В пустыне времени

- Это все смешно, на самом деле, что тут рассказывать. Нечего и рассказывать, по сути. Это все так. Кульбиты разума. Вообще-то, знаешь, это даже хуже. Все говорят, кого ни спроси: должна быть причина, вменяемая. Ну. Сессия. Или девушка бросила. Я когда в детском лежал, самое любимое у них было – родители разошлись. Повод какой-то, осмысленный, короче, все ищут, по которому ты загудел. А когда его нет… ну, в лучшем случае, ты симулянт, это хорошо, это если ты больше ничем не отметился, тебя домой выпишут. А если отметился, то как бы – все, жопа. Потому что если совсем без причины – значит, ты больной. В смысле совсем. Врачи этого очень не любят. У меня был знакомый, ему поставили шизоти… шизу, короче. Потому что – ну, он был в первый раз, и он рассказывал, что не может объяснить, почему он себя порезал. А он основательно так порезал. Он говорил: как будто меня подталкивало что-то. Ну и его раскрутили, что это почти как голос какой-то, а «почти как» не бывает, а если голоса – то это уже все, это уже пизда. - А у тебя?.. - А у меня ты меня из дома выгонишь. - Ну да, я тебя за этим и спросил, разумеется. - Ну типа – что? Ты чего, перепугался что ли? У меня шизы нет, я тебе свою справку, как бы, с которой выписывался, показать могу. - Я не о том. - Ну что ты хочешь? - Ты очень хорошо знаешь, чего я от тебя хочу. Поэтому и отвлекаешься все время. - Ну прости, хорошо, это правда, что отвлекаюсь, ну что мне дальше… - Ди. Не хитри, серьезно, ты сворачиваешь. - Я… помнишь, ездили в Петергоф? - Был отличный день. - Невероятный. Это такое слово еще – да? Как бы оно в прямом значении никогда почти не бывает. Но он был вот в прямом значении, невероятный. Блики в глаза, сверкало все, и у меня даже звенеть в ушах начало, от того, как всего много, как невероятно много, и ты приехал, и все получилось, и было так – хорошо, как вообще никогда не бывает. Все было – хорошо. Вообще все. Все на свете. И я таким счастливым себя вообще не помню. И когда я это – заметил? Осознал? Оно пришло. - Оно – что? - Я не знаю, как назвать. Как будто очень страшно. Или как будто я что-то очень плохое сделал. И так нельзя. Поэтому дальше будет что-то жуткое: вот за то, что так все сложилось и я… я вообще посмел вот это поймать. И все. И меня не должно быть. И ничего этого не должно быть. И не будет. А будет что-то – не знаю. Но меня как будто сшибло на скорости, и я не мог встать. Я понимаю как бы что это полный бред, когда рассказываю, я знаю, как это все звучит – как будто с жиру вообще… но меня – - Ди, стой, стой. Подожди. Ты час назад его пил, подожди чуть-чуть, помнишь, что в прошлый раз было? - У меня руки дрожат… ну блядь, ну опять что ли? - Тихо, подожди. Я с тобой, ничего, мы спокойно переждем. - Я не знаю, нахуй ты со мной живешь. - Я тебя по губам скоро бить начну, если продолжишь в том же духе. - Это так себе рассказ, который ты хотел послушать, да? На следующий день Денис читал, сидя на окне, ел нектарин, облизывал пальцы. Антон смотрел, как он вел языком по длинному шраму, от запястья до локтя, собирая сок. За окном который час барабанил дождь, небо было в серых мягких лохмотьях, а Антон пытался из забытья и мусора сделать строфу, но слова не приходили. Так случалось каждый раз после аврала: месяц не садился за лист, и когда наконец заставлял себя, казалось, что всему придется учиться заново, что нищ и бос, и нет дороги впереди, и все свои пути придется открывать с нуля. Поджимали сроки для епихи Юга. Спрашивал себя: неужели однажды он уже не вспомнит, как писать? Тогда это казалось абсурдным гротеском, звучало нелепо. Пять лет спустя обнаружил, что отступил страх, рассеялась тоска: слова не терялись больше, он забыл начисто, как и зачем их искать. Все, что боялся потерять, все, что стремился сохранить, все, чем он был, чем он питался, чем он считал себя, чем дорожил, - ушло как-то само собой. Незаметно, мирно, с полного его согласия, в смутном безразличии. И ни к чему было изводить себя вопросами. И он успокоился, как человек, достигший четкой, зримой цели: когда стало понятно, что он – без вариантов – уже никогда не достигнет ничего. Призраки счастливых дней и больших свершений больше его не тревожили. И груз великой любви соскользнул с его груди, чтобы провалиться в ил и навсегда затеряться на дне. Он понимал, о чем Денис рассказывал ему. Может быть, понимал по-своему, может быть, понимал превратно, но точно понимал лучше, чем любой другой, с кем Денис мог тогда поделиться своей историей. За чистой, ошеломляющей радостью, за голубым небом и синим морем в золотых искрах ждала абсолютная, плотоядная, калечащая темнота и небытие, и ни в чем Антон не был так последователен и так упорен, как в побеге от своего «все хорошо», метр за метром, шанс за шансом, день за днем. Он ускользал от мысли – о том, как было хорошо весной-12 в Красе. Болезнь Дениса выступала надежным противовесом и непробиваемым щитом. У Антона не повернулся бы язык сказать, что вот такой жизни он хотел для них обоих (но повернулся у Дениса, три года спустя). И стена над столом обрастала распечатками, и тратились деньги, продлевались рецепты, покупались таблетки, по ночам Денису снились кошмары, он не кричал, но вздрагивал, просыпаясь, и подолгу лежал, не шевелясь, и Антон пугался, просыпаясь и встречая его стеклянный взгляд. Но теплело за окном, раскрывались блестящие зеленые листья, шли разговоры до рассвета, бесконечно стиралось постельное белье, целовались по утрам, пропадали на студии, всюду было обещание, праздничное радостное волнение, двигались на ощупь, мечтали ненасытимо. Запах жареного лука, яблони в цвету. Как-то в пятницу Антон вернулся с работы, сел разбирать бумаги и уснул на документах. Проснулся, потому что шея затекла. На часах было без десяти три. На мобильнике – сообщение от Ива, что вечерину запустили и все в порядке, отзвонятся утром. В окно лилась густая, перенасыщенная южная ночь. Она звала его, она втекала в комнату, и заполняла легкие, и вот она вышибла дверь, вынесла его на улицу, и в тот момент он сам себе казался главным героем каждой истории, он был всемогущ и бессмертен, он был так молод и так бесстрашен – без всяких на то оснований. Все на свете ему нравилось: темный двор, кипящая листва, пьяные подростки на детской площадке, Tech9 в колонках, мягкий разгон по Олимпийской, огни на Красной. Подъехал к «Сержанту Пепперу», Денис сидел у входа, на барном табурете. Заметил Антона, соскочил на тротуар. - Ну-ка, что тут у нас? - Триста шестьдесят семь человек внутри. Денис отчитался так гордо и так деловито, что невозможно было удержать серьезное лицо. - Ив там? - Ага, в жопу пьяный… стой! Стой-стой-стой, погоди, тебе печать нужна, чтобы войти. - Это важно! Поставишь, так и быть? Денис заметил, разумеется, что над ним посмеиваются, но ответил: - Конечно. Антон расстегнул рукав рубашки и подставил запястье. Денис с чинным видом поставил штамп: и тут же шлепнул еще один на локоть, на рукав, Антону на плечо, на шею, чудом удалось поймать его за руки до того, как он поставил печать Антону на лоб. Возились, смеялись. Денис пытался вывернуться, Антон поймал его за пояс. И резко отпустил, когда из клуба вышли покурить девчонки. Одна окинула Антона взглядом, медленно подошла. - Есть зажигалка? Денис щелкнул для нее своей. Девчонка была разочарована: это был не тот улов, на который она рассчитывала. Денис с Антоном оба это поняли, снова обоим стало смешно, девушка, вроде, обиделась, Антон хотел ее приободрить, но не сообразил, как. - Мы до скольки впускаем? - Платный вход до четырех, ну и потом еще девчонки могут заходить, для баланса и за самые красивые глаза. - Ну охранника воткни вместо себя, и будем считать, что щас четыре. - Точно? Я посижу, без проблем – - Поехали отсюда. Золотые искры в его глазах. Родинка на щеке. - Ну если Ив справится, конечно, давай - - Ну как-нибудь уж разберется без тебя. У него выручка? - Вход у меня, щас обсчитаю и отдам. - Здесь только деньги не мусоль, пересчитай внутри. - Я чо, на мудака похож? Весной они всерьез взялись за организацию тусовок. Антон вел переговоры, оформлял бумаги, но в клубной движухе чувствовал себя чужим. Вставать за диджейский пульт было как-то нелепо: он ощущал это, как понижение в статусе. Унизительно было работать тамадой на дешевых пьянках. Еще через несколько лет то же самое сказал Сережа, и Антон внутренне порадовался, что это не его личная блажь. Но при всем при этом, на самом старте, в этом бизнесе была своя прелесть. Было предвкушение, было чувство стремительного роста и безграничных перспектив, не знали, за что хвататься, были счастливые и жадные, и на все были силы. В клубе грохотала музыка, толпился народ, переборщили с дымом. Ив на балконе клеился к танцовщице гоу-гоу, она поспешно ушла, воспользовавшись тем, что он отвлекся на Антона. - Слушай, я как бы не хочу быть ханжей и все такое – да? – но ты бы не доставал девчонок? - Да ладно, чо ты. - Они ж не проститутки, все-таки – - Я тя умоляю – - По крайней мере, мы им за такое не платили. Ей явно неприятно было. - Чувак. Без обид. Но ты же не по этой теме – конечно, ты не ловишь вайб. От него пахло потом и сладким шампанским. Антон сказал ему нежно: - Ты лыка не вяжешь. - У нас все охуенно. Я трехчасовой сэт отъебашил. Денис взбежал по лестнице, он так спешил, что запыхался, деньги он завернул в салфетку, махнул ими перед собой. - Сто десять тысяч, сто. Принимай. Ив вроде бы подохуел. Даже Антона это впечатлило, хотя он старался не подавать виду. Впервые в ту ночь они перевалили за сотку. - Охранник на улице, инструкции дал ему, Ив закроется… только после закрытия еще бар надо - - Да, вот это важный момент: бар пусть считают при тебе. Если ты не особенно там в кондиции, буди Сережу, пусть приедет, но я сыт по горло вот этими всеми разговорами, что мол они мало на нас заработали, а мы аренду не платим, а они тут с голоду лично из-за нас помирают, так что мы им короче сверху процент должны. На бумажке в этот раз зафиксируйте приход, чтобы больше не было такого гемора. Ив смотрел на Дениса тяжелым укоряющим взглядом. - Вспомнить надо было, да, блядь? - Да. Денис улыбнулся во все свои ямочки, и Антон очень хотел обнять его, но вспомнил слова Ива – о том, по какой он теме, - и на всякий случай не стал. Оставили машину, гуляли по разоренной выходными Красной. Поблескивали на асфальте пивные осколки. Стало прохладнее. Денис курил, и дым таял в воздухе. Были так довольны друг другом. Так безмятежны. - Ди. Я с тобой давно поговорить хотел. - Ты шутишь про печать, но я нормально справился, кстати – ты как бы Ива спроси, когда он протрезвеет… - Не сомневаюсь даже. Антон слабо понял, чего он ждал: ждал Денис очень, даже замедлил шаг и стиснул его локоть. Но сказал Антон вот что: - Давай тебе инвалидность оформим. И у Дениса мгновенно потух взгляд. - Не бывает инвалидности по депрессии. Он сказал это очень вяло и скучно, пиная перед собой пустую банку из-под яги. - Не по депрессии, по чмт. Я поузнавал, это простой процесс, не дорогой даже, соответствующие документы тебе в Исаева подпишут прекрасно… - Я не хочу. - А это что значит? Антон завелся быстрее, чем ждал от себя, и сильнее, чем вообще мог себе позволить, но между ними как будто выросла вязкая желейная стена, в которой застревали все его слова, и безумно раздражало это ленивое бормотание под нос: - Ничего. - Денис, я с тобой говорю! Он кивнул. Он даже банку пинал в треть силы, едва-едва, носком кросса. - Эй! Эй, на меня смотри, для начала - - Отпусти, пожалуйста. Он сказал это так, что Антон послушался. Но раздражение только усилилось. - У тебя возраст призывной, ты в армию такой пойдешь? Ты думаешь, с тобой возиться кто-то будет там? Ты как себе это представляешь вообще? - Я за две тыщи километров от прописки, кто меня призовет здесь? Он так же вяло, слабо улыбнулся. Хотелось встряхнуть его, очень. Антон сдержался. - Ты серьезно, что ли? - Я не инвалид. - Это-то здесь причем вообще? - Я не хочу с этим… я не хочу этого. - Ди, ты знаешь, я тебя люблю, ты знаешь все отлично, щас послушай меня очень внимательно. Ты не можешь работать на ставке: ты полный день восьмичасовой высидеть не в состоянии. Ты не будешь учиться – - Почему? - Потому, что ты один семестр не протянул, ты издеваешься надо мной? - Но поступил же… - Едва-едва, на платку, и по психушкам катался потом девять месяцев. Нет такого места, где тебе эта штука как-то помешает, и не будет, скорей всего, никогда. Ди – я тебя не обидеть хочу, я хочу тебе только добра, ей-богу – - Я вообще никогда не поправлюсь. Ты так думаешь? - Не о том речь, опять. - О чем еще? - Ди, ты как себя чувствуешь сейчас? - Хорошо. - Точно? - Не надо. - Ты лечишься полгода, в тебя влили все, что вообще можно было, ты не думай только сейчас, не цепляйся к словам… но ты вот, ты встаешь, ты улыбаешься, разговариваешь, занимаешься чем-то там даже… ты не поправился разве? - Это не как раньше. - Скажи честно, малыш. Вот серьезно, честно, я поверю даже, я слушаю. Ты думаешь, как раньше будет когда-нибудь? А когда? Он не сказал ничего. Вообще. Антон мягко обнял его опущенные плечи. И очень тихо Денис проговорил, не обнимая его в ответ: - Ты прав. - Если это изменится когда-нибудь, снимем ее, ее все равно надо продлевать регулярно. Гладил его по волосам, по теплой узкой спине. Перехватило дыхание. - Не переживай. Я здесь. Я всегда о тебе позабочусь. Тебе главное только остаться со мной. Денис осторожно, медленно шагнул назад, и пришлось выпустить его из рук. - Я рублюсь уже, извини. Завтра рано вставать: у нас Нигатив с девяти. Утром Антон проснулся от дверного хлопка, долго не хотел открывать глаза, слушал, как Денис собирается и ходит по спальне, сон понемногу отошел, шум перестал раздражать, Антон перевернулся на спину и смотрел, как Денис ищет свои вещи. В трусах, в носках, со скомканной футболкой в руках, он пытался отыскать свои джинсы, полез за ними под кровать, не нашел и сел на корточки, сложил руки на матрасе, положил на них голову. Антон взял его за плечо. Как-то особенно ярко вспыхнуло ощущение: от того, каким оно было. Тонкая кожа, тонкая кость, легко поместилось в ладонь, было прохладным, но нагрелось мгновенно, казалось, что если сжать его, можно сломать, в секунду, по прихоти. Антон потянул Дениса к себе, и он послушался. Сильно пахло блендаметом, его рот был мятным и немного сладким, Антон сильно, с напором целовал его, желание накатило внезапно и так мощно, что хотелось передать это ему, наполнить его, Антон сжимал его худые бока, давил кончиками пальцев на выступающие ребра, посадил его к себе на бедра, Денис привычно, деловито начал ему отдрачивать, но Антон убрал его руку, опрокинул его назад. Сбившееся одеяло, белый пододеяльник, складки ткани, капли на стекле, молочная гармония пасмурного утра, его разведенные загорелые колени - до последней детали, все казалось таким безупречным, таким невыразимо правильным. Одной рукой влез под штанину, другой под резинку его боксерок. - Ну подожди. Подожди – ну я уже в душ сходил… Не мог от него оторваться, прижал к матрасу, не дал подняться. Когда вошел в него, он запрокинул голову, уронил руки, перестал сопротивляться, резко вскрикивал, пока Антон его трахал, разметались влажные темные волосы по белым складкам, его беззащитно выставленное горло, сухая кожа на накусанных губах. Антон оттягивал пальцами нижнюю. Хаотично, как будто вслепую трогал его лицо. Заставил его перевернуться. Замешкался, коснулся порозовевшей кожи – на его ягодицах, там, где их тела соприкасались, где, получается, остался его отпечаток. Вошел в него снова, кровать скрипела, Антону казалось, он больше не выдержит, но оргазм почему-то никак не приходил, его сорвало, когда наконец кончил в податливое, горячее тело, почувствовал, что глаза слипаются и он вот-вот заснет снова. Поцеловал влажную, нежную шею, уткнулся в нее носом. - Ты все? - Иди ко мне. - У нас запись в девять – - Не придет никто вовремя… Денис в два приема скинул его с себя, поднялся, суетился, зашумела вода. Антон вырубился и уже во сне – буднично и детально – видел, как он бежит под дождем к трамвайной остановке. Только в середине дня, когда сам стоял под душем и с удовольствием вспоминал их белое утро, вдруг возникло смутное чувство подвоха. А когда докрутил фантазию до финала и сперму унесло в слив, Антон понял, в чем дело. Это был первый раз – за все время, что они любили друг друга, - когда Денис не кончил, когда вообще ничего не хотел от него. Это был странный, но несущественный эпизод: Денис, вроде, был не в претензии, заговаривать об этом было глупо, и Антон выбросил это из головы. Приехал на студию к семи, порадовался, что еще никто из тусовки не подтянулся, и эфир засорять не будут, Володя закончил, отслушивал запись, когда Антон вошел, рассеянно кивал, переглянулся с ним, Антон показал большой палец, трек открутился, Володя сказал: - Да. Ну это все говно, завтра продолжим. - Завтра время свободно с двенадцати и до упора. Только когда Денис подал голос, Антон понял, что он сидел на полу, между диваном и стенкой. Засели на студийной кухне, Денис сварил кофе, очень старался не разлить. - Чо, водочки принести? Это была избитая отсылка к Брату, но Антону не понравилось, что Володя улыбнулся в ответ на нее так, как будто у них за одну сессию появились какие-то свои смехуечки и свой контекст. Еще больше резало то, как Денис старался. Нигатив для него был фигурой религиозного толка. Пантеон разрастался с годами, а фанатичное почитание мельчало до обычного жополизства, но тут Денис превзошел сам себя, и Антон попросил: - Что угодно принеси, только иди уже. Володя мял папиросу: в припадке любви к советской эстетике начал тогда курить Беломор вместо нормальных сигарет, и дым вонял жутко. - Ладно, нормальный парень. Вообще хорошо, что ты завел админа наконец. Стас опоздал на полчаса: так себе кайф, знаешь, был бы, жопу вымачивать под дождем. Денис прибежал из магаза весь мокрый, накрывал на стол, у него были свои сигареты, но он стрельнул беломорину на попробовать. Володя рассказывал, как откатали тур, как книжку не особо раскупают, но он пишет вторую. Как Олесе уже выбирают школу и что за хуйня такая, экзамены в первый класс? Как она ему с вечера, дожидаясь из Москвы, на подушку положила конфету, а он не заметил, раздавил, шоколад растаял, и с утра, глядя в зеркало, Володя недоумевал, чо ж он весь в говне. Звали на телик, купили в саундтрек на СТС пару тречков, с Лехой написали в самолете текток, но он в эту ЕП не пойдет. Антон улыбался. Мимо ходом заметил, что наливает себе три раза на Володин один. А под конец он спросил: - Ты-то пишешь сейчас? Столько шума вокруг Юга, а послушать я чего-то ничего не нашел. И Антон старался улыбаться как можно шире, когда сказал: - Знаешь, что, Володь? Иди нахуй. Вот по-дружески, от всей души прошу. В дверь зазвонил, а потом застучал кулаком Сэт, Денис впустил его, через десять минут принесло Сережу с девчонками, и если тема дальше как-то поднималась, ее размыло водкой, и под утро, на улице, Денис рылся в его карманах и старался придерживать его, чтоб он не съехал на асфальт по стеночке. - Где деньги у тебя? Антош? Где кошелек? - Зачем? - На такси, ты за руль не сядешь. - Скажи Сереже… - Они свалили давно, ты сказал, что остаешься. Где кошелек твой? - В машине… Давно не напивался так, чтоб не держали ноги. Денис с матом дотащил его до подъезда, потом сказал: - Сам виноват… Приземлил его на мокрое крыльцо и сам сел на корточки, отдыхать. Перевел дух, потащил дальше. - Блядь, ну взрослый же мужик, ну надо было так залиться – - Ди. - Стой нормально, я ключи достану. - Ты… Правда думаешь, что все лучше меня? Еще веришь, что я могу что-то? Еще будешь любить? Когда перестанешь верить? Антона вырвало. - Да ебаный насрал. Денис оставил его в прихожей и пошел замывать блевотину на лестничной клетке. Антон в понедельник после работы позвонил Сереже, поехали слушать Володин материал: анализ рынка, вопросы тренда, изучение конкурентов, творческое обогащение, интересно, чем друг дышит, в конце концов, - да приезжай уже, блядь, видит бог, ты ничем не занят. - Он реально записал три минуты пиздостраданий о том, как его не встречают из аэропорта? - По ходу, да. - Потрясающе. Восхитительно. А потом он спрашивает, а чего я не пишу? Чтобы энтропию и маразм не множить, например. Лучше уж не писать вообще, если писать не о чем. - Ему, наверно, важно было. - Что ему важно было? Что вокруг него не так хороводы водят? Что некому позвонить в шесть утра «поговорить»? Если бы я так кому-то позвонил, меня бы десять раз нахуй послали, и были бы правы. - Я не послал бы. - Обязательно. - Правда. - А я не позвонил бы. Видимо, это такая несущественная разница характерная, между страдающим творцом и приземленным мной. Знаешь – он, короче, я серьезно тебе говорю, - он оказывается специально выбирал дату записи под прогноз погоды. Чтобы «Дождь» записывать в дождь. А потом, видимо, в нем прятать слезы, я так думаю. Попивая ореховый латте с привкусом переоцененной хуйни. - Но твой-то трек нам ждать на ЕПиху? - Это причем здесь? - Ну хотя бы куплет на Юг? - Сереж, это какое отношение имеет к тому, о чем я говорю? - Интересуюсь просто. - Сереж, вот от души прошу… - Я просто к тому, что лучше как есть - сейчас, чем заебись – когда-нибудь. - Опасное заблуждение, я тебе скажу. - У тебя не заебись все равно не бывает, ну чо ты. - Знаешь, когда лесть настолько грубая, это уже искусство своего рода, практически. - Считай, как знаешь, но без тебя это все будет другим. И, в общем, как по мне, потеряет смысл. Антон писал во вторник на работе. Писал в среду почти всю ночь. Он закончил к субботе «Всем привет» - почти в том виде, в каком трек вышел потом через год. Выспался как следует. Нашел на столе марс, твикс и сникерс с запиской от Дениса: «Ты знаешь, что делать». Сверху залил колой, чтоб в крови не осталось ничего, кроме сахара. Прогнал несколько раз текст перед зеркалом. В студии клиент задерживался, оплатил дополнительный час. Стас ебался с ним, Сережа гамал в Героев по сети, Денис висел у него за плечом. - Библиотеку, библиотеку строй!.. - Угомонись. Антон увидел на столе длинный список, полный зачеркнутых строчек. - А это что?.. - Я решил податься на онлайн все-таки, думаю вот, какой ник взять. Сережа отвлекся от монитора: - JailBate. Денис оживился. - А вообще прикольно. Как тебе? Антон мужественно промолчал. - Только кто-то такой же уже есть наверняка, всегда самые крутые темы заняты… Денис полез за Стасов ноут проверять. Сережа давился, Антон бы посмеялся с ним на пару, но почему-то было не смешно. Денис нахмурился. - Иди в жопу, Сереж. А Антон ответил: - Ты бы лучше подумал для разнообразия, о чем ты там будешь читать и зачем. Это на фоне ника, конечно, дело десятое, но вообще лишним не будет. Почему-то мне кажется. Денис смутился: и, как ни странно, вообще не стал спорить, даже медленно, нехотя кивнул. Уши и шея у него горели. - Я чайник поставлю. И больше он с кухни не приходил. Клиент вышел. Антон понятия не имел, кто он такой. Он то ли не узнал Антона, то ли выебывался. Не стал здороваться. Хотелось поскорее начать, чтобы эмоциональный раздрай ушел в читку. - Сэт вообще решил не приезжать, что ли? - Так он сдался, в начале месяца. - А – хорошо, там, общий материал? Меня, то есть, ему слушать не надо, не хочется, получается? Заебись, заебись. - Да не подумал просто – - Не, охуенно. А сколько было криков про то, что здесь вам не тут, тут его имя стоит, ему каждая ссаная доля бита важна… - Позвонишь ему? - Зачем? Его все утраивает, я так понял. - Я чо-то тоже прощелкал… - Не – Сереж, давай, давай только друг другу не пиздеть, договорились? – ты не прощелкал ничего, ты-то приехал. Ок, я не такая великая фигура, чтоб Сэт тратил свою субботу, прекрасно, где я, а где малолеток ебать и в Фифу катать. Ну, приняли к сведению, чо еще тут скажешь. - Мы писать будем или у вас надолго малаховщина? - Стас, заткнись нахуй. - Я просто – типа – не обедал, так что если вы заняты пока… - Заткнись нахуй, Стас. Зашли. Настроились. Начали. Антон запорол первый тейк. Собрался. Второй получился, но так себе. Выдохнули, зашли на третий. На третьем у Антона зазвонил телефон, прямо в будке, звонила мама. Она переживала, что он давно не появляется, еще переживала, что отвечает односложно, что не хочет разговаривать, что его гнетет что-то, а он не признается, на силу отделался за пять минут. И дал четвертый тейк. Охуенный. А когда решили прослушать, выяснилось, что у Стаса брак по записи. Сережа ничего не успел сказать, когда он вышел из будки. И в админке Антон что-то слышал за спиной, но отсек. На улице стало полегче. Еще легче стало, когда доехал до набережной. Долго смотрел на воду, не хотелось возвращаться домой, вообще никуда не хотелось возвращаться, если бы мог, продолжал бы двигаться, рванул бы из города, в Геленджик, в Анапу, куда угодно, захотелось даже купить билет, сесть в самолет, скажем, до Гонконга, и вообще пропасть – настолько, насколько хватит заначки, погрузиться в другую реальность, где еще не успел напороть, где никак себя не обозначил, где завязка его истории не подводит к финалу, где никто ничего не ждет от него и еще ни разу не успел в нем разочароваться. В понедельник надо было на работу. В воскресенье навестить маму и вызвать мастера, чтоб починил ей духовку. Антон поднялся к себе в квартиру таким больным и выжатым, как будто на нем вспахали поле. А еще где-то через час в двери повернулся ключ и Денис тихо зашел в кабинет. - Сережа сказал, тебя лучше не дергать. Вот такой совет, жалко он не учел, что мы вместе живем. Когда он пытался шутить от неловкости, получалось особенно плохо. Антон не ответил. Перебирал старые заметки. Каждая брошенная строчка, каждый недописанный парт казался точнее и лучше того, что он вымучивал сейчас, но как закончить их, Антон не знал, и он смертельно боялся убить их, нивелировать попыткой. Денис сел у его ног. Потом повернул его кресло и расстегнул ему ширинку. Антон почувствовал странную смесь брезгливости и безразличия. Где-то на середине процесса включился, понемногу, взял его за волосы. Никогда так не делал, но в тот раз прижал его к себе, изо всех сил, чтоб он давился, давил ему на голову, точно зная, что так не надо, что так нельзя, хотел, чтобы Денис оттолкнул его, чтобы поссорились, чтобы поорали друг на друга как следует, - но от Дениса не было ни звука, ни малейшего протеста, Антон отпустил его, сбитый с толку и разочарованный, потом стало очень жаль его – и дико тошно от себя. Денис почувствовал, что он вообще больше ничего не хочет, отодвинулся, но упрямо закончил рукой: стало немного спокойнее, правда, не спокойнее даже, бессильнее. Денис поцеловал его ладонь. Низ его живота, его колено через штанину, его бедро. - Я не знаю никого, талантливей тебя. Целовал его руки, Антон не мешал. Хотелось слушать его, хотелось, чтоб не прекращал, хотелось верить ему, даже если уже тогда чувствовал, что не стоит. - Я каждый раз не знаю, как передать, что это такое, когда я тебя слушаю. Когда первым слушаю, когда ты показываешь то, что пишешь – я не знаю… это как… это неоценимо. Никто, как ты, не пишет. Никто этого не может. - Полотенце принеси. Он принес туалетную бумагу, помог вытереться, сбегал до мусорки. Антон застегнулся. - Стас – долбоеб, блядь, он к концу дня вообще не соображает, я уже не знаю, его, по-моему, не спасает кофе вообще. Но было же так здорово… - Ты не слушал. - Я запись слышал. - Это мусор. - Это охуенно. Ну хочешь еще лучше – ну сделаешь завтра. Снова сел у его ног, на колени. Антон смотрел на него сверху вниз, его слова сливались в белый шум, но как спокойно и сладко было не поднимать его – и Антон черпал одну за другой минуты, пока он оставался на коленях, и никак не мог добраться до дна. - Послезавтра сделаешь. Это твоя студия, в конце концов, это твоя епиха. Ну закончишь ее, когда закончишь, ты что, автомат, что ли? Ну не можешь сейчас выдать – ты сам говоришь всегда, что должно быть не прям-щас, а как надо. У тебя сколько треков баттловых за этот год, ты альбом дописал почти. Ну пойдет сюда что-то оттуда, ну прочтешь то, что захочешь, на концерте. Может, это прочтешь, посмотришь, как зайдет. Какой смысл вообще во всем этом, если ты несчастлив? Ты делаешь что-то прекрасное, что-то важное, это же стоит чего-то, должно же. Все ждут – ну… получат то, что есть, подождут еще. Ты каждый раз – ты меняешься, это каждый раз что-то другое, это что-то особенное будет, я это знаю, Сережа свою демку после сегодняшнего переписывать пошел, это все не просто так, это… это все ты. Антон отодвинул его и поднялся на ноги. - У нас есть выпить что-нибудь? Денис улыбнулся. - Я схожу. Киндер притащить или такое что-нибудь? - Давай «аленку». - Я… ты не представляешь, что для меня значит – что я вообще… рядом с тем, что ты создаешь. Каждый день. Маленькая лживая дрянь. Но сколько раз Антон вспоминал этот вечер, когда ломалась строка, и комменты кусались, и не получалось себя заставить выйти к майку, и он боялся, что не хватит сил. Поговорил с Сережей, перенесли ЕПиху, «фиктивную» епиху собрали из того материала, который был у каждого в загашнике. Тут у Антона был резерв, которого не было даже у Сережи. «В наушниках» писался с прошлой весны и выкладывался в процессе, это была Настина идея, которую Денис доставуче горячо поддерживал. Суть ее была проста: не можешь написать новый альбом целиком – пиши и заливай по треку. - Вот увидишь, будет фидбэк, будут слушать, будут благодарить, будет чувство, что ты не в вакууме, что кому-то кроме тебя это надо. А если что-то пойдет не так – тоже не великая беда. Одна неудачная песня – это не целый год в пустоту, это так, мелкая неприятность. В общем, писать в «Наушники» было легко, у Антона скопился запас. Он считал его проходняком, но сдался. Релизнулись в конце мая. В июне был его день рожденья. - Прежде, чем ты что-то скажешь. Группу я завел на фейка, адрес твой я не сливал, они на почтовое отделение. И я ничего не делал, просто объяснил, как тебе можно написать. Денис не стал покупать ленточку, решил, что это перебор, и толстая пачка писем была перетянута двумя резинками. - Их двести восемь штук. Ну и группу я тебе тоже покажу, но ее в руках не подержишь, а это… Свое «письмо» он положил в самый низ, на листке, вынутом из принтера, без конверта. «Ты уже слышал все, что я могу сказать. Однажды я научусь по-настоящему писать о том, как я люблю тебя». Письма Антон хранил бережно. Они пережили и пятнадцатый год, и передачу Слова Квиду, и еще три года молчания. Если где-то там же, на дне нижнего ящика, осталась валяться его записка, значит, осталась, Антон не проверял, много чести было бы ее специально рвать или выбрасывать. Набилась полная хата гостей, решили не собираться на студии, чтобы в угаре не испортить аппаратуру и не устроить срач. Сэт в этот раз приехал одним из первых, заглянул на кухню, увидел Дениса. - О, Машка за плитой. Борщец нам варишь? - Во-первых, это чахобили, а во-вторых, ебись в очко. Тогда оба спустили это на лайтах, оба посмеялись, Сэт привез бутылку Абсолюта и билеты на игру со Спартаком. Обнялись. - Чо, месячные у тебя прошли? - Погоди-ка, я тут слышал подходящий ответ, буквально в воздухе висит… а! В очко ебись. Весело пили, уговорили соседей с низу не вызывать ментов, вывалились на улицу, спорили до хрипа, можно ли нырять в Кубань, со всей пьяной серьезностью, пока выясняли – Сережа прыгнул, орал, что что-то там задел ногой, не знали, как его вытаскивать, наперебой советовали: - Плыви налево, там был лодочный причал! - Попробуй, короче, залезть по скосу – - Ща теченье снесет куда-нибудь, расслабься, ты все равно не тонешь. Вытащили его метров через триста. - Пиздец вода воняет… - Ты чем думал, оладух? Сережа прижал палец к губам, пока Сэт внимательно и грозно оглядывал берег, подошел сзади и спихнул его в воду. Под утро переместились к нему домой. Денис напился на таблетках, замучился отказываться еще рано вечером, был счастливей некуда, потом вырубился прямо на газоне. Алинка пообщалась с девчонкой, которая спала с Сережей один раз полгода назад и на вечеринку вообще пришла с подругой, но Алинку эти обстоятельства как-то не успокоили и «один раз» с самим фактом блядок ее не примирил, поэтому они с Сережей бурно ссорились во дворе и бурно мирились на чердаке. Антон с Сэтом встретил рассвет под косячок: спорить было бессмысленно, сам толком не вдыхал. Невнятно, но искренне поговорили про Олега, плеснули вина на землю. - Тоха, ди сюда. Толкнулись лбом в лоб, было смешанное чувство, не по себе было, как с пьяным отцом, но в то же время как будто что-то такое было нужно, чего-то такого ждал. А в самом конце июня был концерт. Двести человек с копейками, тогда это казалось много. В небольшом зале толпа казалось такой плотной, люди тянули к сцене руки, девчонок сажали на плечи, Сережа заставил весь зал орать «Это юг», чувство было неописуемое, Антон отчитал четыре трека и уступил Сэту место, спустился в гримерку, чтобы передохнуть, он был весь мокрый, сорвал голос, хватал ртом воздух, и как же все было реально и неопровержимо в тот момент, как подлинно. Денис прижал его к стене. - Охуенно! Пиздец как охуенно! Наверное, это было бы лишним, наверное, в любой другой день сказал бы ему подождать до дома, наверное, надо было включить голову и вспомнить, кто из них двоих взрослый, но Денис целовал его – и Антон видел, как толпа нахлестывает на сцену, слышал крики за дверью, бит пульсировал под кожей, кровь стучалась в висках, и это все было одно чувство, один порыв, одна волна. Сэт зашел в гримерку за водой, на сцене остался Сережа. - Чо за пидорство блядь на моих глазах? Совсем страх потеряли, суки? Это все было вроде сказано через прикол. И Денис, в ходе их обычной бычки, не отрываясь от Антона, скрутил ему фак. И когда Сэт поймал его за руку, Антон еще не понял, что что-то пошло не так. Не понял – до конца – даже когда Сэт ее вывернул. Денис вырвался. Толкнул его. Антон сказал: - Ладно, все, вы перегибаете уже оба – Они сцепились во второй раз, и он не успел их разнять просто потому, что очень быстро Денис отлетел назад. Низкий кофейный столик попал ему под ноги, Денис упал и треснулся головой о стену. Только когда стало понятно, что он не двигается, у Сэта с лица пропала азартная, «понарошковая» лыба. - Он чо, ударился? А потом оказалось, что Денис в отключке и не приходит в себя.