет и следа той ужасающей приторности. Грэйс кажется, что она сходит с ума. — Кто ты? — её собственный голос гораздо грубее и иногда подрагивает предательски. — Откуда тебе известно моё имя? — Я Пророк, — девочка становится чрезвычайно серьёзной и сосредоточенно хмурит пушистые брови. — Не совсем Пророк, но это не важно, меня зовут Патриция, — она тараторит, едва ли не глотая окончания слов, будто боится, что голос у неё заберут; Грэйс всерьёз думает о том, чтобы отобрать у девочки воздух. — Я должна была стать следующим Пророком — предыдущий умирал, наверное, так что мне открылось Знание — не полностью, но я видела, видела всё. У них что-то не сложилось, Пророк выжил, а я осталась с Откровением, не полным, лишь частичным. Я… я видела тебя. И Люцифера, конец этого мира. Братья, Винчестеры, они его выпустят, в какой-то старой церкви, если тебя там не будет. Ты должна им помочь — я это не видела, но оно будто всё время над ухом, как надоедливое насекомое: ты должна быть там. — Не должна, я не собираюсь влезать в это, — Грэйс хмыкает так беззаботно, как только возможно. — Не мне разгребать это дерьмо, и не двум парням. — Пожалуйста, я знаю, ты должна быть там, просто быть, — Патриция смело хватает демона за руку; ладони у девушки грубоватые, шершавые и совсем не подходят ребёнку. — Я видела тебя; ты ведь не хочешь этого всего, Апокалипсиса, ты просто должна быть рядом с ними; тебя не было, и Люцифер освободился — ты можешь поменять историю. — Мне придётся пойти против демонов, против Князя Ада — это слишком: я погибну, не успев даже выбраться, — чаша снова заполняется по капле, с каждым словом Пророка всё больше и больше, только от неё теперь пахнет грозой. — Ад падёт, Грэйс, и все демоны вместе с ним; ты умная, у тебя особые условия, с самого начала и до конца, понимаешь? — девочка взволнована, часто-часто сдувает со лба тёмную прядь и заглядывает в глаза. — Это большая игра, всё большая игра, даже больше, чем Он. Винчестеры не шахматные фигурки, они могут менять историю, и ты можешь тоже; вы… будто ветер — от вас не избавиться: вы кажетесь слабыми, но можете всё изменить. Перечеркнуть их планы, тысячелетние планы. Вы связаны, даже крепче, чем нитями мойр. Тебя все равно втянут, Грэйс, ты будешь сражаться в первых рядах в любом случае, вот только пока у тебя есть шанс самой выбрать армию и командира. — Ты уверена, что я в любом случае увязну во всём этом дерьме? Сама ведь говорила: ты видела не всё, — Грэйс как-то рвано и судорожно дёргает пальцами, будто давно заученным жестом хочет достать сигарету; это странно — она никогда не курила. Патриция распахивает глаза ещё шире и кивает, словно извиняясь за всё: она просто гонец. — Что если я просто предупрежу их, скажу, что не стоит делать? Это ведь может изменить всё? — Ставки слишком высоки — нельзя делать что-то лишь на четверть, к тому же, думаешь, они тебе поверят? Ты демон, ты лжёшь, и они прекрасно это знают. Тебе придётся сделать окончательный выбор. — Я останусь жива? — у неё глаза необычно тёмные, радужка немного мутновата, зияет глубокой лесной чащей. — Не знаю, Грэйс, не знаю, всё зависит только от тебя, но лично я бы хотела, чтобы ты выжила. Прошло не так много времени по земным меркам, у тебя ещё есть шанс всё исправить. — Всё решится в нашу следующую встречу: я подумаю и, если соглашусь, я вытащу тебя. Мы убежим вместе.

***

      Библиотека была самым прекрасным местом в Аду. Запах тонких древних страниц, острый, пряный, с влажным оттенком плесени, перебивал вонь серы, позволял окунуться в совершенно другой мир: тихий, пышущий сырой прохладой и медленный. Горы фолиантов и громадных томов, величественных, в кожаных переплётах с тяжёлыми кованными застёжками, громоздились на крепких и немного распухших от сырости деревянных полках, белёсыми горами возвышались то тут, то там, напоминая груды костей, устало, со старческим скрипом и кряхтением шелестели от малейшего движения, трепетали пергаментными страницами и вынуждали хранить почтительное молчание.       Здесь томный, приглушённый свет мягко обволакивал, приносил ощущения спокойствия и отсутствия времени, а не острой опасности, угрозы, как это часто бывало в полутёмных адских коридорах. Дощатый пол мерно поскрипывал, будто тоненько хропел в своём древнем могучем сне, половицы вздыхали, рипели и немного проседали под ногами. Демоны редко заглядывали сюда, стороной обходили храм знаний с высоким, словно церковным, потолком; они боялись этого места, так не похожего на их новый дом, боялись хоть на мгновение вернуться к прежней жизни. Грэйс даже не нужно было возвращаться.       За массивным столом, грубым и необтёсанным, возвышался седой старец. У него была удивительно прямая для его лет спина, гордо и величественно расправленные плечи; светло-серые, почти сивые глаза смотрели цепко и сурово, холодом пустынь Антарктиды веяли на каждого, кто осмелится в них заглянуть, короткие волосы молочной пеной плескались вокруг его худого, на удивление молодого лица: крохотные морщинки залегли лишь у уголков глаз и вокруг тонких бледных губ. Астарот.       Он никогда не покидал библиотеку, никогда не участвовал в пытках и бойнях; большинство демонов даже не подозревали о его существовании. Те, кто знал, никогда не болтали, лишь иногда, чувствуя себя защищённым в объятиях приторно-сладкого, с перечной горчинкой кальянного дыма, кто-нибудь пусках шепоток, тихий, невесомый, что старец был одним из тех ангелов, которые пали вместе с Люцифером. И тогда в комнате, озарённая мягким янтарным светом, замирала тишина, испуганная, словно подстреленный зверёк, демоны зябко встряхивали плечами, будто Он уже взял их в плен своих морозных глаз.       Грэйс его не боялась: опасалась, чувствовала почтительный трепет и склонялась перед силой, но не боялась; иногда через чур смело и нахально поднимала на него глаза и надолго увязала в этой ледяной пустоши, чувствовала, как сковывает холод и мороз, но взгляд не отводила — тогда он вздыхал как-то неодобрительно и возвращался к своей работе. Они никогда не разговаривали.       В этот раз всё было по-другому. Стоило ей переступить высокий порог, Грэйс сразу же это почувствовала: Астарот смотрел на неё, не отрываясь, зажав в руке длинное чёрное перо. Он был совершенно неподвижен и казался мраморной античной статуей одного из философов древности. — Подойди ближе, — его голос переливался интонациями и немного раздражающе царапал своим сухим шелестом, но вот противиться ему было нельзя. — Что тебе нужно, гверти*? — шелест страниц болезненным ознобом отозвался в позвоночнике. — Книга о кровных печатях, — Грэйс говорила тихо, но достаточно твёрдо. — Я… — Носишь на себе одну из них, — качнув головой, оборвал её старец. — Одну из самых дюжих. И думаешь, как бы от неё отделаться, — Грэйс испугано глотнула воздух и растерянно сверкнула глазами, будто почувствовав, как длинные узловатые пальцы касаются ее мыслей. — Как Вы узнали? — Это всё, — он обвёл комнату сухим пергаментным пальцем, — мои владения. Мои, всецело, и любой вошедший сюда тоже становится моим, с его мыслями, переживаниями, страхами. Я вижу всё, что у тебя, Грэйс, здесь и здесь, — он поочередно указал крючковатым пальцем, внезапно ставшем похожим на длинный коготь, на её голову и рёбра, за которыми застыло сердце. — Значит, это конец? Вы видите, что я хочу сделать, скажете Азазелю об этом, и всё. — Не торопись, гверти! — он воскликнул почти раздражённо. — Когда-то я тоже пытался изменить мир, банот*, тогда звёзды были близкими и вспыхивали синими искрами, люди укрывались шкурами, а ночи были тёмными и тихими. У меня ничего не получилось. — Вы и мне не советуете пытаться? — Нет, ялда*. Времена меняются — уже изменились — то, что было точным, неотвратимым тогда, сейчас может отступить под натиском даже муравья. Всё меняется, а ты очень похожа на шторм. Его им и не хватает. — Скорее я просто пепел, — тихо пробормотала демон. — Тогда забейся им в глотку и лёгкие, выжги врагов изнутри и не дай сделать вздох, — на секунду ей показалось, что в тусклых глазах, похожих на покрытые морозными узорами окна, вспыхнуло тепло и маленький осколок жизни. — Я знаю, как избавиться от печати. Это дикая магия, которую не обернёшь вспять и не вытравишь другим заклятием. Тебе нужно оторвать тот кусок себя, на котором она выжжена. Иначе никак.       Грэйс качнулась с пяток на носки и уставилась на затасканные джинсовые кеды. Дорога к свободе обрастала всё большим количеством терней. Медленно, не отрывая взгляд от дощатого пола, она дошла до дверей и внезапно обернулась. — Кто вы? — Тот, кто давно перестал вмешиваться, — старец едва поднял один уголок сухих бумажных губ.       Дверь скрипнула и с мягким хлопком закрылась, обрывая отзвук отдаляющихся шагов.