on the edge

Иногда Чонгук вспоминает вечера, проведенные с семьей. Обрывки прошлого застревают комом в горле и застывшими в темной радужке глаз слезами. Чонгук не плачет, разучился, и это, наверное, одно из его преимуществ, неизменная константа. Иногда, когда забывает, как выглядели его родители и старший брат, закрывает глаза, достает на ощупь фотографию из внутреннего кармана кожанки и рассматривает. Конечно, спустя столько лет родители уже не выглядят такими молодыми и счастливыми (трупам под землей положено гнить и разлагаться), а старший брат, с застывшей улыбкой на лице, явно изменился и, скорее всего, в лучшую сторону. Даже Чонгук, пухлощекий, с большими передними зубами и невинными глазами на фотографии, изменился настолько, что его бы не узнал никто из родных, даже если бы сильно постарался. Чонгук перестал смотреть новости, потому что каждая из жертв, убитая его же руками — это обязательно очень крупная шишка, о смерти которой точно расскажут на новостных каналах, и одно и то же смотреть, честно, надоело. Иногда Чонгук любит смотреть на закаты. Может быть, это банально, но заходящее солнце за горизонт вызывает некую бурю внутри. Сначала недолгое успокоение, а чуть погодя — страх. Страх ли это перед завтрашним днём или наоборот страх того, что он может не наступить и последнее, что видит Чон — это всполохи угасающего солнца, Гук не знает. Но его привлекает это явление природы, как Бермудский Треугольник привлекает корабли. На небе белые кучевые облака расползаются подобно гусеницам, Чонгук посильнее закутывается в плед и включает The Neighbourhood в наушниках на полную громкость. Ощущение невесомости накатывает с головой, Чон прикрывает глаза и чувствует, что парит. И на данный момент убийства не вешаются на него тяжким грузом, пригвождая к земле. Последние солнечные лучи просачиваются сквозь веки, Чонгук открывает глаза, чтобы попрощаться с этим днём и встретить ночь, его верного спутника, но вместо этого его взор встречает знакомую фигуру на соседнем холме, что-то сосредоточенно щелкающую на фотоаппарат. Каждая встреча с Тэхёном выбивает из Гука последние капли терпения, Чон постоянно находится на той шаткой грани, перешагнув которую грозится провалить задание, и сейчас, видит Бог, Чонгук, хоть и упускает шанс сблизиться с Кимом, оттягивает время, но нервы для него гораздо дороже. Черноволосый прослеживает за взглядом Тэхёна и замирает. Маленькая девочка бежит в объятия матери, её смоляного цвета волосы развиваются на ветру, юбка задевает высокие стебли травы и блики уходящего солнца играют на бледной коже. Девочка хихикает, когда мама щекочет её щеку своими волосами, дергается, пытается захныкать, надавить на жалость, что, из-за смеха, плохо выходит. Чонгук слышит отдаленное «Ну мамочка, хватит!» и более громкое, взрослое «А кто это у нас замарал туфельки?». Вроде бы, ничего такого, но сердце оттаивает и взгляд теплеет. Такого быть не должно, Чонгук начинает сдавать. Чон возвращает свое внимание тому, кто потревожил его идиллию, но Тэхёна нет. Ни на холме, ни где-то поблизости; растворился в розово-персиковых закатных облаках, пропахших сыростью последождевой травы. «Померещилось», — думает Чон и замечает, что женщины с ребёнком тоже нет. Похоже на странный сон, в котором всё, на что ни посмотрит Чонгук, исчезает; благополучно, без следов, не напоминая о своем недавнем присутствии. Но память Гука работает против него, прокручивая в голове увиденное снова и снова. Острая, словно выточенная из камня, линия скул, губы, приоткрытые в затаившемся вздохе, взгляд, сосредоточенный и увлеченный, хмурые, широкие брови и нос, на кончике которого, как запомнил Чонгук, аккуратная родинка. Гук замечает многое, но не заостряет на этом многом внимание. Чон привык выполнять свою работу на «Отлично» и он считает себя лучшим из лучших, но система на задании «Ким Тэхён», почему-то, всё чаще дает сбой. Может, Чонгук что-то делает не так? Или делает так, но не прилагает должных усилий? Сейчас дело даже уже не в деньгах, Гуку они не нужны. Выполнить свою работу — дело его принципа. Тэхён — работа, а Чонгук тот, кто должен эту работу выполнить. Сложную, правда, но что поделать. В голову вбивается болезненными клиньями мысль, и Чонгук уже корит себя за то, что собирается воплотить её в реальность.

***

Тэхён скоро станет параноиком, потому что ему кажется, что Чонгук находится везде, куда ни ступнёт нога Кима. Это преувеличение, не более, но с каждым таким «случайным» стечением обстоятельств руки трясутся, а сердце грозится выпрыгнуть из груди. Ему страшно. Иногда Ким думает, что было бы неплохо обналичить все деньги, купить домик в какой-нибудь глуши и жить там, не боясь за собственную жизнь. И что ему тогда мешает? Слава. Слава, буквально, ослепила его, заставляя забыть о всём том, ради чего он хотел стать актёром. Заставляет забыть о человечности. Чонгук в глазах Тэхёна приобретает материальную форму страха. Его нужно обходить стороной, Ким это для себя решил сравнительно недавно. Либо вообще не выходить из своих четырёх стен. И он пытается, правда пытается, но Земля — круглая, а Сеул не такой уж и большой. Они обязательно встретятся, Тэхён задницей чует. Тот день вышел сравнительно неплохим, и если бы не он, появление которого как удар кувалдой по голове, то, может быть, был бы лучшим. Фотографировать людей — мания, потребность, которая проявляет себя не каждые сутки, но очень остро и противиться ей нет сил. Руки Тэхёна были созданы для этого искусства, а сам Тэ убеждён, что каждый человек на этой Земле должен быть запечатлён в этих многочисленных пикселях, чтобы не быть забытым. Ведь память не может передаваться лишь словесно, верно? Фотография — не просто картинка с чьим-то изображением, это то же самое искусство, как искусство рисования. Фотографирование можно представить и как науку, смотря под каким углом на это смотреть. Тэхён рассмотрел свою манию уже абсолютно со всех углов и ракурсов, и, если бы он не стал знаменитым актёром, то обязательно бы стал известным фотографом. Фотографировать нужно уметь, а Ким в этом поехавший гений. Щелчок фотоаппарата — время останавливает свой ход. На фотографиях всё вечно, и Тэхён иногда фантазирует, что было бы, если бы люди могли нырять в эти фотографии. Это же возвращение в прошлое, ворошение воспоминаний, и для Кима это уже перестает быть наукой, это предмет волшебства. А как красиво звучит: «Магия фотографии». И если бы не Чонгук, тот день бы был просто волшебным. — Мистер Ким, вам просили передать это. Желтый конверт без имени отправителя настораживает. На ощупь бумага приятна, такая же, из которой в детстве отец делал бумажные самолетики. Тэхён вертит его в своих руках, приближает к лицу и в нос бьёт легкий аромат парфюма. Запах не резкий, тоже приятный, и его уже хочется вскрыть, но сомнения стучат в черепной коробке, заставляя остановиться и приглушить навязчивое желание узнать. — Ничего, что представляло бы вашей жизни опасность, не обнаружено. Ким вздыхает. Отрывает клейкую ленту. Достает какой-то листок бумаги. И судорожно выдыхает. Потому что человек, что смотрит на него нарисованными глазами, это он сам, а подпись, которая гласит «Не бойся меня, я не кусаюсь», пробирает до мурашек и леденит в жилах кровь.