on the edge

День для Чонгука проходит словно в тумане. Он помнит, как, насупившись, он стрелял прямо в упор какой-то шлюховатой на вид мадам, как она перед своей смертью хотела подкупить — сначала минетом, потом деньгами -, но от смерти не откупишься. Она не понимала, и Чонгук ее в этом не винит. А вот все остальное время прошло в непонимании всего происходящего. Он знал, что наркотики имеют такое свойство, но думал, что его организм окажется сильнее. И героина в крови совсем не хватает. Чонгук закрывает глаза, запечатлевая багровое пятно, расползающееся под мертвым, еще теплым телом, а после открывает и видит на себе какую-то блядь, которая скачет на его члене и мажет губами, куда придется. В его руке бутылка с виски, Чон смотрит на нее с неким подозрением, будто за всю свою жизнь ни разу ее не видел, и в районе груди рождается желание разбить эту бутылку о голову этой распутной дряни. — Слезь, — хрипит Чонгук, но, не чувствуя должного действия, толкает девушку в плечи, — Я сказал, блять, слезь! Она обиженно поджимает губы, слезает с чужого члена и вытирает следы от спермы, стекающие по бедрам. Похоже, они весело провели время не один раз. Он отдаленно слышит копошение со стороны узкого коридора, прижимается губами к горлу бутылки и делает несколько глотков. Ему сейчас охеренно хорошо, и если он мгновение назад хотел секса, а сейчас его воротит только от мысли о нем, то он не будет делать то, чего не хочет на данный момент. — Мудак, — бросает девушка напоследок и хлопает дверью. Какая же громкая сука. Под действием наркотиков все ощущения либо обостряются, либо притупляются, и сейчас Чонгук может с готовностью уверять, что чувствует, как легкие буквально стягивает от того, как сильно они истосковали по никотину. Спасительная доза табака, когда ты под кайфом и в пьяном состоянии. Что может быть лучше? Он закуривает прямо посредине комнаты, впускает в легкие табачный дым и, выдыхая сизое облако в пока еще чистый воздух, вдруг начинает смеяться. Под кайфом все пережитые моменты вгрызаются в твой мозг внезапно, и из всех воспоминаний сознание вытягивает те, что, если и не самые важные в жизни, то точно слишком яркие, поражающие. И Чонгук вспоминает Тэхёна, который настолько наивен, что полагал, наверняка, что Гук не заметит чего-то выпирающего на уровне бедер. Оружие во имя защиты? А пневматическое или огнестрельное? Именно эти вопросы, почему-то, начинают терзать голову Чонгука, а сам он старается держать себя в руках. Его внутренние звери потихоньку скребутся о закрытые двери и просятся наружу. Он отчетливо ловит себя на мысли, что хочет кого-нибудь убить. Неважно кого, ему просто важна сама мысль о том, как он будет слышать мольбы о пощаде, как будет тешить жертву неоправданными надеждами, заранее зная для себя ответ и медленно-медленно нажимая на курок. Он хочет улыбаться широко-широко, звонко смеяться, делая вид, что «сошел с ума» у него вместо «все в порядке», и заламывать пальцы самому себе, чтобы больше ни разу в жизни не притронуться к наркотикам. Ему больно, но эта боль скорее фантомная, нежели острая; сколько времени прошло, эта боль наверняка должна была притупиться. И она притупилась, но героин в крови делает с его сознанием что-то немыслимое: заставляет рыдать, как побитую в подворотне шлюху, смеяться и размазывать собственные слезы по далекому от идеального лицу. Чонгука в такие моменты тошнит от самого себя, но когда героин перестает крыть, настоящий Гук прячется где-то глубоко под ребрами, как в клетке, а ключ зарывает в песке собственного отчаяния. Он живет, пока ему это приносит удовольствие. А смысла в жизни, кажется, не видит. Он достает свою любимую Маргариту (оружие, которому сам дал имя), касаясь дула пистолета собственными губами. Чонгук думает обо всем на свете, сжимая пальцы на рукояти до побеления костяшек, а еще понимает, что не знает, как ему дальше жить. Он не знает, как справляться с теми эмоциями, что копились в нем, разлагаясь, не знает, как забыть о картинках трупов, которые ежесекундно маячат перед глазами, не знает, как выбраться. Когда он начал заниматься этим, то понимал для себя лишь одно: он хочет убивать. А вот о последствиях в свои семнадцать что-то думать не совсем располагало настроение. Чонгук поднимается с кресла и падает на пол, отбивая себе колени. Он рычит, потому что волшебное действие героина только начало действовать, а у него впереди еще долгая ночь, и все мысли, что волчком крутились у Чона в голове, кричат так громко, что приходится закрывать уши руками. — Блять, — выплевывает Чонгук понимая, что это единственное, что он сейчас в силах сделать. Закидываться наркотой, когда твоя жизнь, буквально, каждую минуту находится под угрозой — не самая лучшая идея, но Гуку все равно. Ради чего или кого он живет, чтобы бояться собственной смерти? У него никого нет, даже старший брат, который жив на данный момент, не пытался его найти. Хотя так иногда хотелось думать, что Хосок все еще помнит о нем и в его груди теплится братская любовь. Чонгук чувствует себя жалким. Он никогда под действием наркотиков не позволял себе углубляться в собственные мысли и чувства, а сегодня, видимо, система дала сбой и что-то пошло не так. Он всхлипывает, глуша остальные звуки в прокушенном ребре ладони, вытирает непрекращающийся поток слез и ненавидит себя за то, что не может себя остановить. Его настолько ломает, что он сгибается пополам и касается горячим лбом холодного пола. Его дыхание сбитое, рваное, судорожное, ногти скребут деревянный паркет, Чонгук прикрывает свинцовые веки и впервые надеется на то, что ему не будут сниться мертвецы. А они и не будут, потому что у Чона впереди долгая бессонная ночь под дурманящим героиновым куполом.

***

Юнги отстукивает ручкой по поверхности стола какую-то только одному ему известную композицию и тянется к пачке Мальборо, но останавливает себя. Потому что курить не хочется, а чем себя занять он не знает. У него в голове дохера мыслей, и ладно бы они все были дельными, но только одна бесполезная херня занимает собой весь мыслительный процесс. В прочем, состоит она из одних вопросов, на которых ответов — ноль без палочки. Мин все-таки закуривает сигарету и пишет Сокджину, второму по профессионализму после Чонгука киллеру, чтобы тот зашёл к нему. Надо переговорить. Сокджин приходит спустя десять минут, и Юнги, признаться честно, ни капли не удивлен, даже если и знает, что тому добираться от дома до их штаба сорок минут, учитывая пробки. — Ты хотел поговорить, — не спрашивает, констатирует факт и садится на кресло напротив. — Верно, — кивает Мин, делая глубокую затяжку, и Джин перенимает у него сигарету, жадно вдыхая дозу никотина, — Это касается дела Чонгука. Ким не выказывает заинтересованности, смотрит отрешенно, но если его позвали, значит, тому есть причина. — И что же с ним не так? — С ним пока все нормально, — отвечает Мин, возвращая сигарету назад, и в пару затяжек докуривает её до фильтра, — Но это пока. Я знаю Чонгука с пятнадцати лет, и не было ни одного случая, чтобы я в нем усомнился. Он, блять, просто был рожден убивать! — восклицает Мин, явно довольный своей находкой в лице Чона, чувствуя себя гордым отцом, — Я, конечно, понимаю, что его задание слегка отличается от тех, что я ему давал раньше, но время поджимает. Юнги мнется, думая, стоит ли вообще предпринимать такие меры, но Сокджин как будто читает мысли и перекидывает ногу на ногу. — На сколько я знаю, то он занят делом Ким Тэхёна, так? — Мин кивает, откидываясь на спинку кресла, и Ким продолжает, — Кажется, его задание заключается в том, что он должен выкрасть информацию, а после устранить, так скажем, носителя этой информации, — Юнги вновь подтверждает слова кивком, пока Сокджин собирается задать вопрос, который крутится в голове на реплее на данный момент, — Если время поджимает, получается, информация слишком важна и в любой момент Ким Тэхён может её слить. Только вот что это за информация и для каких целей ты позвал сюда меня? — О, ты не представляешь, насколько она важна, — говорит Юнги, ковыряя ногтем угол стола, — но я не могу сказать, что это за информация, потому что нет гарантии безопасности. Блять, в том смысле, что мне сказали о ней только потому, что я должен знать, с чем мне иметь дело. Я скажу только одно: чтобы понять, где хранится эта информация, нужно хорошо знать Кима. Он не похож на неосторожного человека. В том-то и проблема, сука. Джин кивает на протяжение всей речи Мина, вспоминая, что на один вопрос Юнги, все-таки, не ответил. — Это дело Чонгука, а не моё. Для чего ты позвал меня, Юнги? Мин переводит взгляд на Кима и устало потирает переносицу, сцепливая пальцы в замок. — Эта информация может стоить мне жизни, Джин, ты просто не представляешь, что может произойти, если эта информация попадёт не в те руки. Да прихлопнут всех нас к чертям собачьим. Если Чонгук не успеет, если спасует или просто не справится, я хочу, чтобы ты был моей страховкой. — М-м, — мычит Сокджин, рисуя в воздухе витиеватые узоры, — Забавно. А ты не думал о всех сложностях, когда согласился на заказ, Юнги-я? Хотя о чем тут говорить, ты ведь так уверен в себе, что не видишь дальше собственного носа, — Мин медленно вскипает, но позволяет речи Джина выливаться, потому что все его слова — полная правда, — Я соглашусь подстраховать Чонгука, но при одном условии. Юнги весь подбирается, но чуть прогибается через стол и сщуривает глаза. — Слушаю.

***

[missio — everybody gets high] Тэхён просыпается в холодном поту и как никогда мечтает сдохнуть. Это просто непрерываемая карусель, он в ней кружится, кружится, его тошнит, он просит остановить аттракцион, но его не слушают и не позволяют сойти. И куда тогда деваться? За окном уже давно за полдень, вся неделя целиком в его распоряжении, потому что как бы ни был плотно забит его график, нужно отдыхать. Кто бы знал, что Тэхён наедине с самим собой и своими страхами не отдыхает, от слова, совсем. Ему порой кажется, что во сне глаза, принадлежащие его убийце, вовсе не чонгуковы. Может просто на нервной почве показалось? Возможно Ким просто себя накрутил, напридумывал многого, а сейчас терзает воспаленную голову какими-то догадками. Глаза — единственное, что видел Тэхён, и по ним что-либо со стопроцентной точностью определить невозможно. Удивительно, что Тэхён еще может что-либо определить. Он сползает с постели, направляясь в ванную, и попутно снимает майку, прилипшую к телу из-за пота. Воздух приятно холодит разгоряченное тело, на глаза попадается пистолет, покоящийся на тумбочке, Ким прикрывает веки и вдруг резко останавливается. Потому что вечером он клал его себе под подушку. Тэхён бросается к тумбочке, осматривает пистолет на наличие хоть каких-то следов, и решает не трогать до приезда копов. В нем вновь просыпается тот дикий страх, липнущий к голой коже склизской противной плёнкой, руки судорожно трясутся, а сердце подпрыгивает прямо к горлу. Ким даже не пытается успокоиться. Он точно помнит, что по привычке положил пистолет под подушку, потому что хоть так он чувствует себя в относительной безопасности, а сейчас все просто пошло под откос. Ким на негнущихся ногах проверяет окно, бросается к двери и в момент затихает, буквально слыша, как шестеренки в его голове бешено крутятся.Тот, кто нарушил его покой, может быть в квартире. Прямо сейчас. И он сто процентов не будет церемониться с Тэхёном, размениваясь на пафосные речи. Тэ медленно поворачивается, сглатывая вязкую слюну, вглядывается в пространство кухни, пытаясь найти какой-то след чужого присутствия, и, словно оттягивая неминуемое, мелкими шажками преодолевает расстояние. Сжимает пальцы на рукояти еще сильнее, потому что, если вдруг там и правда кто-то есть, то нельзя, ни в коем случае нельзя выпускать из рук. Тэхён поджимает губы, пытаясь унять нервную дрожь в коленках, боится лишний раз моргнуть, и, мысленно посчитав до трех, буквально влетает на кухню. Последнее, что видит Ким перед безграничной мглой, дуло пистолета. — Нет! — кричит Ким, его грудная клетка нервно вздымается и опускается, горло дерёт так, как если бы он кричал несколько часов подряд, а щеки мокрые от слёз. Тэхён утирает влажные дорожки ладонями, всхлипывает и позволяет себе обхватить руками колени. — Сука, это всего лишь сон, — шипит Ким, чувствуя, что зуб на зуб не попадает. Сон во сне, как матрешка в матрешке. Чем дальше ты их разбираешь, тем меньше остается в них вакуума. И Тэхён чувствует, как его вакуум действительно исчезает, и что совсем скоро у него заберут последний остаток кислорода. — Блять, когда это всё прекратится? — спрашивает он скорее у себя, и отвечает сам же: когда он сдохнет.

***

У Чонгука начинается отходняк ближе к полудню. Он находит в себе силы соскрести себя с пола, осматривает комнату так, будто впервые её видит и протирает ладонью лицо. Когда ты под героином — жутко и классно одновременно. Настолько, что хочется либо вскрыться, либо вдохнуть еще одну дорожку, и другого варианта нет. Вдохнуть полной грудью не получается, как и выдохнуть, воздух становится слишком тяжелым и липким, от которого кожа покрывается неприятными мурашками и пробирает дрожь. Чонгук много ощущает, много чувствует, но не знает, что с этим делать. Может, ненавидеть себя за собственные слабости, коих вагон и маленькая тележка? Или пытаться избавиться от них, что не очень-то и просто? Гук выбирает из двух зол третью, самую простую, а то есть смиряется. Чонгук проверяет телефон на наличие сообщений от Юнги, но тот ничего не писал, и вдруг становится как-то не по себе. Он не просил приехать в штаб, не давал новых заказов, он просто молчит, и это настораживает. Чон откладывает телефон и решает прогуляться. На улице пасмурно и крапает мелкий дождь. Так происходит практически всегда, когда Гук выходит погулять, но он, в принципе, не против. Лишь бы эта же погода не пробралась в его сердце. Под ногами хлюпает грязь, в одном наушнике на полную громкость играет «Everybody gets high», а из подворотни слышится чье-то протяжное «помогите» и звуки ударов. Чонгук лишь вставляет второй наушник в ухо и проходит мимо без привычной улыбки на губах. Потому что в этом мире тебе никто не поможет.