Вежливый и зрелый ученик из клана Лань

— Дядя?.. — робко проговорил Цзинь Лин, пытаясь отдышаться и соображая, что делать дальше. Пару мгновений он тупо смаргивал, как ему казалось, наваждение. Не может же Цзян Чэн… Ну в самом деле, это же просто смешно. Смешно ведь? Вот только смеяться не хотелось. Щемящее чувство разрастающейся пустоты внутри парализовало все тело. Цзинь Лин уже испытал его однажды: когда несколько дней ехал из Гу Су в Пристань Лотоса, а по приезде осознал, что потерял первой важности манускрипт. Сказать, что страх, посетивший наследника двух великих орденов, тотчас после того, как рука утонула в глубоких недрах пустого кипарисового ящичка, был силен — это ничего не сказать. Манускрипт потом нашелся целехонек — выскользнул в седельную сумку. Но Цзинь Лин был совершенно уверен, что тогда на его голове появилось несколько седых волос. Миг, когда дядино лицо сменило несколько эмоций — от удивления до ярости — показался чуть длиннее вечности. Лань Сы Чжую, чтобы посмотреть на дверь, пришлось выпустить член изо рта, и в полной тишине чмокнувший звук получился громким и неприличным до умопомрачения. На автомате сглотнув, ученик клана Лань широко распахнул глаза, отлично понимая, что здесь и сейчас перед ним его неминуемая смерть, быстрая и жестокая. — Что это такое?.. — слабым голосом спросил глава ордена Юнь Мэн Цзян. — Это… это не то, что ты думаешь! — брякнул Цзинь Лин первое, что пришло на ум. — Не то, что я думаю?! — Цзы Дянь на пальце Цзян Чэна заискрил, отзываясь на чувства хозяина. — А что я, мать вашу, должен был подумать?! Что вы тут каллиграфию практикуете?! — Дядя, НЕТ! Ты все неправильно понял! Лань Юань и я… мы… — Цзинь Лину почудилось, будто он видит в глазах дяди свое отражение. Все светильники в комнате резко погасли. Страх подкрался откуда-то сзади, нежно обнял своими холодными руками, заставляя все нутро заледенеть. Цзинь Лин лучше всех понимал: все, что им остается — терпеливо ждать своей участи. Другого выхода нет. Фиолетовая молния Цзы Дяня без предупреждения шарахнула через всю комнату. Цзинь Лин только и успел, что заслонить локтем лицо, однако, Сы Чжуй, взвившись с пола пружиной, закрыл его своим телом и получил удар магического кнута через все плечи и спину. В комнате запахло паленым шелком. — Меня… бейте… — произнес юноша сквозь сжатые зубы. Кожу словно огнем прожгло, до потемнения в глазах. — Цзинь Лин ни в чем не виноват! — Тебя забыли спросить, ублюдок! — Цзян Чэн сейчас сам очень напоминал молнию, непредсказуемую и смертоносную. — Сюда подойди! — Прости, А-Лин, — тихо произнес Сы Чжуй, почти невесомо погладив возлюбленного по плечу. Что толку сейчас было говорить о каких-то сожалениях, просить прощения… Цзинь Лин смотрел перед собой, не в силах преодолеть нахлынувшее оцепенение. Все происходящее… Это что, действительно было наяву? Все случилось с ним? Пару минут назад он испытал величайшее наслаждение в жизни, полчаса назад упивался вечерней прохладой вместе с любимым человеком, а позавчера даже представить себе не мог, что их отношения с Лань Юанем будут развиваться столь стремительно… А теперь стоял опустошенный и онемевший посреди своей комнаты. Цзян Чэн отвесил Лань Сы Чжую увесистую затрещину, взашей вытолкал из комнаты и, напоследок оглянувшись, бросил в сердцах: — А с тобой у меня будет отдельный разговор, испорченный мальчишка! За себя Цзинь Лин переживал меньше всего. Как бы дядя ни угрожал, как бы ни обещал запереть в сарае и выпороть, или хуже того, переломать ноги, а племянника своего любил, как родного сына. Не убьет. Не покалечит до полусмерти. Но вот Сы Чжуй… Сильно ли молодой адепт ордена Лань отличается от следующих темному пути заклинателей? Не ограничившись угрозой, глава ордена собственноручно заложил дверь покоев Цзинь Лина снаружи на брус, и снова толкнул замешкавшегося Сы Чжуя: — Пшол! Завтра же я лично поеду в Облачные Глубины и поговорю с Цзэ У Цзюнем: пусть пришлет своих людей, и чтобы к третьему дню духу твоего в Пристани Лотоса не было! — Только Цзинь Лина не наказывайте! Он невиновен! — вновь повторил Лань Сы Чжуй, понимая, что ответственный за наказания Хань Гуан Цзюнь, конечно, повелит всыпать ему по первое число и еще что-нибудь в довесок придумает, вроде пожизненного мытья сортиров, но все это ничто по сравнению с тем, какой ад может устроить Цзинь Лину его дядя. Цзян Чэн вихрем несся по тихим коридорам Ордена, волоча за локоть спотыкающегося Сы Чжуя. У перепуганного парня только сердце замирало: глава Ордена Цзян был известен своим крутым нравом, и уж вовсе никто не слышал, чтобы он когда-нибудь щадил чьи-то чувства. Удастся ли еще хоть раз увидеть Цзинь Лина?.. Они оказались во дворе. Теплые сумерки разрывались цикадами, где-то в трапезной гремели посудой, оставшейся с ужина. Орден Юнь Мэн Цзян готовился отойти ко сну, лишь дозорные на башнях меняли караул, заступая в ночную смену. Цзян Чэн брезгливо скривился, вытянул из своего рукава шелковый платок и кинул его Сы Чжую, злобно прошипев: — Рот хоть вытри, сквернавец! Не позорь меня перед адептами! И добавил, уже громко, для подбежавших охранников: — Комнаты моего племянника стеречь внутри и снаружи! За крышами тоже следить. Сбежит — своими головами поплатитесь! Этого — в темницу, и тоже стеречь! Нет, погодите, я, пожалуй, сам его запру, так надежнее. Заступившие в ночную стражу адепты Юнь Мэн Цзяна с удивлением поглядывали на ученика из клана Лань, всегда такого правильного и аккуратного, а сейчас полуголого, босого и растрепанного, да вдобавок вытирающего рот платком с эмблемой лотоса. Но задать вопрос никто не решился: раз глава ордена повелел, значит, так надо. Сы Чжуй был протащен по мощеной камнем дорожке; мимолетно он отметил, что ссадил об острый булыжник ступню. Отметил — и сразу забыл об этом. Когда они оказались у какого-то сарая, Цзян Чэн не выдержал и отпустил ланьского адепта, но лишь для того, чтобы втолкнуть его внутрь. Запнувшись, тот кубарем вкатился через порог, обрушив какие-то горшки, стоявшие вдоль стены. Глава ордена Цзян вошел следом, рванув за собой дверь. Сы Чжуй, чувствуя, как обливается холодным потом, попытался подняться на ноги и хоть как-то выпрямиться, чтобы Цзян Чэн не счел его совсем ничтожеством. В сарае было темно. Отблески дозорных фонарей в него не попадали, и все внутреннее пространство тонуло в прохладном, уже ночном мраке. Единственным источником света был посверкивающий Цзы Дянь. Цзян Чэн стоял всего в паре метров. Ни слова не говорил, но было заметно, как его трясет от переполняющей ярости. Сы Чжуй хватанул воздуха ртом, только собравшись сказать что-нибудь, но Цзян Чэн его опередил. Голосом его можно было разрезать ледяные глыбы, но тон выше шепота он так и не повысил, опасаясь неуемного любопытства со стороны стражи: — Какого… тут происходит? Я… — воспоминание прошило мозг яркой вспышкой, он замешкался на мгновение. Его Цзинь Лин посередине комнаты… а рядом, рядом, на коленях этот… Шумно втянув воздух носом, он с силой пнул какое-то темнеющее рядом бревно: — Благородные, мать вашу, заклинатели праведного ордена Гу Су Лань, чтоб он во второй раз дотла сгорел! Цзян Чэн выплевывал фразы, словно вулкан — лаву. Каждое слово, срывающееся с его языка, сочилось таким отвращением, что было даже удивительно, как эти слова еще не прожгли дыры в стенах сарая. — Да как ты вообще посмел совратить моего племянника?! — Я люблю Цзинь Лина! В следующий миг Цзян Чэн шагнул вперед и влепил ему такую пощечину, что юношу отнесло и впечатало спиной в стену, по которой он и сполз на пол, только сарай содрогнулся до самой крыши. — Любишь?! — голос главы Цзян постепенно перешел в змеиное шипение, а по доскам едва не потек дымящийся яд. — Цзинь Лину уготовано большое будущее. Когда-нибудь он может занять место главы всех орденов! А ты, приставленный к нему как помощник, почти как старший брат, что ты сделал?.. Если этот срам станет достоянием общественности, репутация Цзинь Лина потонет в Бездонном омуте раньше, чем ты успеешь сосчитать до трех. И ты смеешь называть это любовью? Не смеши меня. Сы Чжую казалось, что он сам тонет в этом разъедающем Бездонном омуте правды, тонет безвозвратно. Цзян Чэн был прав, кругом прав: Цзинь Лин — наследник двух великих Орденов, бесконечно талантливый, опекаемый старшим дядей пуще самых дорогих сокровищ… О чем думал он, скромный ученик клана Лань, когда пожелал достичь столь далекой звезды? Разве не должен был он первым делом заботиться о благе своего возлюбленного, помогать ему и поддерживать, не позволять и пятнышку лечь на его репутацию?.. Горло сдавило, Сы Чжуй изо всех сил кусал губы. Он во что бы то ни стало должен объясниться. Он все исправит. Никогда более не приблизится к Цзинь Лину. Он… — Я сожалею. — Сожалеет он. Вы даже дверь не заперли, два идиота! Вот об этом теперь сожалей всю оставшуюся жизнь. Цзян Чэн сжал кулаки так, что хрустнули костяшки, и, круто развернувшись, с поспешностью вышел из сарая, надевая Цзы Дянь обратно на палец. Снаружи хрястнул засов. Сы Чжуй пару мгновений сидел на земле, не в силах шелохнуться. Потом всхлипнул и накрыл голову руками. Теперь все кончено. Никакого прощения, вечное презрение в глазах всех адептов Гу Су Лань… Но главное — смогут ли они еще когда-нибудь хотя бы обмениваться письмами? Цзян Чэн наверняка начнет потрошить всю корреспонденцию, приходящую на имя племянника, а к Облачным Глубинам он теперь Цзинь Лина и на стрельный перелет не подпустит… « — Чего ты боишься больше всего на свете? — Потерять тебя. — Тогда больше никогда так не делай» Лань Сы Чжуй, зажимая рукой разбитый нос, кое-как перебрался с пола на стопку каких-то досок и поджал босые ноги. Тяжело и протяжно вздохнул, отпуская с этим вздохом все несбывшиеся надежды. Оставалось только смириться. В конце концов, на что он рассчитывал, добиваясь любви от будущего главы всех орденов? Да еще и парня. В разбитом носу предательски защипало, потекло сильнее. Свободной рукой юноша выдернул из-за пояса цзянчэнов платок, белый с фиолетовой вышивкой лотосами по краям. Развернул его, хотел высморкаться… Но помедлил в нерешительности. Это ведь все, что у него теперь есть. Последнее вещественное напоминание о Цзинь Лине, о том, что ему не приснились все эти счастливые дни, проведенные в Пристани Лотоса. Лодочный сарай был все-таки не совсем темным: сквозь щель в рассохшейся от зимних дождей двери просачивался луч неверного света. Все дворы в Пристани Лотоса по ночам непременно увешивались многочисленными фонарями, а перед главным дворцом площадь и вовсе сияла, как днем. Свежая капля крови упала на еще не просохшие белесые разводы; Сы Чжуй посидел пару мгновений неподвижно, мысленно подбирая слова, потом решительно обмакнул мизинец в кровоточащую ноздрю, как кисть в чернильницу, и принялся писать. *** Цзин И спал уже два часа, и ему снилось, что он орешек. Плотным, созревшим шариком висел он на ветке, весь словно налитый золотой слиток. С каждым днем его бочка становились все округлее, кожура — все плотнее, а сердцевина, это сосредоточие энергии Ци, его золотое ядро, весь смысл его существования, крепло, и было готово вот-вот отделиться от ветки, чтобы превратиться в самостоятельный ковчег новой жизни. Солнце обогревало его своими лучами, небо омывало дождями, а ветер качал ветку и щекотал листьями бок орешка. Скоро ему настанет пора отправляться в путь. Но пока, пока он нежился под ласковыми солнечными лучами. Прекрасный зрелый орешек Цзин И. Вдруг он почувствовал удары по ветке. Хрусть! Хрусть! Все его нежное, взлелеянное любящей природой орешечье существо сотрясалось, сжимаясь от ужаса и силясь защитить ядрышко. Хрясь! Хрясь! Долбило по самой плодоножке, заставляя беспомощно болтаться в воздухе, лишь глухим стуком скорлупы повествуя случайному наблюдателю о своих страданиях. Бедный, бедный орешек Цзин И. Распахнув глаза, он понял, что долбили не по ветке. Настойчивый и чёткий стук в дверь вот-вот грозил перерасти в череду барабанных ударов. Цзин И встряхнул головой, приходя в себя. Чёлка растрепалась перед глазами, времени причесаться не было, вокруг царила совершеннейшая темнота, а Сы Чжуй снова куда-то пропал — наверняка обжимался где-нибудь с Цзинь Лином, этой заносчивой госпожой, чтоб у него лук рассохся. В дверь снова заколотили. — Иду, — рыкнул Цзин И, скатываясь с кровати. Ну что такого срочного могло случиться в Пристани Лотоса, что потребовалось будить гостей, если даже никакого шума или звуков битвы на улице не слышно? Кого могло принести среди ночи? — Глава ордена Цзян?.. Цзин И, распахнув глаза, отступил на шаг, пропуская Цзян Чэна в комнату. Тот влетел, словно фурия, мановением руки зажигая светильники. Цзин И сморщился и закрыл глаза локтем. Все было слишком внезапно. Цзян Чэн остановился посреди комнаты, свирепо ее оглядывая. Нехорошие подозрения зародились в душе Цзин И, и он решил аккуратно прояснить ситуацию. — Глава ордена Цзян, чем я могу вам помочь? Тот метнул на него грозный взгляд, но, как показалось Цзин И, уже чуть менее, на один волосок чуть менее напряженный. — Где твой соклановец? Подозрения в душе моментально переросли в уверенность. Цзян Чэн что-то знает! Неужели он где-то увидел этих придурков? Говорил же он им, чтобы вели себя осторожно! Цзин И силился придать лицу отсутствующее выражение, но его наверняка выдавала краска, прилившая к щекам. Он лишь благодарил ночь и свою еще не до конца сброшенную дрему — любой розоватый оттенок кожи можно было списать на это. — Прошу прощения, глава ордена Цзян, но я не знаю. Я спал. В Облачных Глубинах мы привыкли ложиться в девять вечера, а раз Сы Чжуя нет, то, возможно, он отлучился в уборную, или вышел подышать свежим воздухом… Он не переносит духоты, возможно, сегодняшние сумерки не очень хорошо на нем сказались… — Они на нем прекрасно сказались! — прокаркал Цзян Чэн, все так же не поворачиваясь к Цзин И. — Я бы даже сказал, что они позволили ему испытать высший экстаз! — последние два слова он произнес с таким отвращением, что у Цзин И не осталось никаких сомнений. Сердце ухнуло вниз. Что же теперь будет с Сы Чжуем?.. Да он же просто не переживет. — Прошу вас, глава ордена Цзян, — Цзин И постарался придать голосу твердости. — Что произошло? И где Лань Сы Чжуй? Цзян Чэн, видимо, уже выпустив пар, обернулся, наконец, к нему и, презрительно усмехнувшись, ответил: — В лодочном сарае, у пристани. А ты собирай вещи. Времени тебе до утра. Вместе со мной поедешь к вашему Цзе У Цзюню, будешь держать ответ: как же это он мог допустить, что один из его рекомендованных, лучших учеников опозорил свой орден настолько, что… это даже произнести невозможно. Цзин И оцепенело взирал на него, словно ласка на злого пса. Он никак не мог взять в толк. В голове не укладывалось. Это что — всё? Вся сказка, которую построили вокруг своих отношений Сы Чжуй и Цзинь Лин, не продлилась и одной луны? То есть… Больше не будет стихов — прекрасных стихов, Сы Чжуй действительно писал с большим чувством и старанием! — не будет его радостных улыбок, сияющих глаз при одном лишь взгляде на своего возлюбленного, исчезнут собранные украдкой маленькие сокровища-вещички, так или иначе связанные с Цзинь Лином, пропадет стремление, попадет огонь… А вместе со всем этим угаснет и Сы Чжуй. Цзян Чэн смотрел на его вытягивающееся лицо, и лишь мрачная, понимающая усмешка кривила его губы. Он качнул головой. — Времени — до утра. Вздумаешь сбежать куда-то дальше сортира — отправлю в Гу Су в цепях. Дверь за ним захлопнулась. Цзин И слышал, как он коротко и отрывисто отдал приказ сторожить его днем и ночью. Он закрыл глаза ладонью, потер пальцами переносицу, набрал воздуху в грудь… и громко, цветисто, в самых витиеватых гусуланьских выражениях забранился. Через некоторое время ему стало легче. Первое желание — вызволить Сы Чжуя — прошло. Уж не помрет, горемычный, за несколько дней. Попытайся он спасти друга — и станет только хуже. В ярости Цзян Чэн может сделать с ними все, что угодно. Пока же у них оставался шанс на спасение. И Цзин И намеревался этим шансом воспользоваться. *** Цзян Чэн мерил шагами комнату: шесть шагов вдоль — уткнуться взглядом в стену, разворот, справа столик изящной работы со стоящим на нем светильником, светильник грустно гудит при каждом впечатывании стопы в пол рядом с ним, снова шесть шагов, уже обратно, топ-топ-топ-топ-топ-топ до входа, до расписанных горным пейзажем дверей, — шарк — разворот в сторону столика, опять топ-топ-топ-топ-топ-топ — шарк… Кажется, он прошел уже треть Поднебесной, но по-прежнему не сдвинулся с места. Он остановился на втором шаге в обратную сторону от столика, на стотысячном, наверное, круге, который он описал по комнате, на середине собственной мысли, на острие разрывающего голову противоречивого чувства. Резко выдохнул. Во рту было кисло, он поморщился, потер двумя пальцами переносицу. Вздохнул чуть свободнее. Его вина, что он недостаточно бдительно отнесся к этим гусуланьским выскочкам. Проклятый Сы Чжуй. Заморочил Цзинь Лину голову, паразит. А тот ещё слишком юн, чтобы понимать последствия своих действий. Цзян Чэну стоило, стоило всё понять раньше, ведь это происходило буквально у него под носом! Все эти прикосновения, вроде бы случайные, ничего не значащие взгляды друг на друга, все отлучки Цзинь Лина и ежедневные розыски Лань Сы Чжуя, это их «заплутали на обратном пути» — ах, бедные, какая незадача! Да, да, сейчас-то Цзян Чэн все видел, все понимал, только проку от этого… Он зажмурился, бессильно выдохнул сквозь зубы. Трижды клятый Гу Су Лань! Образчик нравственности, праведности и целомудрия. Хваленые святоши, чтоб их. И всегда так ласковы с тобой, так вежливы и обходительны, так предусмотрительны и внимательны… Цзян Чэн досадливо цыкнул, на его скулах заиграли желваки. Не стоило ему об этом думать. В прошлую их встречу Цзе У Цзюнь говорил о прекрасных видах с гор в момент полнолуния. Рассказывал, как шумят водопады в Гу Су, низвергаясь из-под облаков. Как будто Цзян Чэн этого не знал. Говорил ещё о цветах — что их аромат пьянит не хуже самого сладкого вина. Но лучше лотосы. В Гу Су гардении благовонные Кружат голову, как вино молодое. Но слаще вина и гардений Лотоса аромат в Пристани. Цзян Чэн ощутил, как у него вспыхнули уши, а по телу побежали мурашки. Так и сказал: «Лучше лотосы». Ничего не добавил, отмолчался… И вот что теперь грозному главе ордена Цзян с этим делать — кто ж его разберет. Он встряхнул головой, пряди чёлки качнулись перед глазами. Следовало вернуться к насущным проблемам, а не забивать себе голову бесплотными фантазиями. Дыхание выравнивалось, взгляд вновь становился презрительно-холодным. Цзян Чэн медленно опустил веки и так же неспешно поднял их. Вздёрнул подбородок, выпрямил спину. Он был Сань Ду Шеншоу, эта ситуация — просто пустяк по сравнению с тем, с чем сталкивался он в своей жизни. Ничто не могло заставить его отступить. Ничто. Четким шагом достигнув двери, он покинул свои покои и направился к дежурящим адептам: пусть подготовят личный корабль главы ордена и снарядят два-три десятка человек потолковее. Утром им предстоит неблизкий путь. *** У Цзян Во Вана был секрет. Не страшный, совсем не великая тайна, за которую забирают жизни и сравнивают с землей города. И вовсе не постыдный, вроде подглядывания из кустов за купанием девушек-заклинательниц. Даже не интимный, не лично-сокровенный, как трепетное чувство Цзинь Лина и Сы Чжуя. Нет. Секрет был прост: ему была известна тайна целебной мази ордена Гу Су Лань. Случилось это на одной из Ночных Охот, когда адепты Юнь Мэн Цзян случайно столкнулись с заклинателями из Гу Су. Тогда они поспорили, чья сторона окажется более удачливой, завязалась перепалка, перешедший в несерьезное столкновение. И те, и другие, были на подъеме духа, получая удовольствие от всего происходящего; глав орденов поблизости не наблюдалось, а значит, все участники могли к взаимному удовольствию размяться перед охотой на нечисть. Цзян Во Вану достался искусный противник: намеренно задержал удар, подпуская к себе ближе, а потом одним движением перевернул меч рукоятью вперед, впечатывая ее зазевавшемуся Во Вану под ребра. Ни уйти в сторону, ни уклониться адепт Юнь Мэн Цзян не успел, а потому со всей силой натолкнулся на узорную, с облачным орнаментом, рукоять. Воздуха сразу стало мало, всё его существо мгновенно оказалось очень крошечным, собранным в одном месте, там, где перестаёт защищать грудь жёсткий рёберный каркас. Маленьким комочком, пульсирующим яростной болью. Где-то вокруг кто-то что-то кричал — он не слышал, уши заложило, мир вокруг звенел тихо-тихо и тревожно. Он пытался вздохнуть, но не мог, голова кружилась от недостатка кислорода, лоб сдавило. Во Ван последним усилием пытался устоять на ногах, он чувствовал руки, которые поддерживали его, чей-то голос у уха. «Дыши осторожно, не напрягайся, попытайся стоять ровно…» — в этом голосе была забота, было участие. На этот голос хотелось опереться, хотелось вверить ему разрывающуюся от боли, корчащуюся точку себя, в полной уверенности, что её успокоят, снимут терзающие ощущения, вдохнут воздух в грудь. Голос говорил что-то ещё, Во Ван пытался концентрироваться на нём, цепляться за его звуки. Лишь через некоторое время, через пару тысячелетий, как ему показалось, он смог разогнуться, морщась и шипя сквозь зубы. «Возьми, — перед его носом появилась рука, сжимающая небольшую баночку, и тот самый голос продолжил: — Это снимет боль и охладит место ушиба». Во Ван подрагивающей рукой принял подарок и быстро кивнул. Мазь оказалась густая, плотная и пахучая; он нажимал на неё пальцами, чтобы зачерпнуть, и осторожно, едва заметными движениями подушечек, наносил на ушиб. Место удара, сначала просто красное, постепенно заливала пугающая фиолетовая темнота. Во Ван смазывал её по краям, опасаясь дотрагиваться до самого сердца удара. «Ну что ты делаешь, — укорил голос. — Дай я». И тогда у него забрали баночку, ловко зачерпнули мазь, растерев её между ладонями так, чтобы основное количество оказалось как раз в середине, самом теплом центре кисти. А потом ладонь с мазью приложили к животу Во Вана. Он сразу забыл все. Блаженство поднялось от ушиба вверх, растеклось по телу так же быстро, как до этого боль собиралась в одной точке. Казалось, у него сразу расслабились все мышцы, до того сильным оказался обезболивающий эффект. Мазь холодила ссадину, теплая ладонь вокруг не вызывала желания отстраниться… На лице Во Вана расплылась счастливая улыбка познавшего нирвану. «Не убирай руку, — слабо простонал он. — Держи так всегда». Голос в ответ на это весело хмыкнул, но ладонь не убрал. Во Ван потом решил, что все это того стоило. Позже, возможно, в качестве компенсации, ему был раскрыт и состав мази. Во Ван решил её сберечь, понимая, что такое сильнодействующее снадобье не стоит применять для каждой царапины. А потому, получив удар под ребра от Цзинь Лина, нанес обычный успокаивающий состав и туго перебинтовал торс. Конечно, ни о каких серьёзных последствиях не могло быть и речи: пустяковина, на взгляд его самого, да и любого другого адепта, побывавшего в сколь-нибудь серьёзной передряге. Однако ощущения эта ссадина вызывала неприятные, беспокоила, ныла, а значит, стоило один раз уделить ей внимание, и дело с концом. Эти мысли казались ему вполне разумными — кто бы посчитал иначе, — и, ложась вечером спать в свою кровать, Цзян Во Ван чувствовал полное удовлетворение жизнью и убаюкивающие мир и покой в душе. Завтра будет новый день. Он сменит повязку, нанесёт целебный состав еще раз, попутно вспоминая с легкой улыбкой о запрятанной в вещах чудо-мази, ну и пару дней будет осторожничать во время тренировок. Цзинь Лин и Сы Чжуй-сюн, — он не сомневался, — помирятся, а если нет, то он сам придёт просить за несправедливо обвиненного гусуланьца, сам не даст прохода этому упрямому наследнику двух орденов. Он… С этими мыслями Во Ван провалился в сон, растянувшись на кровати во весь свой неслабый рост и закинув правую руку за голову. Но как следует выспаться ему не удалось. Какие-то звуки, смутно тревожащие, ворвались в сознание, заставив очнуться ото сна. Он лежал, глядя на тонущий в ночном мраке потолок и чувствуя, как колотится сердце. Что-то разбудило его. Он прислушался. Окно находилось прямо над его головой, через него иногда проникал свет фонарей дозорных, и тогда комната озарялась неверным оранжевым светом. Снаружи было тихо, слышались лишь удаляющиеся шаги по каменной дорожке и неясный шорох. Но почему-то его это не успокоило, а напротив, взволновало еще больше. Сон ушел окончательно, и Цзян Во Ван, настороженно оглядевшись, встал с кровати. В комнате было тихо. Трое других адептов спали, посапывая на разные лады, отдыхая от дневных забот. Тихо, стараясь никого не разбудить, Цзян Во Ван подобрался к окну и выглянул наружу. Внизу проходила дорожка, мощеная крупным камнем, уходящая к лодочным сараям и пристани. Пустынная, разумеется, как и ожидалось в столь поздний час. Вокруг заливали всё своим пением неумолчные цикады. Отдыхают ли они хоть когда-нибудь? Цзян Во Ван с удовольствием вдохнул ночной аромат. Запахи болота, цветов и тепла смешались в нем, создавая упоительную симфонию покоя. Где-то вдалеке мелькнул и пропал огонек с дозорной башни. Адепт с облегчением вздохнул. Неужели ему померещилось? И чувство тревоги, и подозрительные звуки совсем рядом, и неровные шаги… Возможно, он просто беспокойно спал, и ему стоило… Внезапный грохот со стороны лодочных сараев прервал его мысли. Цзян Во Ван вздрогнул от неожиданности, резко повернув голову в ту сторону, и едва успел спрятаться за узорчатой рамой: по дорожке пронесся Сань Ду Шеншоу собственной мрачной персоной. Глава ордена Цзян шагал так быстро, что, казалось, почти летел, и шаги его звучали так громко, что Во Ван удивился, почему весь орден не поднялся тотчас по тревоге. Нервно дыша, парень ещё некоторое время смотрел ему вслед, а потом, стараясь двигаться так же тихо, но, на самом деле, уже не особо уделяя этому внимания, вернулся в свою кровать. «Вот оно!» — билось в его голове. Вот оно, то, что разбудило его среди ночи! Именно это зудящее беспокойство, ощущение нарастающей тревоги. Чувство неотвратимо накатывающего кома проблем, именно оно подбросило его ночью на кровати, не дав заснуть. Во Ван сцепил пальцы в замок, костяшки хрустнули от напряжения. На кровати в углу причмокнул губами и тяжело вздохнул сосед по комнате, Во Ван бросил на него напряжённый взгляд. Если он собирается сделать… О великие заклинатели, он действительно собирается? Даже ладони вспотели. Сань Ду Шеншоу из него дух выбьет, если узнает. Через минуту в одном из окон показалась фигура, одетая в исподнее. Светлая кожа тускло белела, распущенные на ночь волосы длинной волной спускались по плечам. Фигура некоторое время стояла, чуть пригнувшись, а затем, ловко перемахнув через раму, спрыгнула вниз, мягко приземлившись на дорогу босыми ногами. Оказавшись внизу, Цзян Во Ван сразу метнулся за угол дома — не хватало еще попасться на глаза ночным дозорным прямо на дороге! Сердце колотилось, как безумное. Если он ничего не путал, скрежет ранее донесся именно со стороны лодочных сараев. Во Ван вгляделся в расплывающиеся очертания дальних построек. Днем до них было рукой подать, ночью же каждый шаг превращался в борьбу с непредсказуемым случаем: а ну как приспичит главе ордена вернуться да проверить чего-нибудь? Ночной ветерок, по-прежнему теплый, теперь вызывал дрожь. Цзян Во Ван дёрнул плечами, глубоко вздохнул, решаясь, и тихо, перебежками, заскользил вдоль стен по направлению к лодочным сараям. Где-то неподалеку сонно плескалась о берег вода, гулко хлюпали в ней листья лотосов, и огоньки вдали перемигивались так уютно… Крадущемуся в ночной темноте юноше его внезапная идея уже не казалась такой привлекательной. Вдалеке что-то глухо стукнуло. Во Ван мгновенно застыл, пригнувшись к земле, укрываясь за одуряюще пахнущим кустом пионов. Ничего не происходило мгновение, второе, третье… Наверное, обычная случайность — пытался убедить себя молодой адепт ордена Цзян, но внутренний колокольчик тревожности продолжал звенеть. Тишиной вокруг можно было наполнить пару озер Юнь Мэна. Ожидание казалось бесконечным. У Во Вана затекли ноги, да и не с его габаритами было прятаться за клумбой с цветами — в темноте-то, может, и не заметят, но такими темпами он может просидеть и до утра. «Надоело, — решил он и поднял голову. — Пойду». И в следующую секунду вновь раздался стук. Уже знакомый, слышанный минутами ранее, Во Ван узнал его — так ударяется об угол дверь, если уж очень сильно её дернуть. А потом шаги — те же самые, быстрые, почти бегом, впечатывающие стопу в землю. Во Вану хотелось стать цветочком, листиком на ветке куста пиона, его неуклюжего укрытия. Зажмурившись, он желал лишь того, чтобы глава ордена не вознамерился пойти обратно в том же направлении, в каком явился. Он дышал едва слышно, грудная клетка едва вздымалась, а от недостатка воздуха жгло в груди. По руке, невидимое в темноте, щекотно скользнуло какое-то насекомое. Во Ван, не удержавшись, слегка вздохнул, выдыхая поток воздуха на зудящую ладонь — не почесать, так хоть облегчить неприятные ощущения. Он ждал, что его схватят за шкирку и вздернут на ноги, ждал, что Сань Ду Шеншоу непременно найдёт его, накажет, и тогда уже точно не видать ему заметного места в ордене. Но секунды текли одна за одной, Во Ван по-прежнему сидел, скорчившись в тени пионового куста, а ничего не происходило. Наконец, не выдержав ожидания, он осторожно приподнял голову и выглянул из-за боковых ветвей. На дороге было пусто. Дома неподалеку оставались темны, как и окошко его спальни, едва виднеющееся отсюда, от них исходило какое-то особое, сонное чувство покоя и томной расслабленности после жаркого дня. Лишь вдалеке, в одном из строений, где жили гости из Гу Су, мелькал едва заметный отблеск. «Сы Чжуй-сюн уснуть не может?» — хмыкнул про себя Во Ван, отряхнул колени от земли и осторожно выбрался из своего укрытия, продолжая путь к цели. Сы Чжуй только-только погрузился в медитацию, чтобы хоть как-то привести в порядок душу и тело, как вдруг снаружи, а точнее, на уровне слухового окошка под самой крышей, раздался шорох. Больше всего похожий на скрежет чьих-то ногтей, неловко царапнувших дерево. Сы Чжуй насторожился и устремил взгляд во тьму. Окошко серело еле заметным прямоугольником, больше похожим на отдушину. До сих пор из него доносились только монотонные песни ночных сверчков, и время от времени потягивало зацветшей на жаре болотной водой. Одним слитным движением Сы Чжуй поднялся с земляного пола, на котором сидел, упираясь спиной в борт какой-то лодки, и осторожно, чтобы впотьмах не разрушить еще что-нибудь, или самому не убиться, попытался подойти как можно ближе к отдушине. — Кто там? — негромко спросил он, припоминая, что Пристань Лотоса, как и Облачные Глубины, тоже была ограждена барьером от нечисти и посторонних, так что ночной гость, скорее всего, из своих. На секунду у него промелькнула мысль, обдавшая жаром: уж не Цзинь Лин ли к нему пожаловал, сбежав от дяди?.. Сы Чжуй, на секунду задохнувшись, сглотнул на сухое горло. А ведь может! Цзинь Лин ради своих интересов еще и не на такое способен. Увидеть сейчас А-Лина было бы, конечно, бальзамом для души, настоящим счастьем, пусть даже и не увидеть, всё равно темнота, хоть глаз выколи, но даже голос его услышать ещё раз, сохранить в памяти драгоценный момент, а может даже удастся подержать его за руку… Сы Чжуй, мгновенно отбросив мысли о возможном ущербе, кинулся ближе к окошку, лихорадочно шаря вокруг себя: что можно подтащить к стене, чтобы долезть до верха?! Любые ящики, сундуки… да хоть кувшины. Ничего подходящего не попалось; какие-то канаты, свернутые в бухту, куча мягких мешков, не то парусов, — юноша не разбирался в такелаже. Лодку не подтащить, огромная, почти во всю длину сарая… Сы Чжуй было совсем отчаялся, когда внезапно нашарил бревно. Здоровенное, наспех обтёсанное топорами плотников и даже, кажется, немного ошкуренное. Более не задумываясь, он подхватил тяжеленный комель и, пошатываясь под его весом, поволок к стене, быстрее, пока предполагаемый А-Лин всё ещё скребётся там, наверху, под самой крышей! Бревно косо упёрлось куда-то под самую кровлю, шуганув придремавших ласточек. — Я сейчас… — дрожащим шепотом проговорил Сы Чжуй, не замечая, что уже основательно стесал себе кожу на плече и ладонях, прилаживая неповоротливую стволину к отдушине. — Погоди немного... Еще пару мгновений заняло проверить, плотно ли держится конструкция, и в следующий момент босые ноги ловко понесли его вверх по шершавому стволу с такой же уверенностью, как по лестницам Облачных Глубин. — А-Лин, — зашептал юноша в узкое окошко, больно ударившись макушкой о стропило и поспешно согнувшись в три погибели. Не надо было так высоко забираться, но вот спуститься оказалось сложнее. Босые пальцы норовили соскользнуть; он мельком успел удивиться — с чего бы, ведь заклинателям обычно не составляло труда удерживать равновесие даже на натянутой веревке! Сы Чжуй даже не заметил, что его от волнения начинает понемногу колотить мелкой дрожью. — А-Лин… А-Лин!.. Он схватился за край отдушины, просунув вторую руку как можно дальше наружу и почти сразу наткнувшись на чьи-то пальцы. — А-Лин… — Сы Чжуй сам не ожидал, что едва не разрыдается. — А-Лин, я… прости… — Сы Чжуй-сюн? — сипло пробасил вдруг невидимый потусторонний А-Лин. — Ты как здесь оказался? Сы Чжуй крупно вздрогнул. Что? Во Ван? Он едва не сверзился с бревна окончательно, спасла только оконная рама, в которую он судорожно вцепился. — Гм… Во Ван-сюн… — голос мгновенно сел до неразборчивого хрипа. — Я хотел проверить, кого глава тут запер. А это, стало быть, ты, Сы Чжуй-сюн, — голос Во Вана звучал теперь ближе, словно тому удалось найти ступеньку и подтянуться вверх — хватило бы и обычного бревна, при его-то росте. — За что наш Сань Ду Шеншоу так с тобой? Неужели прознал про вас с молодым господином? Сы Чжуй зажмурился, тяжело переводя дыхание, стараясь не показать своего разочарования. Во Ван ни в чем не виноват. Он просто оказался на месте воображаемого А-Лина, рискуя, между прочим, своей жизнью и репутацией в клане. Что если бы его застигли здесь?.. — Во Ван-сюн, ты можешь попасться патрулю, — негромко проговорил молодой Лань, открывая глаза, но по-прежнему не видя ни зги, кроме серого прямоугольника отдушины. Впрочем, в ней мелькало что-то более темное: какая-то часть Цзян Во Вана время от времени попадала в поле зрения. — За то… — Сы Чжуй даже не в силах был закончить фразу, но у Цзян Во Вана на этот счет было свое мнение. — Как мне помочь? Могу ли я что-то сделать для тебя? Для вас. Воцарилось тяжелое молчание. Сы Чжуй не мог сказать малознакомому адепту: «Передай Цзинь Лину, что я его люблю». Пусть даже Цзян Во Ван и был в курсе. «Да и А-Лин… он же знает, что я люблю его. А что ещё…» Внезапно его осенило. Припав к самой отдушине, ученик клана Лань лихорадочно зашептал: — Во Ван-сюн, у меня будет к тебе огромная просьба! Если ты её выполнишь, я буду боготворить тебя до конца жизни! В окошке показалась рука: она несколько раз махнула Сы Чжую, поторапливая. Глядя на слабо белеющую в сером прямоугольнике окна руку, он понимал, что вверить свою последнюю надежду может только ей. Сжав челюсти так, что на щеках заиграли желваки, Сы Чжуй решительно зашарил по одежде. Во Ван прислушался. Судя по шуршанию ткани, ученик Гу Су Лань искал что-то в своих одеждах, и через пару мгновений в окошко снова высунулась бледная рука, зажимая что-то в горсти. — Ты мог бы передать это А-Лину? — дрогнувшим шепотом попросил Лань Сы Чжуй, точно боясь, что Цзян Во Ван ему немедленно откажет. Тот присмотрелся: — А что это? — Платок. Только… — в голосе, к немалому удивлению Во Вана, проскользнуло что-то, однозначно смахивающее на смущение. — Не мог бы ты… завернуть его. Хоть в лист от лотоса. Платок, он… не очень чистый. Во Ван тихонько хрюкнул: — Ты так говоришь, будто уже высморкался в него! Ответное молчание заставило Во Вана призадуматься и спешно метнуться за лотосовым листом. Обратный путь показался ему в разы короче. Когда Цзян Во Ван, пожелав Сы Чжую не отчаиваться, спрыгнул со служившего ему приступочкой валуна, внезапно оказалось, что и дом его собственный близко — стоит лишь пробежать, укрываясь в тени, пару строений; и куст пионовый на самом деле весьма большой и раскидистый — даже с двухметровым ростом не составляло труда за ним укрыться… Покачав головой и усмехнувшись ночным страхам, Во Ван вознамерился было прямиком пойти к Цзинь Лину — передать послание, и «концы в воду», как говорили в Пристани Лотоса, — как вдруг вдалеке послышались голоса. Во Ван метнулся за угол сарая, прижимаясь враз взмокшей спиной к его шершавой стене. Голоса приближались, а предательское дыхание было таким сильным, что казалось, от вздымающихся ребер ткань рубашки шуршит, словно шкура змеи по камням. Что ж за невезуха на его голову?.. Если его поймают здесь, рядом с сараем с пленником, да еще и с подозрительным платком в руках, ему ни за что не оправдаться! Глава ордена высечет его собственноручно, и будет слишком милостив, если запятнавший себя адепт вообще останется жив. — …собирался наконец отдохнуть — и что? Теперь неизвестно, когда вернусь! А если у меня морская болезнь? — Что ему вообще приспичило посреди ночи собираться в Гу Су? — Говорят, какой-то скандал с гостями вышел. Может, поедет приносить извинения. Раздались скептические смешки, сдавленное оханье — будто кого-то пихнули в спину или бок. — Скажешь тоже — извинения. Наш Сань Ду Шеншоу извиняться будет разве что перед врагом, если не сразу его пополам разрубит. Да и там слов пожалеет… наверное. Смех зазвучал громче, шаги прошуршали совсем рядом и растворились далеко впереди. Во Ван отлепился от стены, переводя дыхание. Грудь ходила ходуном, мысли разбегались в стороны стайкой уличных мальчишек-хулиганов. Что он только что услышал? Произошел скандал с гостями из Гу Су? Неужели теперь то, что у племянника главы ордена есть тайная любовная интрижка, стало известно на весь Юнь Мэн?.. Во Ван покосился на зажатый в ладони лотосовый лист с завернутым в него платком. Этот кусок ткани мог выдать его с головой. Послание еще не попало к адресату, и Цзян Во Ван все еще имел возможность, пусть и скрепя сердце, отказаться от этой затеи: уйти в сторону, позволив событиям развиваться самостоятельно. Он даже мог вернуть платок Сы Чжую, извинившись и объяснив, что гнева Сань Ду Шеншоу не избежать, в случае, если все раскроется. Конечно, ему было бы стыдно, и он бы потерял лицо перед своим новообретённым другом… А ещё был вариант просто выбросить платок куда подальше, спрятать или закопать. В конце концов, сжечь предательскую тряпицу, ни слова не сказав об этом Сы Чжую: да, передал, а что случилось потом — не знаю, не ведаю. К Цзинь Лину незадачливого влюбленного уже вряд ли подпустят, так есть ли смысл напрягаться и подвергать себя риску? Во Ван вздохнул, внимательно оглядел дорогу и быстро пробежал освещённый фонарями участок, снова теряясь в тени построек. И, чем дальше уходил он от ставшего тюрьмой лодочного сарая, тем громче слышались ему голоса у самого пирса: сформированная команда адептов готовила корабль Главы Ордена к отплытию. Мелькали фонари и факелы, раздавались усиленные ночной тьмой шаги, кто-то ругался, проверяя канат, кто-то, не стесняясь, зевал. Ночная тьма ожила одним приказом Цзян Вань Иня, закопошившись и сразу став привычной, знакомой и совсем не страшной. Во Ван, замерев под своим окном, напрягся всем телом, подпрыгнул вверх и, подтянувшись, оказался на крыше. В своей комнате он обнаружил всё так же мирно спящих соседей. Рука одного свесилась в сторону, закрывая глаза — от света факелов под окном, надо думать, понял Во Ван. Сам он опустился на свою кровать и только тогда смог выдохнуть, разжав побелевшие от напряжения пальцы с уже вялым листом. Фиолетовая ткань мелькнула в зеленых складках, мелькнула и снова пропала, потому что Во Ван снова свернул лист, аккуратно пряча разящую проблемами тряпицу за своей кроватью. Извини, Сы Чжуй-сюн, но идти к Цзинь Лину сейчас слишком опасно. Во Ван отряхнул ступни и растянулся на кровати, отворачиваясь спиной к окну. Утром глава ордена покинет пределы Юнь Мэна, и ходить по территории станет куда безопаснее. И вот тогда посылка достигнет своего получателя. *** Стоя у окна в своих покоях, Цзян Чэн мрачно наблюдал за царящей на пристани суетой. Он был бы рад долететь до Гу Су на мече, но провинившихся юнцов на него не закинуть, времени займет немало, да и находиться в непосредственной близости с этим… Лань Сы Чжуем… было просто невыносимо. Цзян Чэн плотнее сжал челюсти, зубы скрипнули. Подумать только, этот щенок осмелился надеяться, что у них с будущим главой ордена Лань Лин Цзинь возможны какие-то отношения! Неужели в его самонадеянную, нахальную, бедовую голову могла забрести мысль хоть о тени такой возможности?! Виски заломило, и Цзян Чэн поморщился. Это Вэй У Сянь, не к ночи будь помянут, может позволить себе хоть на голове у Лань Ван Цзи стоять: они оба не являются первыми лицами своего ордена. Цзян Чэн же… то есть, Цзинь Лин, разумеется, Цзинь Лин! Цзинь Лин не может, не должен поступать столь опрометчиво! Внизу на пристани раздался грохот, как будто что-то упало, следом за ним — короткий вскрик, а потом, как ни странно, смех. Темнота была непривычно расцвечена многочисленными фонарями и одеждами адептов, мерцающими в рассеянном свете. Спящая ночная пристань ожила: тут и там копошились фигурки адептов, готовящих корабль Главы Ордена к отплытию, кто-то уже носил вещи, припасы и оружие, а кто-то, поддавшись всеобщему внезапному воодушевлению, просто топтался рядом, мешая занятым товарищам. Цзян Чэн привычным жестом потер пальцами уже саднящую переносицу, а затем лоб, снова поморщился и вздохнул. Он никак не мог вытравить из-под век врезавшуюся в память картинку, а потому закрыл глаза и безнадежно усмехнулся. Мироздание вновь сыграло с ним злую шутку. Неизбежность Цзинь Лину встретить Сы Чжуя определилась сначала Вэй У Сянем и Лань Ван Цзи, а потом им самим и Си Ченем. Впрочем, о чем это он? Не было никогда «их с Си Ченем», не было и не суждено тому быть! Цзян Чэн открыл глаза. Глава ордена всегда должен смотреть вперед, думая о благе своих подчиненных, не отвлекаясь на глупые мелочи вроде сиюминутных чувств! Он должен быть благоразумен в своих решениях. Он должен понимать последствия своих действий, и то, что на него направлены взгляды всех остальных орденов. Глава всегда подает пример адептам и обязан действовать без оглядки на свои собственные желания. Главе следует… Однажды они с Лань Си Чэнем прогуливались после случайной встречи в башне Кои. Цзян Чэн приехал за Цзинь Лином, а глава Гу Су Лань навещал своего названого брата. Стояла умопомрачительная, бьющая жизнью через край весна, птицы заливались в ветвях цветущего персика, а солнце отражалось бликами в каждой молодой былинке. Тогда Си Чень сказал, что это прекрасное ощущение, когда природа вторит твоим чувствам. Он улыбался, а у Цзян Чэна внутри поднималось что-то огромное, не подвластное титулам и обязательствам, неназванное и дурманящее… Он не нашёлся, что сказать тогда. Хмыкнул и отмолчался, поймав краем глаза огорчённый, как почудилось ему тогда, вздох Лань Си Ченя. Сейчас это казалось просто далеким сном. Цзян Чэн глубоко вздохнул, очнувшись от воспоминаний, и вновь оказался в Пристани Лотоса, один в своих покоях. С силой провел ладонью по лицу, стирая наваждение и закрывая в самом глухом уголке памяти ту встречу в Лань Лине. Он знал, что запертый племянник сейчас ненавидит его и не может понять. Но ничего. Ничего. Это временно! Ещё поймет и оценит то, что сделал для него дядя. Сейчас же он слишком юн и горяч. Цзян Чэн отвернулся от окна, пересёк широким шагом комнату и вышел, притворив за собой дверь. Ему следовало бы поспать перед отплытием, но никакого желания ложиться в кровать и снова оставаться наедине со своими воспоминаниями он не имел, а потому направился на пирс, чтобы самолично наблюдать за подготовкой. *** Всю ночь Цзинь Лин метался из угла в угол. Его сводила с ума неизвестность, беспокойство за судьбу Лань Юаня, за то, каким безрассудным бывает дядя, принимая собственную горячность и косность суждений за накладываемые статусом обязательства. Цзян Чэну определенно не хватало гибкости, и Цзинь Лин сейчас от всей души жалел, что дело произошло в Юнь Мэне, а не в Лань Лине. Дядя Яо никогда бы не развернул такую деятельность из-за случайно увиденной сцены. Да что там говорить, он и в его комнату не вошёл бы без стука! Цзинь Лин сгрыз себе все ногти почти под корень, раскровавил большой палец, но даже не почувствовал этого. Он мерил свои покои сотнями ли шагов, хватал и в следующий миг отбрасывал всё, что попадалось под руку. Через некоторое время на столике в комнате скопилось: три палочки для благовоний (одна уже до середины истлевшая), старый платок с вышитым пионом (юноша думал, что давно потерял его), кисть — новая и хорошая, наконечник от стрелы, свиток со стихами одного из местных поэтов (а ведь до сих пор не прочитан), гребень, которым всего несколько часов назад он гладил Лань Юаню волосы… Со стороны пирса доносился шум и людские голоса, но, сколько бы Цзинь Лин ни выглядывал в узорчатое окно, разобрать, что там происходит, не получалось. Он попытался было выйти наружу, но дверь была надежно заперта и, сколько ни дёргай ее, не поддавалась ни на волос. Саданув ногой по тёмному дереву створки, Цзинь Лин продолжил кружить по комнате. К утру у него наметился план. — Выпусти меня немедленно! — заявил он двери. — Или в уборную мой дядя тоже запретил мне ходить? При упоминании Сань Ду Шеншоу, дверь, как ему показалось, слегка уменьшилась в размерах, постаравшись сделаться как можно более незначительной, и молвила голосом охранника: — Молодой господин Цзинь, мы можем выпустить вас, но только при условии, что вы не будете убегать, иначе нам придется применить силу. — Единственное место, куда бы я сейчас убежал, это сортир! — процедил Цзинь Лин, буравя взглядом дверь. Та все еще сомневалась. — Живее решай! — поторопил её наследник двух орденов. Деревянные створки заперешёптывались, обмениваясь беспокойными вздохами. Цзинь Лин закатил глаза. Ну чего они там копаются… Наконец раздался легкий стук вынимаемого бруса, и дверь распахнулась, открывая ему напряжённые лица двух охранников и желанный путь к свободе. Цзинь Лин моментально напрягся. Уборная находилась на улице, и чтобы добраться до нее необходимо было пересечь небольшую дорожку, с которой, если посмотреть влево, можно разглядеть происходящее на пирсе. Этим он и собирался воспользоваться. Двор встретил его утренней прохладой и еще не сошедшей свежестью росы на перилах и траве. То тут, то там попадались уставшие от ночного бдения адепты: в контраст свежему утру невыспавшиеся, зевающие и мрачные. Шум на пристани почти стих, а когда Цзинь Лин повернул голову к пирсу, то увидел отплывающую большую лодку, украшенную личным штандартом главы ордена. На секунду Цзинь Лину показалось, что земля уходит у него из-под ног. То есть… дядя все-таки решил отправиться в Гу Су?.. Спина Цзинь Лина покрылась холодным потом второй раз за сутки. Дядя все расскажет главе ордена Лань, и тот навсегда запретит Сы Чжую показываться на глаза хоть кому-нибудь из адептов клана Цзинь. А это значит, что у самого Цзинь Лина в жизни больше не будет и шанса прикоснуться к возлюбленному. Цзинь Лин шел по мощеной дорожке, не видя перед собой ничего. Ему было все равно, о чём говорили между собой его сопровождающие, он двигался, словно бумажная кукла с призывом «Нарисованных Глаз», безучастная ко всему. Сделав свои дела, он хотел было вернуться к своим конвоирам и уже протянул руку к двери, как вдруг его слух уловил обрывок разговора: — …остался там. Странно. — А чего обоих не забрал? — Да откуда же мне знать. Запер в лодочном сарае и всё. Цзинь Лина будто Цзы Дянем ударило. За дверью охранники болтали с подошедшим товарищем; тихонько судачили о том, о сем, а мир наследника двух орденов будто выстраивался заново. Он вдруг почувствовал каменный пол под ногами, услышал пение птиц сквозь высокое слуховое окошко… Забурчал живот: Цзинь Лин понял, что давно не ел. Мир, начисто рухнувший вчера вечером, снова обретал краски. Сердце застучало, разгоняя кровь по венам. Похоже, что дядя — его дядя! — оказался гораздо более милосердным, чем он о нем думал! Лань Сы Чжуй остался в Юнь Мэне, и это лучший подарок, который можно было получить от Цзян Чэна после всего, что тот увидел. Губы Цзинь Лина растянулись в неконтролируемой и не совсем вменяемой улыбке. Он понятия не имел, что двигало дядей в принятии столь странного решения. Забрать Цзин И, оставив Сы Чжуя — ну не абсурд ли? Во всем этом Цзинь Лин видел лишь одно объяснение: дядя все-таки решил дать им шанс. Улыбаясь во весь рот и часто-часто моргая, он пытался убрать внезапно возникшую перед глазами пелену. Сияющий новыми красками мир то расплывался, то становился четче. Юноша резко провел рукавом по глазам, стирая влагу, глубоко вдохнул и тут же поморщился — время и место для дыхательных упражнений он выбрал, право слово, неудачное, — и поскорее рванул на себя деревянную дверь, бодро перешагивая порог. Большая лодка, уносящая дядю и придурочного Цзин И виднелась далеко-далеко, скоро и вовсе исчезнет за горизонтом. Цзинь Лин проводил её решительным и немного безумным взглядом. Да, дядя запретил ему покидать комнату. Но он не запретил ему приказывать адептам! А значит он — он, Цзинь Лин, будущий Великий Заклинатель, — во всем разберётся! *** Цзян Чэн стоял на корме и глядел на удаляющуюся Пристань Лотоса. Прекрасные озёра, покрытые уже созревающими лотосами, постепенно растворялись в утренней дымке, оставляя за собой орден, адептов и племянника с его неразумной любовью. Сзади послышались шаги. — Глава ордена Цзян. Могу я спросить вас, а… а где же Лань Сы Чжуй? Цзян Чэн напряженно вздохнул, не пожелав оборачиваться к нахальному мальчишке. — Там, где ему положено быть. Принимает наказание. За спиной раздалось недоверчивое хмыканье. — Разве он не должен был ехать с нами? Цзэ У Цзюнь отправил нас сюда вдвоём, значит, и возвращаться мы должны как бы… — А Цзэ У Цзюнь не сказал вам, — начиная понемногу закипать, перебил Глава Ордена, — что вы должны прежде всего соблюдать правила вашего ордена и вести себя подобающе? — Я уверен, случилось какое-то недоразумение, — продолжал стоять на своем Цзин И, как обычно в разговоре с Цзян Чэном мгновенно принимая вид слегка оскорбленного гусуланьского праведника, даже не осознавая, что копирует обычное поведение Сы Чжуя. Цзян Чэн, не выдержав, плотно сжал губы. Вот прямо сейчас он станет объяснять какому-то юнцу мотивы своих поступков! А что до самих поступков… Возможно, они продиктованы слабостью. Но правильные или нет — покажет время. *** Когда окончательно рассвело, забывшегося в полубредовой дрёме Цзинь Лина разбудило навязчивое пошкрябывание по оконной раме. — Молодой господин Цзинь… Лин-сюн… Свернувшийся калачиком на краю кровати Цзинь Лин тяжело вздохнул и приподнял голову, открывая глаза. От неожиданного пробуждения сердце колотилось, а бессонная ночь положила тени под его глаза и выбелила кожу. Сейчас, проснувшись утром после всех ночных треволнений, он чувствовал себя гораздо более уставшим, чем даже до того, как его веки сомкнулись под грузом усталости. Он огляделся, словно заново вспоминая, где находится. Его комната, его кровать, его хлам посреди столика… У окна снова поскреблись. Цзинь Лин потряс головой, пытаясь прийти в себя. Тому, кто приперся к нему сейчас, придется предъявить очень серьезные аргументы, чтобы остаться в живых. Тяжело шаркая ногами, юноша подошел к окну и распахнул его, не сдержав громкого и широкого зевка. Ну, кто там еще?.. Внизу, под самой стеной, обнаружился Цзян Во Ван. Цзинь Лин, почти улегшись на подоконник, вздёрнул бровь и хмуро воззрился на него. — Ну? Тот торопливо огляделся, сунул руку за пазуху и извлёк уже порядком подвявший лист лотоса. Бровь Цзинь Лина пересекла изгибом порог допустимой критической границы. — Да вот… Лань Сы Чжуй попросил передать это тебе. Глава Цзян запер его в лодочном сарае. Тело Цзинь Лина будто прошила молния. Он распахнул глаза, вцепился пальцами в раму — костяшки побелели, казалось, они сейчас прорвут кожу и так и останутся здесь, на окне, маленькими костяными украшениями. — Ты… кхм… виделся с ним? — голос осип, Цзинь Лин изо всех сил старался смотреть куда-то в сторону, чтобы не выдать хоть сколько-нибудь настоящей причины этой нелепой ситуации. — Ну, как виделся… немного поговорили через отдушину под самой крышей. Я не знаю, что здесь. На мой взгляд, какая-то окровавленная тряпка, это я ее в лист завернул, чтобы не мараться. Если брезгуешь, давай, выкину. — Тряпка… — в первую секунду нахмурился Цзинь Лин. О чем это… ТРЯПКА! Сердце забилось, как бешеное. — А ну дай мне её сюда! Во Ван от его восклицания на мгновение вжал голову в плечи и огляделся еще раз. Им обоим следовало бы соблюдать бОльшую осторожность… Приподнявшись на цыпочки, он протянул посылку Цзинь Лину. Тот, свесившись с окна так сильно, что казалось, вот-вот рухнет вниз, проворно цапнул сверток. Во Ван не успел и слова сказать, как фигура в мятых золотых одеждах уже скрылась внутри комнаты. — Лин-сюн! — Во Ван попытался еще раз докричаться до него — шепотом. — Лин-сюн! Только не выдавай меня, пожалуйста! Коротко выдохнув от накатившей разом тревоги, Цзинь Лин тихо отошел от окна и сполз по стене. Интерес практически жег ребра, дыхание перехватило, а кончики пальцев слегка онемели в предвкушении. Лист лотоса ещё не успел скукожиться и потемнеть. А некогда белый платок, судя по дорогой, тонкой выделки, ткани, а того больше — по искусно вышитым фиолетовым лотосам, мог принадлежать только самому Главе Цзян. Как он попал к Сы Чжую?.. Ткань, уже задубевшая от засохшей крови, развернулась с трудом. Лань Сы Чжуй был верен себе: это оказались стихи. Твое семя и моя кровь пропитали шелк. Нас разучили, но мы вместе — в мыслях. И здесь, — на платке. — Лань Юань… — голос дрогнул, и Цзинь Лин закусил губу. Счастье в его груди смешалось с тревогой, радостью, отчаянием и любовью. Он резко вздохнул, выпустив воздух сквозь зубы. Ему нельзя раскисать! Он не имеет права! Если уж Сы Чжуй там, в сарае для лодок, сумел найти способ передать ему послание и таким образом поддержать, то он, племянник главы ордена, уж вовсе не имеет права лить слёзы! Цзинь Лин вскочил на ноги — жажда действовать обуревала его. Он сжал драгоценный платок в кулаке. Что же делать, что же делать, что… — ВО ВАН! — он метнулся обратно к окну. Цзян Во Ван, который успел отойти аж до дорожки, услышав этот надрывный вопль, исполненный, слава богам, шепотом, от неожиданности подскочил на месте и немедленно кинулся назад. — Я здесь, Лин-сюн! — Во Ван, мне… — как ни тяжко было признавать, но пришлось. — Мне нужна твоя помощь. Мне нужно, чтобы ты еще раз увидел Сы Чжуя. — Эм… — только и смог озадаченно хмыкнуть Во Ван, прикинув, сколько ещё седых волос у него прибавится после службы молодому господину. — Награжу, чем хочешь! Отплачу хоть золотом, хоть нефритом, — Цзинь Лин снова напряжённо впился пальцами в резное кружево оконной рамы. — А как же ваш дядя? Сань Ду Шеншоу? И охрана? — Дядя приказывал следить, чтобы я не сбежал. Но не припоминаю приказа уморить чужого адепта голодом в лодочном сарае! Отнеси ему… — Цзинь Лин лихорадочно зашарил взглядом по комнате. Хорошо бы правда найти что-то полезное! Как назло, еды у него при себе не было. Вот Сы Чжуй бы точно предусмотрел или что-то придумал… Цзинь Лин вздохнул, разом припомнив пирожки из седельной сумки и флягу с вином. Что ж. Теперь его очередь позаботиться! — Отнеси ему… сапоги. И… сейчас соберу! Погоди. Цзинь Лин заметался по комнате, жалея, что Цзян Во Вана нельзя нагрузить сразу всем, и отправить с гостинцами к пленнику. Еда, еда… В комнате совсем не было еды! Он рванулся к двери, что было силы забарабанив по ней. — Откройте! — он пнул дверь от избытка чувств. По другую сторону свободы обеспокоенно зашептались. — Что случилось, молодой господин Цзинь? Цзинь Лин раздраженно вздохнул. Конечно, они не распахнул перед ним двери, а как он хотел… Но могли бы быть и порасторопнее! — Еды принесите мне! Много! Хочу много есть! За дверью на мгновение повисло молчание, а потом тот же голос немного удивлённо произнес: — Хорошо, распоряжение передано. — И побыстрее! — рявкнул на дверь Цзинь Лин. — Есть хочу! Очень голодный! Дверь смотрела на него озадаченно и смущенно. — Будет исполнено… — сказала она. Цзинь Лин кивнул, а потом еще раз. И бросился к окну. А вдруг Во Ван решил уйти? Вдруг решил не связываться с опасными просьбами? — Во Ван! — тихо заорал он. — Во Ван! Ты где? Тот появился мгновенно, выныривая из-за угла. Он делал страшные глаза и усиленно прижимал палец к губам. — Тихо, Лин-сюн! Если меня увидят… — Во Ван затравленно огляделся. — Если меня увидят — никто уже никуда не пойдет. Самое большее, что я могу сделать — спрятать вашу посылку в надёжном месте и передать её ночью. Во всех дворах полно охранников, и я сам буду стоять в карауле на воротах после полудня и до вечера. Понимаете? Цзинь Лин сжал губы в точности так, как это делал Цзян Чэн. Разумеется, он все понимал. Но только… Как велико было его беспокойство о возлюбленном, и как чудесна надежда, явившаяся к нему в лице долговязого Во Вана! Так хотелось верить, что вопреки всему, даже приказу несносного дяди, все наладится, а ночное происшествие останется в памяти всего лишь ужасным сном. — Сейчас принесут еду, — прошептал он еле слышно. — Я буду тебе передавать. А пока… — он метнулся в сторону от окна, подхватывая сапоги Сы Чжуя и прижимая их к груди. — Отдай ему вот это. Это его. Во Ван, вытянул руки, растопырив их и сразу становясь похожим на нелепое сучковатое дерево с болот, то, которое без листьев, и в темноте пугает. — Лови! — предупредил его Цзинь Лин и кинул правый сапог. Испуганной галочкой тот полетел вниз, впервые оказавшись от своей пары так далеко. Долговязое дерево Во Вана бросилось на перехват. — Эх, — на выдохе сказал он, прижав сапог к груди и поднимая к окну глаза. — Давай второй. Цзинь Лин сосредоточенно кивнул и запустил левый сапог. — Тц! — раздалось снизу. Цзинь Лан обеспокоенно глянул на Во Вана — тот, потирая нос, поднимал с земли чуть запылившийся сапог Сы Чжуя. — Ты чем там занимаешься? — забранился на него встревоженный наследник двух орденов. — Хватит с сапогами обниматься! Неси, прячь! И поскорее возвращайся, я ещё не всё тебе дал! Во Ван поднял сапог, стряхнул с него пыль и с укором глянул на Цзинь Лина. Вот уж точно говорят — любовь отнимает разум. Куда он с такой ношей пойдёт? А если его кто остановит — что тогда говорить? Наступил в сюрприз Феи, иду переобуться в беспечно оставленные сапожки гостей из Гу Су? — И вот ещё! — снова метнулся вглубь комнаты Цзинь Лин, вновь появившись через пару мгновений с комком какой-то белой ткани в руках. Во Ван нервно вздохнул. Тот как будто собирался принести для нужд пленника половину ордена Юнь Мэн Цзян, чтобы сухо тому было и не поддувало нигде. Цзинь Лин в окне скрутил ком поплотнее. — Встань поближе, — попросил он Во Вана и бросил ткань. Материя распласталась в воздухе, зависнув на мгновение, поймав ветер в свои складки. Во Ван, распахнув глаза, в ужасе смотрел, как расправляя рукава, словно крылья, вниз спокойно планирует ханьфу. Рядом же, будто защищающий прекрасную птицу воин, опустились штаны. Во Ван почувствовал, как у него задергался глаз. Всё это уже определенно переходило рамки обычной дружеской помощи, которую он хотел оказать Цзинь Лину. Тому ведь, чтоб ему дядя сувениров привёз, и невдомёк было, как выглядит со стороны всё происходящее: словно он выбрасывал из окна вещи провинившемуся поклоннику, отказавшись продолжать любовь. Сделав глубокий вдох, Во Ван прикрыл на миг глаза, а потом кинулся подбирать одежду. Цзинь Лин в окне подгонял его: — Быстрее, быстрее! Во Ван, скрутив одежду комком, кое-как прибрал её под мышку. Ещё и сапоги… Он вздохнул, махнул Цзинь Лину и скрылся за углом, мысленно перебирая места, где всё это добро можно надежно спрятать до наступления ночи. Цзинь Лин же, сжимая-разжимая кулаки, напряженно проследил, пока его неожиданный помощник скроется из виду, а после отошел от окна и привалился к стене. Напряжение понемногу отпускало его, уступая место усталости. В животе заурчало — он потёр его и решил, что очень кстати приказал принести много еды. Ему и самому не помешало бы подкрепиться после всех переживаний. *** — Эй, Во Ван-сюн! Куда это ты посвистел среди ночи? Цзян Во Ван замер на полушаге, соображая, как теперь быть. Выход был один: до последнего делать вид, что ничего особенного не происходит. — И тебе доброй ночи, Бо И-сюн! Что, твоя очередь дежурить? Бо И, наскучавшийся на посту, обрадовался товарищу, как родному: — Вот удачно я тебя встретил! Раз тебе не спится, давай маленько языки почешем, а то подыхаю тут со скуки. Бо И, не задумываясь, подошел к вмёрзшему в мощеную дорожку Во Вану и попытался по-свойски приобнять его за плечо, неся в другой руке дежурный бумажный фонарь. Приобнять именно за плечо, впрочем, не получилось — с почти двухметровым ростом Во Вана это было вообще сложно сделать, не обжёгшись при этом о фонарь, и Бо И примерился скользнуть рукой пониже. — Слыхал, Сань Ду Шеншоу выставил везде двойную охрану. К чему бы это? Нападения ждет? — Да какое может быть нападение, на нашу Пристань-то… — Во Ван обеспокоенно покосился на загребущие пальцы дозорного, беззастенчиво шарившие по его рукаву, и решил, пока не поздно, отшутиться. — Бо И-сюн, хватит меня лапать. Я понимаю, что тебе скучно, но не до такой же степени… Сменишься с дежурства — сбегай в Цветочный дом и там сбрось напряжение! — А может мне с тобой больше нравится! — дозорный развеселился еще больше, изо всех сил стараясь не ржать на весь двор. Фонарь в его руке подпрыгивал, как припадочный. — Я может, о твоих сиськах с прошлого года мечтаю темными ночами, чтобы их пома… а? Аааа?! Бо И аж вспотел. Он-то всего лишь хотел смеху ради погладить Во Вана по груди, намекая, мол, в твоей доске ничего интересного быть не может по умолчанию, однако же, интересное вдруг нащупалось. Упругая выпуклость легла точнехонько в его ладонь, как он и не мечтал. Бо И суеверно вытаращил глаза и отдёрнул руку, поднеся фонарь чуть не к самому носу Цзян Во Вана и пристально вглядываясь в оттопыренный двумя холмами фиолетовый ворот кланового одеяния. — Бухло прячешь? — Персики, — под укоризненным взглядом товарища Во Ван не выдержал и покраснел. — Персики, значит, — Бо И поставил фонарь на каменный бордюр, развернулся… и вдруг стремительно распахнул на Цзяне ворот. На отмостку немедленно выпали два озвученных фрукта, крупных, спелых и сладких даже на вид. Бо И не поленился их подобрать. — Действительно, персики. И куда же ты такую красоту тягаешь, ммм? Среди ночи. — Не твоё дело, — Во Ван очень естественно смутился, отобрал у парня оба плода и бережно уложил их обратно за пазуху. — Вот зачем ты их об камни побил, теперь они мятые… — А, ну да, как же теперь бедный Во Ван-сюн будет свою девушку мятыми фруктами угощать, будто из чужого сада украл, а не из трапезной! — Бо И… — Ладно-ладно, не кипишуй. Я тебя понимаю, сам грешен! — дежурный заговорщицки подмигнул и со всей дури хлопнул Во Вана промеж лопаток. — Чеши к своей прелестнице. Что, небось, первая у тебя? А хоть красивая? Послушайся мудрого совета, выбирай такую, чтобы… Во Ван только отмахнулся неприличным жестом, почти мгновенно исчезнув куда-то в направлении лодочных сараев. — Эх, — завистливо вздохнул Бо И, поднимая фонарь и отправляясь дозором по своему участку. — Вот это я понимаю — люди весело время проводят!.. Когда он второй раз наткнулся на гружёного Во Вана, у того оказался под мышкой небольшой белый сверток. И если бы Бо И не знал доподлинно, что Цзян Во Ван бегает к девушке, можно было бы заподозрить, что у него там узел с одеждой. — Во-Ван-сюн, я щас со смеха по нужде не дотерплю, ты что, сменное бельё на свиданку прешь?! Очень кривая улыбка Во Вана, больше всего похожая на мышечную судорогу, заставила Бо И ещё с четверть часа трястись от старательно заглушаемого смеха. Поймав соклановца в третий раз всё в том же направлении, Бо И уже молча воззрился на его груз. В одной руке — свернутое теплое одеяло, во второй — подголовник, обитый дорогим шелком. — Я смотрю, вы там серьезно расположились. Надеюсь, я не увижу, как к утру ты потащишь каменный алтарь из Храма Предков, чтобы совершить Три Поклона? Во Ван обернулся и с каким-то чумовым выражением насмерть задёрганного человека пояснил: — Это у вас все хиханьки! А у нас все по-взрослому! *** Для Цзин И наступило непростое время. День и ночь бок о бок с Цзян Вань Инем без возможности куда-то уйти или где-то спрятаться — аура мрачного главы ордена ощущалась в каждом уголке корабля. Цзин И старался проводить дни под солнцем, медитируя или разговаривая с командой. К концу первого дня он уже знал, какие наказания чаще всего применяются к нарушителям дисциплины в ордене, сколько тёмных заклинателей было искалечено, пока Старейшина Илин не изволил явить себя миру, и почем нынче паровые булочки в Юнь Мэне, поскольку телесные наказания — очень трудозатратное дело. Осоловевший от новостей Цзин И только кивал, временами нервно посмеиваясь, и благодарил судьбу за то, что родился в другом ордене. Пару раз, когда Цзян Чэн выходил наружу, тот пытался с ним заговаривать, осторожно слонялся рядом, стараясь не слишком обозлить. Все его попытки заканчивались неудачей: Сань Ду Шеншоу хмурил брови и сжимал зубы так, что Цзин И становилось страшно — а ну как хрустнут сейчас, а ему оправдывайся, что не он главе ордена улыбку поправил. За весь первый день, исключая единственный ущербный диалог, они не обменялись и парой слов. От одного приближения адепта Гу Су Лань Цзы Дянь начинал потрескивать уже, кажется, совершенно без участия хозяина. Цзин И маялся, тяготился этой атмосферой, и старался как можно меньше иметь Цзян Чэна в своем поле зрения. Даже поужинал тот отдельно, а юному адепту Гу Су Лань досталось почти весело съесть пирожок в окружении команды. — Цзин И, — смеялись они, — Цзин И, смотри, береги фигуру! Будешь много пирожков есть — никто замуж не возьмет! — Ну, я тогда на вашем главе ордена женюсь, — отмахивался он. — Все равно тот еще свободен будет. И брал еще один пирожок. А вечером стало тоскливо. Цзин И лежал и слушал плеск волн о борта корабля. Ставни были открыты, позволяя видеть сияющее над рекой звездное небо. Цзин И пытался считать звезды, лишь бы не думать о том, что станет с Сы Чжуем. Сможет ли тот еще хоть когда-нибудь в жизни дотронуться до своего возлюбленного? Хотя бы взглянуть одним глазком через щелку в дверях… Разве может юное сердце вытерпеть такое? Цзинь Лин тяжело вздохнул, сбиваясь со счета и в который раз начиная все заново. Сы Чжуй просто зачахнет без своего любимого. Или уйдёт в отшельничество. А Цзинь Лин? Обозлится на дядю, закроет своё сердце, а потом женится по расчёту на какой-нибудь ни в чём не повинной девушке, и всю жизнь будет её донимать, что она не Сы Чжуй. Цзин И передёрнуло. В конце концов, даже придурочный Цзинь Лин не заслужил такого. За перегородкой спал Цзян Чэн. Они не пожелали друг другу добрых снов, не говорили вежливых фраз о том, что пора ложиться… Глава ордена ушел спать тихо, не сказав никому ни слова. Адепты поначалу немного шумели на палубе, но потом тоже притихли и разошлись кто куда. Цзин И пытался прислушиваться, желая уловить тихое дыхание по ту сторону перегородки, но плеск волн заглушал всё. Когда он заснул, посчитанной была триста пятьдесят одна звезда. Второй день путешествия вышел почти спокойным. Реку накрыло туманом, корабль продвигался вперед почти наощупь, а Цзин И неумолимо клонило в сон. Он проснулся утром от зябкости и поспешно вскочил закрыть ставни, чтобы не продрогнуть ещё больше. Кожа покрылась мурашками, и он снова юркнул в кровать, натягивая одеяло почти до ушей, чтобы скорее согреться. Ему хотелось сделать всё очень тихо, чтобы не разбудить Цзян Чэна. Но, повернув голову, он разглядел, что кровать за перегородкой пуста. Главы ордена там уже не было. Цзин И лежал ещё некоторое время, пытаясь заснуть. Раздавался размеренный плеск вёсел — команда уже поднялась, а значит, он проспал время подъема в родном ордене. Цзин И тяжело вздохнул, уставившись в потолок. Он совершенно не понимал, как ему быть дальше. Завтра они достигнут Гу Су, и там… Что? Туман делал мысли вязкими, тревожил душу и не давал расслабиться. Он пару раз перевернулся с боку на бок, чувствуя, как начала ныть поясница. Спать по-прежнему хотелось, но лежать на кровати уже не было никакой возможности. Спустив ноги с кровати, он поднялся. Сапоги валялись рядом — возможно, он сам накануне поставил их неровно, а может, ночная качка свалила их на пол. Поёживаясь, он натянул одежду и обулся. Хотелось умыться, но где это сделать, Цзин И не знал, а потому просто толкнул дверь на палубу, намереваясь спросить у команды. — Ох… — только и успел сказать он, вцепляясь в дверь, просвистевшую в волосе от носа Цзян Вань Иня. — Извините, глава ордена Цзян… — он согнулся в поклоне, желая уменьшиться как можно сильнее. Цзян Чэн ничего не сказал, молча шагнув внутрь мимо него. Цзин И почувствовал легкий ветерок, что влетел вместе с ним, и запах чего-то прохладно-сладкого, словно ароматом лотоса пропиталась даже одежда главы ордена. Слушая за спиной чужие шаги, Цзин И с трудом разогнул спину, ощущая дикое напряжение, сковавшее её. Хотелось оказаться на много ли дальше от этого места. Но он мог лишь сделать шаг наружу, прикрывая за собой дверь. Ветер постепенно разгонял туман, выпуская из-под белёсой завесы берега с притулившимися по ним деревеньками. Цзин И, передёрнув плечами, огляделся. — Где я могу умыться? — поинтересовался он у одного из адептов, что скучал неподалёку. Тот чуть склонил голову в его сторону. Ему явно не хотелось вести беседы или даже просто раскрывать рот. Возможно, утренний туман, сморил и его. С заметной неохотой он кивнул на ведро, притулившееся рядом. — Ну набери. Цзин И вздохнул. Он и сам знал, что задал глупый вопрос. Подхватив ведро, он привязал его найденной тут же веревкой и спустил в воду, зачерпывая. Корабль плавно двигался вперёд. Ведро, наполнившись, с глухим скрежетом заскользило вверх по борту. Цзин И наконец мог освежиться. Потом он позавтракал. Ничего нового ему предложить не могли, а потому подсохшая паровая булочка — единственное, чему порадовался его желудок. Впрочем, Цзин И не жаловался: туман окончательно развеялся, уступая место яркому солнцу — день обещал быть жарким. По-прежнему хотелось спать. Он немного поболтал с командой, а, завидев Цзян Чэна, вышедшего по душу своих адептов, тихо ретировался внутрь. Там он устроился на своей кровати и незаметно заснул, чтобы проснуться уже к концу дня, когда тени стали длинными, а солнце клонилось к закату. Снова поел и рассказал пару шуток про распорядок дня и Лань Ци Жэня, за что получил одобрительный смех и припрятанную засахаренную дыню в подарок. На ночь он вновь считал звезды. Под сонный вздох Цзян Чэна за перегородкой он уснул, добравшись ровно до двухсотой звезды. Утром третьего дня пути они причалили к пристани прилегающих к Гу Су земель. Цзин И проснулся рано под звук шагов и разговоры на палубе. Сонно вздохнув, он приоткрыл глаза и тут же повыше натянул одеяло, вздрогнув от зябкой сырости, еще не успевшей раствориться в горячих солнечных лучах. Казалось, ткань пропиталась утренним туманом и стала такой же влажной и прохладной, как воздух вокруг. Он лежал, постепенно приходя в себя ото сна, и отстраненно вслушиваясь в то, что происходило снаружи. Адепты глухо переговаривались меж собой еще хриплыми с утра голосами. Цзин И поначалу даже не всех узнал — он пытался разобрать смысл диалогов, но то терял нить, спотыкаясь о неразборчивое бормотание, то сам начинал вновь задремывать, вцепившись руками в грубую сыроватую ткань покрывала. Он знал — завтра они прибудут в Гу Су. А значит сегодня — последний день, когда он может поспать чуть подольше или лечь в кровать позже… Возможно, он будет по всему этому скучать. — Когда причалим — найди лошадей, — раздался холодный, без тени сна голос Цзян Чэна, и Цзин И распахнул глаза. Вот теперь он был совершенно бодр. Выспался, как никогда. Глава ордена Цзян оказался эффективнее удара колокола в Гу Су. Откинув одеяло, Цзин И спустил ноги с кровати и резко встал, ощущая ступнями холодные доски палубы. Нагнулся, подхватывая левый сапог и засовывая в него ногу. Корабль слегка покачивало на волнах, и ему пришлось балансировать на одной ноге, неловко шатаясь и едва удерживая равновесие. Цзян Чэн не мог выбрать момента лучше, чтобы заявиться его будить. Когда дверь распахнулась, Цзин И резко вскинул голову, стоя в наполовину натянутом сапоге. Растрепанный, обескураженный, он вскинул голову, взглянув в лицо вошедшему. Цзян Чэн смотрел поверх его головы. — Все ученики ордена Гу Су Лань абсолютно бестолковы, — холодно обронил он. А потом резко развернулся и вышел, оставив Цзин И вновь одного, сжимающего в руках голенище сапога. Будто ледяной водой окатил. Цзин И бессильно опустился на кровать, так и оставшись в одном сапоге. Правая нога опиралась пяткой на пол, и теперь прохладные доски казались по-настоящему ледяными. Цзин И закинул руки за голову, развалившись спиной на кровати. Один вид грозного главы ордена Цзян мог заморозить воздух вокруг себя на многие ли вокруг. Что уж говорить о тех, кому не посчастливилось попасть к нему в немилость! Цзин И бессмысленно таращился в потолок. Он действительно хотел как-то подсобить отчаянно нуждающимся хоть в чьей-то помощи Сы Чжую и Цзинь Лину, но теперь к его цели прибавилась и другая. Цзин И видел, насколько закрытым стал и без того не словоохотливый Цзян Чэн после того, как явился к нему ночью с известием об отъезде. И теперь он хотел во что бы то ни стало разгадать загадку главы ордена Цзян. То, что тот скрывает, и то, о чём он думает. Всеми силами пытался он понять этого закрытого и холодного человека. Резко сев, Цзин И встряхнул волосами. Пока он не достиг своей цели. Но это не значит, что он остановится. Их путь продолжался на лошадях. Пегая кобылка Цзин И спокойно вышагивала, отставая на полкорпуса от гнедого жеребца главы ордена. Мерно покачиваясь в такт аккуратной поступи, Цзин И сверлил взглядом спину Цзян Чэна — прямую, напряженную, с широкими плечами, которые орденские одеяния лишь подчеркивали, и тонкой талией, обтянутой плотным, покрытым узорчатым рисунком, поясом. Цзин И невольно взглянул на свои руки, держащие поводья. Собственные ладони резко показались каким-то слишком изнеженными, а пальцы, пусть и не такие изящные, как у Цзе У Цзюня, слабыми и нескладными. Он разом как-то очень сильно ощутил свое тело. Пусть дело и было всего лишь в возрасте, разве не хотелось каждому юному адепту стать похожим через годы на какого-нибудь знаменитого главу великого ордена? Сколько они с Сы Чжуем и в детстве, и уже став старше, пытались копировать поведение и манеры Цзе у Цзюня и Хань Гуан Цзюня? И если у друга получалось хорошо, они были, в общем, даже в чем-то схожи с главой ордена Лань, то Цзин И оставалось лишь восхищаться наставниками со стороны. Порывистый, прямолинейный, жаждущий справедливости… Ему трудно бывало удержать свой характер в узде строгих правил ордена Гу Су Лань. Сы Чжуй — тот был другим. Гибче, спокойнее, мягче… Сы Чжуй был уменьшенной копией взрослого Цзе У Цзюня, лишь за тем исключением, что сходил с ума по занозе Цзинь Лину, а потому насовершал глупостей и теперь получит за это наказание. Цзин И исподлобья глянул на стянутые в пучок волосы Цзян Чэна. Даже прической он всегда отличался от глав остальных орденов. Став в свое время самым юным, унаследовавшим титул главы, заклинателем, именно Сань Ду Шеншоу возродил свой орден из пепла, буквально создал заново, будучи единственным его представителем. Цзин И никогда не мог представить себе абсолютное одиночество. Рядом с ним всегда были родители, наставники, друзья, другие адепты ордена Лань, и всегда, всегда находился кто-то, готовый прийти на помощь в любой момент. Сейчас, скользя взглядом по гордо выпрямленной спине главы ордена Цзян, он думал, что абсолютное одиночество выглядит как-то примерно так. Цзин И вздохнул и на миг закрыл глаза. Хорошо, что у этого человека есть Цзинь Лин. Было бы ещё лучше, появись у него кто-нибудь кроме. Они проехали через деревню, остановившись совсем ненадолго, чтобы позавтракать. Адепты предлагали Цзян Чэну остановиться на каком-нибудь постоялом дворе по пути в Гу Су, а утром двинуться дальше. — Мы не будем терять времени, — отрезал тот. Цзин И лишь вздохнул. Они держали путь всё дальше, мимо усаженных рисом полей, мимо шумящих с холмов ручьёв, вперёд и вверх, к укрытым туманом горам. По пути им встречались крестьяне и, завидев облачения известного ордена заклинателей, кланялись, почтительно сгибаясь чуть ли не до земли. Цзин И знал эту дорогу очень хорошо и со слабым любопытством оглядывался по сторонам — мало что изменилось с того раза, как они покинули Облачные Глубины. У селян подрос рис, кое-где виднелись распустившиеся цветы. А вон тот горшок как висел на заборе, так и висит. И будет висеть, наверное, еще до зимы. А там треснет от холода. Цзин И уже чувствовал на коже лёгкое прикосновение мельчайших прохладных капелек горного тумана. Он дома: он и радовался этому и боялся того, что его ждет, а больше всего того, что ждет Сы Чжуя. Он дома, пусть даже глава ордена Цзян и считает всех их учеников бестолковыми, и, наверное, с радостью бы оградил своих адептов от тлетворного влияния ордена в белых траурных одеждах. Он дома. Ночь застала их на поросшей сочной зеленью поляне рядом с лесной просекой. Справа был лес, слева рос орешник, впереди уходила вдаль узкая полоса вырубленных деревьев. В траве без устали голосили сверчки. Этот вечер мог быть прекрасным — с его чистым небом, ещё розоватым над просекой, с проклевывающимися звездами, со слабым теплым ветерком, что разгонял дневную духоту и сырость… Пока адепты разводили огонь и хлопотали над подготовкой ночлега, Цзин И, сидя в сторонке, незаметно наблюдал за Цзян Чэном. Глава ордена не принимал участия в общей суете. Раздав указания, он присел на снятый седельный мешок и с непроницаемым видом принялся наблюдать за происходящим. На его лице не отражалось ни одной эмоции. Что думал Сань Ду Шеншоу, и о чём переживал в своей голове, оставалось загадкой, разгадать которую не представлялось возможным человеку со стороны. Цзин И выдохнул носом, хлопнул себя по коленям и поднялся, направляясь к адептам Юнь Мэн Цзян. — Помочь? — улыбнулся он им. Оказавшийся рядом с ним парень, что развел огонь и уже готовился заварить в котелке какую-никакую походную еду, удивленно на него посмотрел, а потом улыбнулся в ответ. — А помоги. — Неужели те, кто принадлежит к ордену Юнь Мэн Цзян, настолько беспомощны, что вынуждены принимать помощь от учеников Гу Су Лань? Голос Цзян Чэна раздался внезапно и звучал столь же безжалостно, как удар дисциплинарного кнута. Цзин И распахнул глаза, сжимая зубы до боли в челюсти. Все адепты на поляне прекратили свои дела и обернулись в их сторону. Парень, что так неосмотрительно согласился принять его помощь, втянул голову в плечи и до побелевших костяшек сжал пальцы на ручке котелка, что всего мгновение назад собирался передать Цзин И. Стало очень тихо. — Может, следует отправить Цзе У Цзюню всех бездарей, которые так жаждут чужой помощи, что и дня прожить без Гу Су Лань не могут? — Цзин И обернулся, чувствуя, как колотится сердце. Цзян Чэн смотрел прямо на него. Он сглотнул, не отводя взгляд. В голове вертелся целый ворох объяснений, возмущений и оправданий от «приношу свои извинения главе ордена» до «вы на землях того самого Гу Су Лань, что так опрометчиво сейчас обвиняете», но с языка внезапно сорвалось совершенно иное: — Может быть! В Облачных Глубинах есть те, кто способен понять, помочь и поддержать! Лицо Цзян Чэна сделалось страшным, он одним движением поднялся на ноги, делая шаг к Цзин И. Желание отступить чуть дальше стало слишком велико, но он подавил в себе этот недостойный порыв. Так они и стояли — прижавший уши адепт Юнь Мэн Цзян, провинившийся лишь в том, что оказался слишком вежлив, и норовистый, упрямый Цзин И, холодеющий от напряжения, но так и не склонивший головы перед Сань Ду Шеншоу. — Я смотрю, орден Гу Су Лань вообще перестал воспитывать своих адептов, — с заметной холодной яростью в голосе процедил Цзян Чэн, в упор глядя на Цзин И. Кольцо на его пальце светилось от напряжения. Всеми силами Цзин И заставлял себя не смотреть вниз, на опасно скользящие по металлическому ободку Цзы Дяня фиолетовые искры. Он уставился за плечо Цзян Чэна. Там, высоко в небе, задорно помигивала ему вечерняя звездочка. А может, и не было перед ним никакого грозного главы Юнь Мэн Цзян. Может, это все звезды наморочили. И лежит он в своей кровати в Пристани Лотоса, ждет, пока вернется от милого Сы Чжуй, и пускает слюни на одеяло, перекатываясь с боку на бок от беспокойного сна. Цзян Чэн стоял прямо перед ним. Руку протяни — коснешься узорчатого пояса с ножнами. Цзян Чэн ждал. Ветер тихо шелестел в кронах сосен. Рядом потрескивал костёр. Цзин И знал, что у него есть всего лишь одна попытка. — Главе Юнь Мэн Цзян не стоит волноваться о воспитании адептов дружественного ордена, — не глядя на Цзян Чэна, отчеканил Цзин И, сложил руки перед собой и поклонился — быстро и чётко, не дав и слова вставить. — Ни один из нас никогда не стремился нанести обиды представителю Юнь Мэн Цзян. Орден Гу Су Лань верит, что понимание и внимательное отношение друг к другу способствуют совместному духовному совершенствованию, — если бы он остановился хоть на секунду, то почувствовал бы, как после этой фразы у него взмок затылок. Цзин И не смотрел на Цзян Чэна — его несло, словно на необъезженной лошади. — И мы никогда не оставили бы без помощи тех, с кем можем разделить чашку риса впоследствии. Он еще раз резко согнулся в поклоне и вновь выпрямился, лишь после этого осмелившись глянуть в глаза Сань Ду Шеншоу. Губы того кривились и подрагивали — получалось что-то между неприятной усмешкой и гневным оскалом. Он смотрел в упор на Цзин И. И он точно понял именно то, что тот хотел сказать. Цзин И ждал своей участи. Костёр потрескивал, звездочка подмигивала, рядом раздавалось еле слышное дыхание вцепившегося в котелок заклинателя. — Ты такой же, как Цзинь Лин, — выплюнул Цзян Чэн сквозь зубы. Цзин И закрыл глаза, чувствуя, как у него, оказывается, свело ноги от напряжения. Он услышал шорох, а затем шаги. Когда он открыл глаза, то увидел уходящего в сторону Цзян Чэна. — Чего застыли?! — забранился тот на остальных, а адепты, словно очнувшись, с показным усердием занялись оставленными делами. — Или мне весь орден Гу Су Лань сюда пригнать, чтобы вас, лентяев, шевелиться заставить?! Цзин И глубоко дышал, по-прежнему смотря перед собой. Боковым зрением он заметил, что парнишка с котелком с виноватым видом склонил голову ниже и прошмыгнул в сторону. Всё это уже не имело значения, потому что Цзин И чувствовал — он победил. Это… Это было просто невероятно. В этом споре он вышел победителем, а значит, даже грозный Сань Ду Шеншоу может слышать, понимать и доверять. Утро началось рано-рано, вместе с первыми голосами птиц. Цзян Чэн разлепил глаза, глубоко вздохнув. Сердце почему-то колотилось, словно во сне он бежал, бежал, бежал, и всё не мог догнать что-то нестерпимо важное, без чего жизнь рано или поздно теряла смысл. Он поднял руку и провел ладонью по лицу, нажав подушечками пальцев на веки. Он не помнил, догнал он то, что хотел, или нет. Небо было белым. Опустившийся за ночь туман укутал все вокруг, и до первых ярких лучей солнца им предстояло продвигаться вперёд сквозь белое марево, окликая друг друга среди деревьев. Адепты собирались бодро. Цзян Чэн смотрел на них исподлобья, сжимая челюсти. Он понимал их: неудобное путешествие подходило к концу, и чем бы ни закончился разговор главы их ордена с Цзе У Цзюнем, обратная дорога будет в любом случае проще, чем путь туда. Сам же он чувствовал сухость в горле, как только начинал думать о том, чтобы объяснить всё Лань Си Ченю. Разумеется, тот глава ордена и непременно поймет все его опасения. Цзе У Цзюнь всегда был разумен и благороден, а ещё, что наиболее ценно, был последним на памяти Цзян Чэна, кто соблюдал правила Гу Су Лань. Лань Ци Жэня он, по понятным причинам, не считал. Тот был всегда словно незыблемая стена, на которой высекались пресловутые правила — непоколебимый, твердый в своих решениях… и такой же вечный. Цзян Чэн не сомневался, что следующего перерождения для Лань Ци Жэня, вероятнее всего, уже не будет, разве что тот сам снизойдет до порочащих доброе имя ордена учеников — мало ли таких на его памяти было, да хотя бы тот же Вэй У Сянь! Губы дрогнули, поджимаясь в раздраженной гримасе. Этот безответственный, легкомысленный, беспечный идиот!.. Почему никто вокруг не думает о будущем?! Неужели честь, сила духа и благоразумие остались лишь побледневшей тушью в старых манускриптах? Цзян Чэн сжал кулаки, резко поднимаясь на ноги. — Глава ордена! — тут же подскочил к нему один из адептов, согнув спину в поклоне. — Лошади готовы. Можем двигаться дальше. Он кивнул. Все было так, как сказал ему парнишка: заклинатели собрали свой нехитрый скарб, уложили в седельные сумки все плошки, из которых успели позавтракать, даже этот выскочка из Гу Су Лань стоял вытянувшись, словно собственный меч проглотил. Все были готовы выдвигаться. Лишь он сам до сих пор не понял, готов ли. Он вздёрнул подбородок и процедил: — Выдвигаемся. Мелкие камушки шуршали под копытами лошадей. По обеим сторонам дороги — широкой, с плавными поворотами, ведущей путников вверх и вверх — росли высокие толстоствольные сосны. Хвоя их была темно-зеленой и плотной даже на вид, казалось, лишь коснись ветки — потечет смола. В ветвях перепархивали птицы. Окликали друг друга не звонко, но мелодично — словно каждая пичуга издавала трель на флейте, подбирая особую тональность для птенцов, подруг и недругов. Цзян Чэн вдыхал знакомый свежий запах и вспоминал первый раз, когда он увидел Облачные Глубины. Наверное, сто лет назад, да что там сто, дважды в другой жизни — до гибели Пристани Лотоса, до смерти сестры и Вэй У Сяня… Тогда в его жизни были все. И распить Улыбку Императора в компании соучеников казалось славным и веселым делом, и потом уснуть вповалку, а может, выбраться на крышу и просидеть там, смотря на звезды и слушая, как безостановочно болтает Вэй У Сянь. Разумеется, он предупреждал о своем приезде. Только ступив на берег после двух дней пути по реке, Цзян Чэн выслал вперед одного из младших адептов с извещением о прибытии для Цзе У Цзюня. Свиток был аккуратно свёрнут и скреплён печатью главы ордена Юнь Мэн Цзян. Мальчишка поклонился и пообещал прибыть на место как можно скорее. «Прибудь сегодня» — сказал вчера ему Цзян Чэн. Парень, ни слова не говоря, отвесил поклон и поспешил вскочить на лошадь, а у главы ордена Цзян не возникло и тени сомнения, что он может не успеть. Солнце разбивалось, расплавлялось на много маленьких сияющих кусочков через ветви в вышине. Белая утренняя дымка отступила под его теплыми лучами, казалось, даже запах хвои усилился. В прогревшемся воздухе лошади прядали ушами, отгоняя мелкую мошкару. Цзян Чэн краем глаза заметил, как наклонился вперед Лань Цзин И, поглаживая гриву своей пегой лошадке и что-то тихо ей нашептывая. Он вздохнул, не зная, вызвал ли у него этот жест раздражение, или он просто привык так думать… А в следующий миг ветви над головами путешественников расступились, дорога расширилась, и их кони шагнули на просторную утоптанную площадку — ещё двадцать шагов, и можно будет коснуться рукой белого камня ворот ордена Гу Су Лань. Цзян Чэн поднял взгляд. Разумеется, их уже встречали. Адепты в белых одеждах выстроились у входа — несколько человек, разумеется, не весь орден. Лань Ци Жэнь стоял у входа, слабо хмурясь и изучая глазами, словно по головам пересчитывая, всех прибывших гостей. И… Лань Си Чень. Руки автоматически сжали поводья, по спине словно волна холодного пота прокатилась — как он ему объяснит?! Всего миг заняли сомнения. Цзян Чэн, ни на секунду не изменившись в лице, направил свою лошадь прямо к главе ордена Лань. Он приближался, и тепло в глазах Си Ченя тоже приближалось. От него веяло ласковым летним ветерком, обещанием спокойствия и пониманием всех на свете демонов главы ордена Цзян. И так хотелось поддаться ему, позволить расслабиться хоть сейчас и довериться — удивительное, позабытое чувство… — Приветствую главу ордена Гу Су Лань, — церемонно поприветствовал он Си Ченя, спешившись. — Учитель Лань, — он кивнул в сторону Ци Жэня. — Добро пожаловать в Облачные Глубины, глава ордена Цзян, — голос Лань Си Ченя хотелось потрогать. Взять эти теплые нити ласкового тона, обернуть ими руки и гладить, перебирая оттенки, наслаждаясь звучанием и согреваясь. — Цзин И. Добро пожаловать домой. — Приветствую главу ордена и учителя Лань! — резкий голос рядом моментально вернул Цзян Чэна к реальности. Он метнул взгляд в сторону — разумеется, этот выскочка. Стоит в шаге от него, кланяется Си Ченю… Хорошо, что они, наконец, разойдутся в разные стороны, и он перестанет мозолить ему глаза. — Ты можешь отправиться к себе, — последовал теплый взгляд в сторону Цзин И. — Мы приготовили покои нашим гостям, тебе больше не о чем беспокоиться. — Благодарю вас, глава ордена! — снова резко поклонился юноша, повернулся к Цзян Чэну и отвесил поклон уже ему. — Благодарю вас за гостеприимство, глава ордена Цзян! — А потом подхватил свою лошадь под уздцы и вошел в каменные ворота. Цзян Чэн проводил его взглядом, с каждым шагом мальчишки дальше от себя осознавая, что остался один рядом с Си Ченем. От напряжения болела каждая мышца в теле. Внезапно тот протянул руку, и теплая ладонь легла на плечо Цзян Чэну. — Вань Инь, — окликнул его Си Чень, — по всем правилам гостеприимства мне следовало сначала предложить тебе и всем нашим гостям отдохнуть после утомительной дороги. Но не окажешь ли ты мне любезность прогуляться со мной вдоль реки? В утренние часы, пока не сильно жарко, так легко дышится у воды… Цзян Чэн сглотнул. Он знал, весьма хорошо знал, как именно дышится у реки в Гу Су, помнил еще со времен своей учебы здесь. Но раз Си Чень приглашает… — Да, конечно, я с удовольствием составлю компанию. — Голос осип и звучал неприятно; куда ему до ласкового и мелодичного тона главы ордена Лань! Си Чень улыбнулся шире, повернулся к адептам, застывшим ровной шеренгой вдоль ворот. — Пожалуйста, проводите наших гостей в их покои, — он бросил теплый, с хитринкой взгляд на Лань Ци Жэня. — Думаю, дядя не станет возражать, если мы пригласим их к столу в неположенное время. Брови Лань Ци Жэня еще сильнее сдвинулись к переносице. Сколько Цзян Чэн знал его, тот хмурился и сердился буквально на всё, и не было в мире вещи или человека, к которому этот суровый мужчина отнесся бы благосклонно, кроме, разумеется, старшего из племянников. Лань Ван Цзи же… Насколько было известно, порочная связь с Вэй У Сянем сильно огорчала Лань Ци Жэня. Что ж, в этом они с Цзян Чэном мыслили абсолютно одинаково. — Вань Инь, — снова позвал его Лань Си Чень, сделав приглашающий жест рукой в сторону ворот, и Цзян Чэн шагнул за ним, краем глаза отметив, как один из юношей Гу Су Лань взял за поводья его лошадь. От одежд Си Ченя исходил слабый аромат сандала. Цзян Чэн шел за ним, как привязанный, ничего не замечая вокруг, кроме светлой ткани ханьфу и тонкого запаха, усиливающегося, когда тот поворачивался, чтобы что-нибудь сказать. В Гу Су было красиво. Цзян Чэн слушал, что рассказывал Си Чень о последней ночной охоте и о том, что ездил не так давно в Лань Лин Цзинь — к брату. В Гу Су всегда было красиво — водопады, грохочущие с укрытых туманом скал, радуга, венчающая их потоки, столетние сосны, тянущиеся к небу и, вполне возможно, имеющие шанс однажды до него достать… Когда улыбался Лань Си Чень, красиво становилось где угодно, не только в столь прекрасном месте, как Гу Су. Цзян Чэн вздохнул, незаметно сглотнув появившийся в горле комок, и чуть отвел глаза. Они шли по утоптанной дорожке, ведущей вниз, к реке. Сначала она была широкой, обсаженной кустами орешника, но постепенно сузилась, превращаясь почти в тропинку, по которой сложно было пройти вдвоем. Их обступили заросли камыша — Цзян Чэн считал себя достаточно высоким, но даже ему зеленые стебли доставали до груди, а если распрямить их склонившиеся побеги, они вполне могли пощекотать ему подбородок. Берег реки открылся прямо перед ними почти внезапно. Просто — раз, Си Чень шагнул вперед, и оказался на мягком илистом берегу. Покрытая невысокой зеленой травой почва мягко пружинила под подошвами сапог, крупные валуны примостились у кромки воды и несколько — посередине потока. Цзян Чэн не помнил, давно ли они здесь. Может, их принесли молодые адепты совсем недавно. А может, они стояли здесь раньше, чем Лань Ци Жень правильно вывел свой первый иероглиф. Камню-то что. Они бы пережили и сожжение Облачных Глубин. От реки исходил легкий, свежий запах, а в воздухе висели мелкие капли от разбивающегося о камни водяного потока. Си Чень был прав — дышалось действительно замечательно. Цзян Чэн повернулся к нему, хотел было что-то сказать, да так и застыл, не сумев произнести хоть слово: Лань Си Чень, стоя боком к нему, мягко улыбался, закрыв глаза и подняв лицо к солнцу. Где-то в лесу негромко пела кукушка, да и других птиц еще не утомил летний зной… Лань Си Чень был небожителем, это точно. Как иначе можно было объяснить появление столь прекрасного человека? Цзян Чэн усилием воли заставил себя отвести взгляд. Он… не позволит себе проявить слабость. Ни за что. — Спасибо за Цзин И, — внезапно сказал Лань Си Чень, поворачиваясь к нему. Он по-прежнему смотрел так тепло, а улыбался так мягко, что в груди Цзян Чэна трескалось на части, рвалось и истекало сладостным привкусом что-то, казалось, давно и совершенно мертвое, будто лопались обручи, сжимающие его грудь столько лет подряд. Он кашлянул, хмыкнул и перевел взгляд на воду. — Не за что меня благодарить. — И всё же. Он вернулся вместе с тобой, и я рад, что благодаря этому по пути он не наткнулся на неприятности. — Он сам — сплошная неприятность, — не выдержал Цзян Чэн, а Си Чень рассмеялся. Однажды Цзян Чэн видел, как улыбался Лань Ван Цзи — словно солнце выглянуло из-за туч после долгого дождя. Нешироко, слабо, будто неумело примеряя на себя незнакомую черту. Выглядело умопомрачительно. В тот момент Цзян Чэн оторопел, а потом, вспоминая этот короткий эпизод удивительной открытости всегда сдержанного Хань Гуан Цзюня, даже в некоторой степени мог понять Вэй У Сяня — здорово, наверное, когда так улыбаются лишь тебе одному… Лань Си Чень улыбался весенним теплом. Сама жизнь расцветала вокруг от одной его улыбки. Цзян Чэн не удивился бы, научись тот оживлять мертвецов одним лишь поднятием уголков губ. Лань Си Чень чуть наклонял голову вперед, жмурился — тонкие морщинки бежали к внешним уголкам глаз, приподнимал руку в привычном, чуть смущенном, жесте, одновременно и желая, и не желая прикрыть рот рукой… Цзян Чэн запоминал все его движения, жадно впиваясь взглядом, пока глава ордена Лань не видел. Это будет только его. Каждый жест и улыбка сейчас — только ему. И он сохранит это. -Ты слишком суров к нему, — отсмеявшись, вновь посмотрел на него Си Чень. — А мне кажется, вы похожи. Удивление оказалось чересчур велико, чтобы возмутиться. — И в чем это? — прокаркал Цзян Чэн: горло почему-то резко заложило, и голос теперь звучал так, будто он наглотался воды. — Вы оба слишком цените справедливость, чтобы пройти мимо того, что вам кажется неправильным. — Это и о тебе можно сказать, — фыркнул Цзян Чэн, скрестив руки на груди. Лань Си Чень лишь улыбнулся. — Ты приехал… — …потому что не все ученики в Гу Су Лань такие, как ты, — брякнул Цзян Чэн. Щеки полыхнуло жаром — разве можно говорить столь неосмотрительно! Он тут же проклял себя за неудачно сорвавшуюся с языка фразу. Впрочем, Цзе У Цзюнь, кажется, ничего не заметил. — В Облачных Глубинах собрались многие талантливые ученики и выдающихся способностей заклинатели. Как главе ордена, мне радостно думать, что однажды все они превзойдут своих учителей и ступят на путь бессмертия, не прекращая духовно совершенствоваться, — мечтательно отозвался Лань Си Чень. Цзян Чэн скрипнул зубами. Духовное совершенствование!.. Ну, раз теперь это так называется! — Я очень высоко ценю твое мастерство наставника и авторитет главы ордена. Мне также хорошо известно, сколь строги правила в Гу Су Лань, и я не умаляю трудов учеников, которые воспитываются в этих стенах. — Но?.. — протянул Лань Си Чень. Цзян Чэн, не сдержавшись, гневно цокнул. — Но, к сожалению, глава ордена не может поручиться за поведение каждого из своих адептов. Си Чень нахмурился. — Расскажи мне всё. Цзян Чэн резко выдохнул и отвернулся. Рассказать ему всё… Будто это просто! Он закрыл глаза, защипнул пальцами кожу на переносице. Лань Си Чень ждал. Река шумела. Где-то в жилых покоях ордена, Цзян Чэн точно знал, смеется и радуется встрече с друзьями Цзин И; уж он-то наверняка знал бы, как объяснить произошедшее, как выразить то, что накопилось на душе, и что так сложно рассказать! Он открыл глаза. — Я бы хотел, чтобы Лань Сы Чжуй никогда больше не появлялся в поле зрения Цзинь Лина. За спиной раздался легкий вздох. — Объяснишь, что произошло? — Что произошло? — Цзян Чэн сжал кулаки, оборачиваясь. Лань Си Чень стоял перед ним — всё такой же прекрасный и светлый, обеспокоенно вглядывающийся ему в глаза. — Я бы очень хотел узнать у тебя, что происходит в ордене Гу Су Лань! Чем ваши адепты оказались так хороши, что из-за них все остальные кланы забывают об ответственности?! Глаза Си Ченя распахнулись, губы чуть приоткрылись. Цзян Чэн, впившись взглядом в его лицо, ужасно захотел потереть глаза, чтобы изгнать из них этот образ. Он этого не сделал, разумеется. — Я хочу, чтобы твой Сы Чжуй забыл, кто такой Цзинь Жу Лань! В его возрасте пора понимать груз ответственности, который приходится нести наследнику двух Орденов, а еще видеть границы и знать, где следует остановиться! Лань Си Чень моргнул, глядя на него. Цзян Чэн и сам не заметил, что сделал шаг вперед; его несло желание побольнее ударить словами: пусть не он один ощущает эту разъедающую нутро горечь! Сказать так язвительно, как только можно было, ведь какая разница, кто, кроме него, поймет истинный смысл хоронящихся за фразами мыслей?! Цыкнув, он нагнулся, подхватил с земли мелкий камень и запустил его «блинчиком» по реке — раз, два, на третий — в воду. — Невоспитанный, недалекий, глупый мальчишка, который не думает о последствиях, — выплюнул он сквозь зубы. — Всем, что он имеет, он обязан тебе и Ордену. Вот и пусть развлекается там, где это не будет иметь никаких последствий. А о Цзинь Лине забудет. Тишина звенела насекомыми. Совсем близко к кромке воды пчела села на цветок чертополоха, а чуть дальше, в тени нависающих ветвей ивы, танцевала стайкой мошкара. Цзян Чэн молчал, чувствуя болезненное удовлетворение. Он сказал всё, что хотел. Теперь, может быть, кто-нибудь начнет задумываться о последствиях своих действий. Может быть, кто-то вспомнит о данных обещаниях, или хотя бы пожалеет, что не захотел сдержать слово сто лет назад. Может, кому-то наконец придет в голову, что наша жизнь не состоит из одних лишь радостных моментов счастья и нужно бороться за каждый день, проведенный в покое и согласии с окружающим миром. Лань Си Чень молчал, опустив глаза и задумчиво глядя себе под ноги. Цзян Чэн ждал. Он понятия не имел, какую реакцию хотел бы получить. Действительно ли он хотел именно этого. — Разумеется, ты прав. Цзян Чэну показалось, что он ослышался. Он… что? Си Чень что, решил подшутить над ним? — Ты прав, разумеется. — Нет, Лань Си Чень не шутил. Он смотрел спокойно, понимающе, чуть печально. И Цзян Чэн испытал непреодолимое желание отступить назад. — Никто лучше Главы ордена не осознает всей ответственности, которая может лежать на юном наследнике. Ты поднимал свой Орден из руин в самые тяжелые времена, тебе ли не знать об этом. Цзян Чэн нахмурился. Он ничего, ни-че-го-шень-ки не мог угадать по лицу Лань Хуаня. Соглашался ли тот с ним, действительно ли понимал, о чем именно толковал ему глава Пристани лотоса? Лань Си Чень повернулся к реке, глубоко вздохнул. — Лань Сы Чжуй — очень талантливый юноша. Его упорство и старание в изучении Пути заклинателя достойны всяких похвал. Знаешь, — он улыбнулся уголками губ, взгляд его стал мечтательным, словно он вспомнил какой-то забавный момент, — его хвалит даже дядя, можешь себе представить? Не мог. Цзян Чэн не мог себе этого представить, равно как и то, что Лань Ци Жень вообще мог хвалить хоть кого-нибудь, кроме своих драгоценных Первых Нефритов. Сы Чжуй… Сопляк действительно талантлив, раз удостоился такой чести. — Я удивлен тем, что ты рассказал мне, — мягко продолжал Лань Си Чень. — Никогда ранее А-Юань не был замечен хоть в чем-нибудь, что опорочило бы его. Он всегда усердно трудился и был искренен и праведен в своих порывах. Поверишь ли ты, если я скажу, что никогда ранее не случалось у него связи с кем-либо? — Си Чень бросил вопрошающий взгляд на Цзян Чэна и продолжил. — Я знаю, что в своей привязанности он будет абсолютно верен тому, кого изберет спутником на пути самосовершенствования. Он немало похож на Ван Цзи, знаешь… — он улыбнулся. Вышло немного печально — эту улыбку Си Ченя Цзян Чэн видел множество раз за тринадцать лет, проведенных без Вэй У Сяня. — Что бы ни делал Ван Цзи, как бы ни поступал, его всегда вели лишь любовь и верность молодому господину Вэю. Это оказалось губительно для молодого человека, оказавшегося в те непростые времена между двух огней. Внезапно Си Чень взглянул на него. Цзян Чэн же после его слов чувствовал, что пыл его несколько поутих. Сомнения закрались в его душу. Настолько ли он прав в своих намерениях? — Поэтому ты абсолютно прав, — кивнул Си Чень. — Разумеется, не стоит поддаваться порывам и идти на поводу сиюминутных чувств, пусть и времена нынче совсем другие. — Цзян Чэн бросил на него быстрый взгляд. Что он?.. — Потому я накажу Сы Чжуя. Когда он вернется, я лично прослежу за тем, чтобы он никогда больше не потревожил своим вниманием Цзинь Лина. Цзян Чэн глядел на него и не верил своим ушам. Лань Си Чень смотрел прямо и улыбался тепло и вежливо. Ему в лицо хотелось крикнуть: «Я не это хотел сказать!». — Благодарю, — хрипло выдавил Цзян Чэн. Губы почему-то высохли и не хотели шевелиться. Глава ордена Лань улыбнулся шире, делая приглашающий жест рукой: — Приглашаю тебя позавтракать со мной. Извини, я заговорил тебя, даже не дав передохнуть с дороги, дядя бы снял мне голову, случись это несколько лет назад… Он направился обратно по тропинке, раздвигая руками камыши, кланяющиеся двум Главам орденов. Цзян Чэн шел, совсем не вслушиваясь, о чем там говорил Лань Си Чень. Его будто ударили чем-то тяжелым по голове, заменяя красное синим, но уверенно подтверждая, что цвет по-прежнему киноварь. Си Чень шел вперед, продолжая рассказывать о недавней Ночной Охоте, о том, как талантливо загоняли нечисть молодые адепты, что тварь внезапно оказалась гораздо сильнее, чем они представляли, и пришлось вызывать помощь… — Жаль, Сы Чжуя не случилось там в тот момент, — донесся до его ушей ласковый голос, и Цзян Чэн вскинул голову. — Всё же он очень талантлив и готов оказать помощь всегда, что бы ни случилось с ним самим. Цзян Чэн поднимался вслед за Си Ченем, тропинка расширялась, постепенно превращаясь в удобную дорожку; вскоре показались крыши ближайших строений. Он не знал, что думать. Он не знал, что ему делать. *** Лань Сы Чжуй как раз успел гладко, волосок к волоску, уложить благоухающие зеленым чаем волосы — верный себе Цзинь Лин позаботился даже о том, чтобы пленнику каждое утро приносили свежую воду для омовения и заварку, — когда голос одного из адептов торжественно доложил из-за дверей, что Глава Цзян дает десять минут на то, чтобы привести себя в порядок, после чего желает видеть ученика Гу Су Лань в Зале Познания Меча. Как только страсти поутихли, Цзинь Лин вызнал через охранников, что пленного гусуланьца вовсе не собираются заморить насмерть, а только держать взаперти. То есть, кормить, поить и окружать его удобствами никто не воспрещает. Удостоенный звания Главного посыльного Пристани и Юнь Мэна, Цзян Вован теперь почти в открытую денно и нощно сновал туда-сюда, натоптав порядочную дорожку под окном цзиньлиновой спальни. У Лань Сы Чжуя только глаза на лоб лезли при виде доставляемых ему грузов. Сначала Сы Чжуй безумно обрадовался своей одежде, и его безмерная благодарность некоторым образом примирила Цзян Вована к роли посыльного. Меч Сы Чжую, само собой, не вернули: Глава Цзян, уезжая, самолично запер гусуланьское оружие в особый ларец. Услышав приглашение (ибо оно звучало больше как приглашение, а не как приказ), Лань Сы Чжуй слегка удивился официальности происходящего. По его мнению, в подобной ситуации, когда Орден и так уже кипит от недомолвок и сплетен, провинившегося следовало бы принять в какой-нибудь Тайной комнате, и уж никак не в тронном зале. Вынести приговор и потихоря выставить вон, прочь из Пристани. Что задумал Глава Цзян? Убедившись, что все слои одежд расправлены должным образом, и слегка пожалев об отсутствии меча, к которому привык, как к собственной руке, юноша ответил адепту, что готов, и тот повел его ко дворцу. Опять же странно, что не под конвоем, а словно… провожая гостя. Сы Чжуй задумался еще сильнее, но решил пока не торопить события. Возможно, Глава Цзян просто хочет сохранить лицо при адептах и не делать лишнего шума, которого и без того было выше крыш. Мудрое решение! В конце концов, адепт Лань не нарушал правил, никого не убил, не портил орденское имущество… На мысли о том, что и как он попортил на самом деле, Сы Чжуй невольно сглотнул и укоризненно качнул головой. Хватит себя корить! У него было достаточно времени, чтобы подумать о своем поведении и приготовиться к заслуженной каре. Оставалось вдохнуть глубже и вести себя достойно при любом раскладе. Войдя в зал, Лань Сы Чжуй, соблюдая приличия, остановился посередине и отвесил изящный поклон, приняв решение молчать до тех пор, пока его не спросят о чем-либо. Глава Цзян сидел на лотосовом троне, бережно начищая Сань Ду мягкой тряпочкой. Сы Чжую сразу показались знакомыми эти движения: Цзинь Лин точно так же полировал свой золоченый Суй Хуа. По лицу Цзян Чэна сложно было догадаться, о чем он думал; хорошо уже то, что его хотя бы не корежило от злости, как в прошлую их встречу. Казалось, он всецело сосредоточился на мече. Сы Чжуй выпрямился и стал ждать. — Скажи вот что, — наконец, проговорил Глава Цзян. Голос его был до странного спокоен, и Сы Чжуй насторожился. — Цзэ У Цзюнь поручился за тебя; он утверждает, что у тебя никогда прежде не было ни мужчин, ни женщин. Это правда? — Да, это правда. Цзян Чэн замолчал, убирая меч обратно в ножны, поднялся с трона и, заложив руки за спину, отошел к узорчатому окну. Похоже было на то, что он уже что-то решил про себя в отношении этих двоих, но все еще колебался. А может, просто собирался с силами произнести свое решение вслух. Лань Сы Чжуй, морально давно готовый к худшему повороту событий, с трудом подавил нарастающее удивление. Сань Ду Шеншоу что, колеблется? Что же за решение он принял? Или… По какой причине он начал колебаться, вернувшись из Облачных Глубин? Цзэ У Цзюнь ему что-то рассказал? Цзинь Лин, услышав о том, что дядя зовет его в зал для приемов, бросил всё и сорвался с места, чуть не вышибив двери своих покоев. Растолкав охранников, он несся до тех пор, пока, влетев, едва не впечатался в цзянский трон, затормозив обеими руками о подлокотник. Цзян Чэн взглядом, полным укоризны, повелел племяннику оставить трон в покое и отойти на приличное случаю расстояние. У Цзинь Лина, три дня нормально не спавшего и не евшего, растрепанного, наспех одетого и тяжело дышавшего, дыхание перехватило окончательно: он только сейчас заметил Лань Сы Чжуя, смиренно стоящего поодаль. Живого, здорового, чистого и благоухающего, как свежевыпавший снег! По нему сложно было сказать, что он три дня просидел взаперти, тоже не ел и не спал. Разве только чуть заметно пролегли тени под глазами, да черты лица немного заострились. Цзинь Лину, так и не успевшему отойти от трона, пришлось схватиться за его спинку, чтобы не упасть: силы едва не покинули его. Лань Сы Чжуй ответил ему улыбкой, едва тронувшей губы, зато в его глазах было столько душевной теплоты, что Цзинь Лин почти физически почувствовал волшебные объятия и с трудом удержался, чтобы не кинуться ему на шею. Он не был уверен, сможет ли добежать на ослабевших ногах, но уж точно бы постарался… *** — Какое качество считается самым важным для главы ордена? Цзинь Лин. Обращение дяди к нему оказалось таким внезапным, что Жу Лань почувствовал, как у него мгновенно вспотели ладони. Цзян Чэн не поворачивался к нему, не смотрел в глаза, но всем своим существом он чувствовал — дядя ждет ответа. Разумного, взвешенного и — будь проклято навалившееся волнение! — немедленного. Цзинь Лин нахмурился, собираясь. Он, разумеется, знал до последнего штриха все скучные наставления, которым его учили. Основным качеством, записанным в свитках в день основания Лань Лин Цзинь, переписанных впоследствии более ста раз, считалось благоразумие. В Юнь Мэн Цзян же более ценилось совершенствование. Цзинь Лин сглотнул. Цзян Чэн, чувствовал он, уже начинал терять терпение. — Верность. Цзян Чэн повернул голову, вперившись внимательным взглядом в племянника. Цзинь Лин чувствовал, как гулко грохает в груди сердце. ТУМ ТУМ ТУМ ЧЕТЫРЕ ПЯТЬ ШЕ… Едва заметно, краем рта, Цзян Чэн усмехнулся. Потом смерил племянника с ног до головы долгим взглядом. — Свободны. Что?.. Цзинь Лину в уши будто налили воды. Что? Дядя что, пошутил? В голове все смешалось, взгляд метался, лишь на секунду дольше, чем на всём остальном, задержавшись на фигуре Сы Чжуя. Тот стоял, как всегда спокойный, и лишь спина его вздымалась от тяжелого дыхания. — Да, вот ещё, — достав откуда-то из-за настенной драпировки меч в голубых с серебром ножнах, Цзян Чэн бесцеремонно кинул его Сы Чжую. Тот поймал и не сдержал удивленного и радостного вздоха — он держал в руках Талую Воду. Цзинь Лин смотрел на всё это и не мог поверить своим глазам. Он что, спит? Может, измотанный тягостным ожиданием и копошением неприятных мыслей в своей голове, он задремал у окна, ему напекло голову, и теперь он в бреду видит то, о чём раньше и мечтать не посмел? — Я сказал — свободны, — раздался вновь резкий голос Цзян Чэна, и осознание реальности происходящего обрушилось на Цзинь Лина. — Дядя! Я… — он мог лишь тяжело дышать, с обожанием глядя на главу Пристани Лотоса. Что он хотел сказать? Внутри было так много всего… — Идите уже с глаз моих, — поморщился тот. — Я… — Цзинь Лин, сверкая глазами, резко согнулся в поклоне. — Благодарю, дядя! Цзян Чэн отвернулся от него. А Цзинь Лин на совсем-совсем лёгких ногах подошел к Лань Сы Чжую. Сейчас он возьмёт его за руку, и они вместе выйдут в новый мир, который собирался построить для себя будущий глава ордена Лань Лин Цзинь. Сы Чжуй смотрел мягко и как будто спокойно, но в глубине его глаз светились те нежность и любовь, которых Цзинь Лину так не хватало эти дни. Цзинь Лин знал: как только они окажутся наедине, он сам обнимет своего возлюбленного и прошепчет ему на ухо то, как сильно он по нему скучал. И снова скажет, что любит. И больше никогда, никогда его не оставит. — Цзинь Лин, — донеслось внезапно до его ушей. Он обернулся к дяде, не сразу сумев скрыть полный обожания взгляд, которым смотрел на Сы Чжуя. — Да? — Во время следования своему собственному пути, не забывай о том, чему уже успел научиться. Верность во время совершенствования может идти рука об руку с благоразумием. Силуэт Цзян Чэна чётко вырисовывался на фоне льющегося из окна солнечного света. Цзинь Лин медленно кивнул, глядя прямо ему в глаза. Он не подведёт своего дядю. Теперь нет. — И, — вдруг сморщил нос Цзян Чэн, пристально глянув на него, — приведи себя в порядок. Цзинь Лин рот открыл и закрыл, неуместно громко щёлкнув зубами. Он только сейчас осознал, в каком виде ему довелось предстать в столь серьёзный момент: в мятом домашнем ханьфу, растрепанный, со съехавшей набок заколкой… Щёки вспыхнули от смущения. Он нахмурился и сжал губы. — Приведу. Он отвернулся от дяди, глянул в глаза Сы Чжую и схватил того за руку. — Идём. Так они и вышли из зала: Лань Сы Чжуй шел плавно и уверенно, крепко сжимая в одной руке заново обретенный меч, и все так же мягко улыбаясь Цзинь Лину. И сам Цзинь Лин, опережая его на полшага, торопливо шагал, таща его за руку. Во дворе на них навалилась радостно галдящая толпа молодых адептов в фиолетовом. Лань Сы Чжуя сразу заобнимали, пытались обнимать и Цзинь Лина, но тот только отмахивался: — Да что вы все!.. Да отвалите уже! Цзян Чэн молча наблюдал за всем этим из окна, оставаясь для всех невидимым, пока молодежь не скрылась за углом ближайшего флигеля. Накануне отъезда в Гу Су прошла гроза, и утром по небу бежали рваные серые тучки — непролившиеся остатки того тёмного нависающего покрова, что высвечивали молнии ночью. Небо, открывающееся за их неопрятными, клочковатыми краями, было ослепительным. Невероятной чистоты и глубины голубой, подсвеченный поднявшимся солнцем. Воздух парил. Над рекой танцевали стрекозы. Цзян Чэн застегивал пояс в выделенных ему покоях. — Ты мог бы приезжать сюда чаще, — сказал ему Лань Си Чень. Глава ордена Цзян бросил на него быстрый взгляд и ответил в тон: — Ты мог бы приезжать в Пристань Лотоса чаще. Тот вздохнул, глядя на рассекающих воздух ласточек за окном. — Я могу дать тебе слово, что стану приезжать чаще. — Меня не интересуют слова и обещания, — Цзян Чэн оправил полы одежд и повернулся к нему, глядя прямо в глаза. — Поступки говорят куда больше. Лань Си Чень кивнул. — И всё же, — он на мгновение прикрыл глаза и слабо улыбнулся. — Я бы хотел дать тебе гарантию, что послужит подтверждением моим словам до тех пор, пока сам я не ступлю на земли твоего ордена. Распахнув глаза и подавив инстинктивное желание отступить на шаг назад, Цзян Чэн смотрел, как с головы Лань Си Ченя нерушимой клятвой — нет, даже больше, чем клятвой! — скользит лобная лента. — Ты… — голос подвел, не желая издавать ничего, кроме сдавленного хрипа. Он ошарашенно смотрел на приближающегося к нему Лань Си Ченя. Тот остановился в шаге от Цзян Чэна, осторожно взял его за руку, приподнял ладонь и вложил в неё ленту. А после сам сжал ему пальцы. Они стояли так, наверное, бесконечно долго, и стояли бы ещё вечность и пару тысячелетий после. Оба тяжело дышали, хоть и старались это скрыть, оба смотрели в пол, оба не могли унять дрожь в руках. — Ты понимаешь, что это?.. — наконец выдавил Цзян Чэн. — Разумеется, — снова едва заметно улыбнулся Лань Си Чень. — Ведь это обычай моего ордена. — Ты… понимаешь, что назад дороги не будет? — Я её не ищу. Цзян Чэн крепко-крепко сжал ленту в ладони. Уж он её не выпустит. Никогда. Провожать их вышли почти все адепты ордена Гу Су Лань. Лань Ци Жень поглаживал бороду и выглядел непривычно благостно — гроза ли на него так повлияла, или отъезд докучливых и шумных гостей, которым правила не писаны — кто знает. Лань Си Чень в своих белых одеждах словно светился. Он не улыбался, но глаза его, неотрывно следящие за главой ордена Цзян, были полны теплоты. — Будем рады видеть вас вновь, — склонил голову он, отвешивая церемонный поклон. — Облачные Глубины открыты ордену Юнь Мэн Цзян. Цзян Чэн незаметно фыркнул себе под нос. Разумеется, открыты. Перед самым прощанием Лань Си Чень вручил ему ещё один подарок — не такой потрясающий, как лента, но весьма много значащий: нефритовый жетон, с помощью которого глава ордена Цзян мог спокойно входить на территорию Облачных Глубин. Некогда подобные раздали им, когда они только поступили на обучение к Лань Ци Жэню, но, то ли из-за времени, которого прошло слишком много, то ли по какой-то другой причине, Цзян Чэну новый жетон показался немного другим — чуть шире, тяжелее, да и иероглиф на нем был иным… Теперь прохладная пластинка лежала припрятанная в рукаве главы Пристани Лотоса. — Я высоко ценю гостеприимство главы ордена Гу Су Лань, — Цзян Чэн также склонил голову, отвечая на приличествующие случаю официальные фразы. — И от себя приглашаю посещать Пристань Лотоса в любой момент, когда вам это потребуется. По губам Лань Си Ченя скользнула едва заметная улыбка — скользнула и пропала, но Цзян Чэн успел её заметить и неумело, криво усмехнулся в ответ. Потом он вскочил на коня и ударил его пятками по бокам. — Пошел. Последним, кого выхватил его взгляд, был Цзин И. Он стоял с самого края выстроившихся адептов и совершенно не по-орденски широко ему улыбался. Цзян Чэн внезапно почувствовал, как от этой непрошенной чужой улыбки у него загорелись уши. Какого демона этот несносный мальчишка на него пялится?! У него что, на лице всё написано? Цзян Чэн бросил на юношу хмурый взгляд и пришпорил лошадь. Цзинь Лин и Лань Сы Чжуй давно скрылись за поворотом, а Цзян Чэн всё стоял у окна, глядя куда-то за озеро, за горизонт. Где-то там, скрытые повисшими в воздухе капельками тумана, лежали Облачные Глубины. А в рукаве, согревая своим жаром через все одежды, лежала аккуратно свернутая лобная лента.