De omnibus dubito

      Тело не живет — существует, пока очнувшееся от вечного сна сердце перегоняет кровь по артериям и венам. Тело не имеет памяти, не пропускает чувств. Такое прекрасное в своем хрупком изяществе, молодое и гибкое, но пугающе пустое. Оно всего полчаса ходит по земле, но уже стремится убивать, и начать намерено со сводных братьев. Горестно вздохнув, Самандриэль погружает тело в забвение и отправляется на поиски души, ради которой навсегда лишился дома. Он знает, где искать, хоть и не чувствует родного духа, знает, кто способен так искусно прятать трепет и биение чистого света, знает, кто устраивает в мире людей торги.       Брат не умер, Самандриэль был уверен в этом с того момента, как обнаружилась пропажа артефактов. Летали всполошившиеся Старшие, гневно восклицали пылкие речи о демонах, опускался с Небес пух и чернел на глазах. Сколько прошло веков с тех пор, когда ангелы стали отличаться от порождений Ада лишь наличием массивных пушистых крыльев? Что превратило сияние благодати в разящий меч, выжигающий все на своем пути? Этого Самандриэль не знал наверняка, но помнил жадное нетерпение, недопустимое для Небесного воина, в глазах старшего брата, когда пал Иерусалим, помнил торжество, с каким он сжимал реликвии в руках. Слишком вожделеющий, слишком эгоистичный, так хорошо отражающий суть современного Рая.       Найти его было не трудно, гораздо сложнее — переступить порог роскошного дома, в который позволено войти всякому, согласному на сделку. Он летит на второй этаж, к грохочущему звуку, рывком открывает тяжелую дверь. Музыка, льющаяся со всех сторон, слишком пошлая, и Самандриэль невольно морщится. Из полумрака является фигура немолодого уже мужчины в откровенной, облегающей одежде, в его руках стакан с виски, а на губах — развязная ожидающая улыбка торгаша эксклюзивом. Заигрывающий, таящий тихую угрозу, располагающий мнимым радушием — таков он, Бальтазар, единственный среди сородичей Ангел Перекрестка.       Музыка становится тише по щелчку. Брат не спрашивает, как он нашел его, не интересуется о Небесах. Опаленные крылья и твердая решимость в глазах ясно дают понять истинную цель визита молодого ангела. Брат вьется вокруг, брат обнимает за плечи, брат много говорит, и слова его излучают не приторный, но сладкий и тягучий, как патока, яд, которым хочется напиться до бессознательности, капли которого пришлось бы стирать с припухших губ. Все это – ложь, брату все равно, что происходит вокруг, ему интересен лишь товар и оплата, которую Самандриэль может предложить.       Здесь нет ценников, но Самандриэль готов оплатить максимум — цену, называемую «все, что пожелаешь». Будь то древнее оружие, голова Рафаэля на блюдечке или даже собственная благодать, он покорно опускает голову, и шепот его вовсе не достоин сделки.       «Пожалуйста, брат… Только отдай ее мне».       Бальтазар низким голосом вливает в ушко его весселя непонятные слова. Тело Самандриэля? Но ведь оно не подойдет…       — Ты не понял, маленький брат. В другом смысле, в человеческом.       Проводит гладкой, немного сухой ладонью по щеке — непонятный людской жест, и Самандриэль отчаянно пытается понять, какова же назначена цена. После долгой жизни среди лучших творений Отца ангел перенимает человеческие повадки, их стремления и желания, начинает испытывать чувства, но не так, как ранее было на Небесах. В том самом, людском понимании. Это не изведано и незнакомо, влечет за собой, и Самандриэль покорно следует за братом в смежную комнату, с большой мягкой кроватью и залитую ярким дневным светом. Позволяет делать с собой все, что заблагорассудится, полностью отдаваясь во власть другому — все ради дорогой ангелу души, запертой в стенах этого огромного дома. И любопытство, детское и непосредственное, какое бывает у совсем еще молодых птенцов, с каким стоило бы наступить на склизкую ползучую рыбину и этим жестом прекратить все.       Прикосновение губ к губам, ласковое и незнакомое, выбивает из колеи. Чужой немного влажный язык проникает между ними, гладит упругим кончиком чувствительное небо, острую кромку зубов и внутреннюю поверхность щек. Бальтазар жарко шепчет в приоткрытый рот, обдавая его теплым дыханием: «Попробуй повторить, братик». Самандриэль послушно пробует, языки сталкиваются в шутливом противостоянии, острые клыки прикусывают мягкую губу, и младший прикрывает глаза, ощущая, как начинает кружиться голова от странных, непривычных, но оказавшихся такими приятными действий.       Его осторожно укладывают на кровать и нависают сверху, матрас слегка качается с едва слышным скрипом. Прикосновения губ спускаются ниже, с острого подбородка на шею, которую хочется инстинктивно выгнуть, давая больше свободного пространства. Талантливые руки приподнимают одежду и умело отглаживают расслабляющееся молодое тело. Все так неторопливо, Ангел Перекрестка словно упивается каждой секундой, отливает текучим серебром в памяти рефлекторные движения, ловит судорожные вздохи. Шорох стаскиваемой одежды бьется в подсознании пугающей дрожью, но Самандриэль позволяет обнажать свой вессель, доверяет. Не протестует, когда язык Бальтазара с далеко не ангельским похабством оставляет влажные дорожки на гениталиях, странно изменивших свою форму, посылая по всему телу расслабляющие и вместе с тем заставляющие окаменеть на мгновение искорки. Не издает и звука, когда пальцы, покрытые бесцветным гелем, мягко массируют круговыми движениями срамное отверстие сосуда, проникают внутрь, толкаются вперед и снова скользят обратно, и младший с удивлением поддается желанию весселя двигаться в такт с пальцами, насаживаться на них, как на адские колья. Член Бальтазара оказывается в теле молодого мальчишки, до предела растягивая нежные непокорные мышцы, ангел глухо и рвано стонет, склоняясь над распахнувшим глаза братом. Движение приносит странное забытье, Самандриэль не контролирует свое вместилище, которое с восторженным аханьем подается навстречу, тонкие пальцы которого сжимают и легко царапают напряженные плечи старшего. Где-то вдалеке продолжает играть пошлая мелодия, Бальтазар дышит все тяжелее, двигается все быстрее, сжимая худенькие бедра почти до боли. Его теплое семя толчками вырывается в саднящее отверстие, член с пошлым звуком выскальзывает наружу, и Самандриэль, пришедший в себя, с тихой грустью молит Отца простить этот, как оказалось, пугающе сладкий грех Содома.       Он не говорит ни слова, лишь старается улететь как можно скорее, прижимая к себе теплую душу, наполовину уничтоженную адским пламенем. Все должно было случиться не так, совсем не так, и ангел шепчет любимой душе: «Прости меня». Раскаивается тихо и стыдливо, пока Адам не в состоянии ответить.       Самандриэль завороженно наблюдает, как ясный свет, когда-то бывший чистым и непорочным, а ныне обуглившийся разросшейся меткой сбывшегося проклятья, заполняет пустой и равномерно дышащий сосуд. В его сознании теперь навечно будет установлена стена, и ангел скорее позволит кому-нибудь воткнуть себе в грудь клинок, чем сломать ее. Ни Ада, ни обезумевшего Михаэля, ни подлой лжи покойного Захарии — только знание.       Адам открывает глаза цвета больной луны, отшатывается в сторону, бросая резкий недоверчивый вопрос. Самандриэль не приближается, с восторгом глядя на трепетание души в юном теле. Неужели он наконец-то будет счастлив? Неужели все испытания, через которые они прошли, не были напрасными, и теперь для них наступит спокойная жизнь? Самандриэлю так хочется в это верить, и он, отгоняя сомнения, терпеливо отвечает на вопросы Адама. Лицо его подопечного вытягивается в удивлении, длинные светлые ресницы часто хлопают, рот приоткрывается в немом вопросе. Ангел доверительно улыбается и тянется всем своим существом к любимому человеку. Своему человеку.       — Так это ты всегда снился мне?       От ожидаемого и прозвучавшего вслух вопроса, больше похожего на утверждение, хочется распустить крылья и радостно возносить хвалы Отцу их всемогущему. Адам улыбается, так тепло и знакомо, и притягивает ангела к себе, стискивая в объятьях. Самандриэль не понимает значения человеческих жестов, хоть и наблюдал их не раз и не два. Но ему понятен сбивчивый клубок мыслей в голове у его мальчика, его радость, чистая и светлая, как он сам, исходящая, как ни странно, из тех незапамятных времен, когда Самандриэль сам еще был ребенком.       Всю идиллию разрушает гул в голове. Он не слышал ангельских голосов со времен падения, но сейчас гремят не только Небеса. Все сущее сотрясается, крики сливаются в единый шквал, и сознание ангела затягивает приказ, которому невозможно не подчиниться. Наскоро поставив защитные символы, он улетает домой, успев только бросить растерянному Адаму: «Зови меня, и я постараюсь явиться».       Небеса умирают, в воздухе кружатся частицы черного пепла от уничтоженных крыльев. Самандриэль идет по чужой крови, вступает в толпу братьев и сестер, опускается на колени, будто под прессом, присягая на верность не Отцу, но новому владыке, новому Господу. И старается не смотреть в торжествующие, горящие поистине страшным могуществом глаза Кастиэля.