on the edge

Тэхён ненавидит давать надежды. А еще больше он ненавидит их отнимать. Кислород поступает в лёгкие запоздало, потому что Ким специально задерживает дыхание. К его губам прикасаются. Снова и снова. То жадно, то нежно, то с трепетом, то с нуждой, то грубо, то лениво. Череда поцелуев сменяется тихими стонами у самого уха, а Тэхён думает только о том, когда же эта сумасбродная карусель, наконец, остановится. Закрывает глаза он тоже нехотя, что лишь говорит о том, как же ему, черт возьми, противно находиться прямо здесь и сейчас. А миллионы бы хотели оказаться на его месте. — Тэхён-а, — стонет женский голос, вызывая мурашки по чужой спине. Ким кончает густыми толчками спермы в презерватив, выходит из обмякшего после оргазма тела и выкидывает использованый презерватив в урну возле двери. — Не время разлеживаться, Сонмин, нас сейчас будут искать, — шепчет Тэхён сбивчиво, пытаясь прийти в себя, и как настоящий джентельмен подает руку, чтобы девушка могла встать. А как независимая женщина Сонмин принимать руку отказывается и встает сама. — Да ну? Бедный Тэхён-оппа, о котором опять будут писать в жёлтой прессе насчёт того, что у него новая интрижка. И с кем же? Страшно подумать: с членом из стаффа! — девушка заметно переигрывает и хватается за сердце, прикрывая ладонью рот. — Расслабься, Тэхён, после тех фотографий с каким-то там парнем жёлтой прессе поебать на остальных твоих пассий, — Сонмин лениво улыбается, но после последнего сказанного слова в её глазах отпечатывается грусть, от которой у Тэхёна невольно сжимается сердце. — Так что, я полагаю, сейчас мы можем выйти вдвоём. Сонмин — девушка умная и самая обворожительная из всех, что когда-либо встречал Тэхён. А на его опыте, кстати говоря, очень много девушек, так что если Тэ Сонмин таковой считает, то она лучшая. Но, какая жалость, даже это не помогло завоевать ей сердце Кима, и она это знает. Она понимает, но ничего поделать не может, потому что собственное сердце отдала Тэхёну в первый же день их знакомства. — Господи, Сонмин, когда ты перестанешь быть такой вредной? — вопрошает Тэ и позволяет девушке самой расправиться с его нижним бельём и джинсами. Возможно, многие подумают, что это — нормально, но для Тэхёна же на деле проявление чрезмерной заботы, и это не есть хорошо. — Хм, дай-ка подумать, — Сонмин касается пальцем пухлых и розоватых от поцелуев губ, застегивает ремень и растягивает слово, из-за которого Киму приходится закатить глаза: — Никогда. Тэхён другого ответа не ожидал. Он знает, что это лишь её своеобразный защитный механизм, который она использует в моменты большей опасности, и факт того, что эту опасность в основном представляет именно он, больно сжимает сердце. Он мог бы просто проигнорировать то, с каким обожанием и лаской Сонмин смотрит на Тэ, мог бы проигнорировать то, как скованно и осторожно она его касается, но не может. Ему просто хочется, чтобы она была счастлива, потому что она этого заслуживает. А о каком счастье может идти речь, если она любит Кима? Губы Тэхёна прижимаются к губам девушки, и та рвано выдыхает. Надежда порхает в её животе светлячками, но она заставляет их погаснуть, потому что это Тэхён, и ни о какой надежде и речи быть не может. Тэ нежно гладит Сонмин по спине и шепчет что-то о том, что их реально, возможно, прямо сейчас ищут. Девушка коротко смеется и закатывает глаза. — Да, конечно. Шагай, донжуан, — и надевает маску, которую в ближайшее время не стянет даже Тэхён. Но сначала она приглаживает его волосы и подправляет ненавязчивый макияж. То, как аккуратно она делает мазки пудры кисточкой, о многом говорит. Например, с каким трепетом она любит свою работу, и с какой любовью она эту работу делает. Возможно, больше любви добавилось, когда в работу начало входить созерцание любимого лица. Они выходят из гримёрки немного потрёпанными, но в целом более-менее нормальными. Их практически сразу встречает другой визажист, направляя на съемочную площадку, и оба смиренно шагают за ним, не пытаясь даже завести разговор. — Тэхён, — визажист не выдерживает, когда Сонмин их покидает, и разворачивается, смотря в глаза так пристально, насколько позволяет ситуация. — заканчивай с интрижками на работе, это плохо скажется как на тебе, так и на всех нас. Ким закатывает глаза и нервно передергивает плечом. — Хён, извини, но это моё дело, вас это никак не касается. Вот реально, никаким боком. Возможно, если о моих интрижках и будут писать местные газетёнки и вы там будете как-то упомянуты, то только, ну, например, в лице названия сериала или компании, снимающей этот сериал. Визажист хмыкает и неодобрительно качает головой. Но что он может сделать? Может ли пойти против слов Тэхёна? Его жизнь — его правила, всё верно. В его глазах Тэ пытается быть умным и продуманным парнем, но на деле же остается тем самым потеряшкой, что никак не может найти себя и место в жизни. Мечется из одного угла к другому, пытаясь понять, где ему лучше, но всё почему-то не определяется. Парень насквозь его видит и лицо расплывается в лёгкой непринужденной улыбке. — Да-да, Тэхён, всё верно, как и всегда. Тогда впредь просто будь осторожнее, ладно? Ким нехотя кивает и отворачивается, решая просто промолчать. В голове усиленно крутятся шестерёнки, отвечающие за мыслительный процесс, потому что хён никогда не соглашался с его словами так быстро, и тогда Тэхён понимает: он сдался. Все его близкие рано или поздно стадаются, смиряются, потому что Тэ никогда не изменится, утопая в собственном чувстве ничтожности и в его принятии. Ким принял то, что является ничтожеством и что это стало его составляющей, без которой он не будет собой. Но что делать, если это самое чувство его пожирает изнутри и заставляет сгорать, подобно спичке? Тэхён не хочет догореть и превратиться в пепел. — Джей! — окликает Тэ так же развернувшегося парня, и тот поворачивает голову, изогнув бровь в немом вопросе. — Прости меня. Я не хотел бы, чтобы ты разочаровывался во мне, но это единственное, что ты испытываешь в последнее время. Блять, я… — он, все-таки, делает шаг навстречу и проводит ладонью по лицу. Ему отчаянно хочется разрыдаться, и желательно прямо сейчас. — Просто прости меня, пожалуйста, ты мне чуть ли не старшим братом стал, и мне пиздецки стыдно за то, как я себя веду. Джей понимает, что Тэхён говорит не только о Сонмин. О том, что он постоянно отклоняет его же вызовы, игнорирует сообщения и чаще избегает в реальной жизни. Боже, парень не знает, что произошло с тем Тэ, которого он когда-то взял под свое крыло, познакомил с его первыми коллегами по съемочной площадке и дальше сам увязался за ним, подобно ответственному хозяину за неугомонным питомцем. Нет, это, конечно же, нелепая формулировка, но Джей чувствует себя именно так и никак больше. — Хей, Тэхён-а, — проговаривает он и коротко хихикает, видя скопившиеся в уголках глаз слёзы. Это так мило, что его донсэн расчувствовался перед ним, хотя проявление эмоций перед людьми Тэхён не приемлет от слова «совсем». — Ты же знаешь, что я всегда тебя прощу, да? Что бы не произошло, понял? И просто пообещай мне больше не игнорировать меня, я просто беспокоюсь и хочу помочь, — Ким отрывисто кивает и резко обнимает, выбивая из груди старшего тихое оханье. — Между прочим, ты мне тоже чуть ли не младшим братом стал. Родного, конечно, никто не заменит, но… — какие-то непрошенные мысли всплывают в голове, Тэхён видит, как хён улыбается, и не может не улыбнуться в ответ. Сейчас он не хочет думать ни о своей семье, ни о семье Джея, поэтому он просто проглатывает тот ком, который мешал ему нормально дышать, и думает, что обязательно позволит хёну ему помочь. Для общего же блага.

***

Если кто-то думает, что Тэхёна можно назвать везунчиком и любимцем Фортуны, то этот «кто-то» глубоко ошибается. Ким поднимается на шестой, въевшийся в подкорку памяти, и застывает на лестнице, всего в нескольких ступенях от бетонного пола на нужном ему этаже. Под его дверью лежит что-то, что имеет характерный запах крови, но Тэ не собирается принюхиваться или же приглядываться, потому что слёзы застилают глаза, а из глотки рвётся наружу истошный крик. Он падает на колени, прижимая некогда бывший мягким и теплым комочек счастья, и плачет. Безостановочно, импульсивно прижимая Ёнтана еще ближе к себе. Крохотное тельце еле теплое, и Тэхён бы, возможно, в другом случае сразу бы позвонил в больницу или ветеренарную клинику, но у него сейчас в перспективе согреть и дать понять своему комочку счастья, что он теперь в безопасности. В идеале в безопасности он будет лишь в больнице. Кровь на мягкой шёрстке кажется чем-то диким, напоминая Тэхёну о том, насколько этот мир бывает, блять, жесток. Ким не понимает, что происходит, его колотит, как если бы он потерял кого-то из своей семьи, но на самом деле Ёнтан — единственный, кто готов сутки напролёт жить с Тэхёном, при этом преданно любить и вверять свою жизнь в его надежные руки. Они были надежными… Когда-то. Тэ мигом приходит в себя, слыша тихое поскуливание, успокаивающе поглаживает по спинке и хлопает себя по бокам, чувствуя телефон в кармане куртки. Он достает смартфон окровавленными пальцами и еле как набирает номер скорой. Ответа приходится ждать не долго (после второго гудка берут трубку) и Тэхён тараторит заученный адрес, глотая солёно-горькие на вкус слёзы. Они обжигают, катясь по щекам, заставляют заламывать брови в попытке их сдержать, а теперь еще вынуждают голос дрожать, срываясь на скачущие интонации. Взгляд лихорадочно рыщет по крохотному тельцу на руках, по коврику для ног, на котором остались следы засохшей крови, и что-то белое, выделяющееся на фоне мрачности и трагичности ситуации. Тэхён понимает, что это — клочок бумаги, вытаскивает его, спешно разворачивает, но не решается прочесть. Ему хочется узнать правду, но сойти с ума от нее — отнюдь. — Блять, — шипит Ким, пробегаясь по единственной строчке глазами, и всё на мгновение замирает. Тэхён уже не чувствует себя живым, не чувствует себя в своем теле, не чувствует, что может пошевелить и пальцем на руке. Он смотрит на происходящее со стороны, как если бы был просто очевидцем или телезрителем, и запечатлевает в памяти фотографией. Вспышка — вот он прижимает Ёнтана к себе. Вспышка — его подвигают и пытаются забрать из рук единственное, что поддерживало в нем желание жить. Вспышка — Тэхён едет в машине скорой и беспорядочно лепечет, что заплатит сколько угодно за причиненные неудобства. И этих вспышек еще бесконечное множество, из которых Ким затем попытается склеить киноленту, чтобы собрать воспоминания воедино. А слова «следующим будешь ты, ублюдок» всё никак не выходят из головы.

***

Чонгук листает ленту новостей, и как только взгляд цепляет знакомые имя и фамилию, заставляет большой палец перестать свое плавное движение вверх.

Актёр Ким Тэхён был замечен в больнице «Severance Hospital». Как говорят очевидцы, он не выглядел ранено или как человек, нуждающийся в экстренной помощи, но его питомец, любимчик Тэхёна и самих фанатов, был в крови и еле дышал. Ким выглядел так, словно это не его питомцу нужна помощь, а ему самому. О состоянии шпица ничего не известно, и хоть этот случай не подразумевает оказания первой помощи раненному животному в стенах больницы, но…

Дальше Чонгук читать не стал. Он хмурит брови, жуя нижнюю губу, и прикрывает глаза. Если честно, вся эта неразбериха его крайне напрягает и заставляет руки нервно трястись. Это не похоже на почерк Юнги, но разве на войне не все средства хороши? Влиять на жертв через их близких Мин не чествует, но сказанное ранее определенно подходит ему. Тэхёну больно, это, блять, понятно, и Чонгуку должен доставлять удовольствие этот факт, но почему-то сейчас совсем нет желания радоваться. Да, Чон киллер, да, убивает людей, но у него что-то типа кодекса не трогать детей и животных. Какой бы образ жизни Гук не практиковал, но даже у самых отбитых людей есть кодекс, по которому они живут, и это является чем-то вроде того. Чонгук бесится от одного лишь предположения, что Юнги мог так низко пасть, и в груди растекается гнев, подобно раскалённой лаве. Он расплавляет внутренности, заставляя желать того же, что сделали с тем несчастным животным. Чон не защитник животных, но он никогда бы так не поступил с кем-то, кто не заслуживает такой жестокой расправы. Возможно ли тогда назвать Чонгука современным борцом за справедливость? На вряд ли. Гук уже не задумывается над тем, что делает, когда накидывает пальто на плечи и шарф на шею, звонит Мину и отсчитывает гудки, как секунды перед чем-то неминуемым. Его колотит от необъяснимой агрессии и желания узнать правду, а ноги уже несут вниз по лестнице. — Да? — отзывается хриплый голос по ту сторону провода, и Чонгук со свистом втягивает воздух через нос. — Это ты сделал? С собакой Тэхёна? Это ты? Он бы хотел сделать свой голос чуть спокойнее, но раздражение все-таки проскальзывает, что не ускользает от слуха Мина. — Малой, смени-ка тон для начала. Что, растрогала сцена? — Чон сжимает в руках аппарат, а сердце почему-то заходится в бешеном ритме. — Успокойся, это не я. Думаешь, я бы опустился так низко, что стал бы подкарауливать его псину, чтобы потом выбить из Кима слёзы? Не в моих интересах. Если это всё, то я могу идти? Конечно, Юнги не дождался ответа и сбросил вызов. Разрешение ему было не нужно. Чонгук тяжело вздыхает, пихает телефон в карман джинс и думает, зачем же он выбежал на улицу, да и тем более в тоненьком пальто, когда на улице всего тринадцать градусов по Цельсию? Он решает забить на это, открывает машину и прыгает в салон, сразу же впиваясь пальцами в руль. С каждой непрошенной мыслью костяшки на пальцах белеют всё больше, а Чон всё не может нажать на педаль газа. Как же это подло, какими же тварями могут быть люди. И всё ради чего? Чтобы как-то самоутвердиться? Чтобы показать, на что они могут быть способны? Если это так, то они не понимают, как глубоко себя закапывают каждым таким поступком. Тэхён. Чонгук начинает задумываться над тем, за что на его долю выпадает столько несчастий, всё больше. Тэхён в глазах Гука никто иной, как такой же потерявшийся человек, как и он сам. Возможно, многие могут подумать, что Тэ уже давно нашёл свое место в мире, но это не так. Если он уже нашёл, то точно не в киноиндустрии. Тогда бы, наверное, он не перешёл кому-то влиятельному дорогу, да? Чон хмыкает себе под нос, снимает авто с ручника и вжимает педаль газа в пол. Ким такой же потерявшийся, как и он сам, просто сам еще не понимает этого, а Чонгук лишь человек, который поможет ему определиться. И пустит пулю в лоб. Тэхён раскроет для него душу, а Чон будет тем человеком, кто туда плюнет. Кто растопчет все надежды, кто разрушит его веру в то хорошее, что еще не прекратило свое существование. В любовь, наверное? Чонгуку тошно от самого себя. В который раз его воротит от того, насколько эта тема заела у него в голове подобно пыльной виниловой пластинке. Почему, блять, она заела на моменте «Предатель»? Почему? Гук достает сигарету из полупустой пачки, чиркает зажигалкой и подкуривает. И понимает, что, возможно, сигареты успокаивают нервы, но мысли, крутящиеся в голове — отнюдь. — Что за херню я творю? — спрашивает Чонгук у самого себя и смеется, с силой дергая волосы у корней. Он точно сошёл с ума. Рихнулся. И он не понимает, зачем едет туда. Вновь просыпается желание убивать. Урчит, растекается по венам, закрадывается в лёгкие вместе с никотином, заполняет разум. Чонгук хочет забыться и еще больше пустить пулю в лоб, но теперь самому себе. А еще хочет забыть чужие глаза: антрацитовые с медовым отливом вокруг черных зрачков, которые смотрят прямо в душу. И даже не важно, что у Чона она гнилая, потому что важно лишь то, что она есть. Темная, гнилая, но есть. Образ Тэхёна предстает в сознании, чужая улыбка отпечатывается легкой тенью на сердце, и Чонгук дергает уголками губ. Гук улыбается, материт всех и вся, и прибавляет скорость, потому что… — Сегодня ты точно не убежишь от меня. Я, блять, должен справиться, и ты никак этого не изменишь! … черти в его голове подталкивают расправиться с начатым побыстрее. И улыбка Тэхёна ничего не изменит.

***

Гудки кажутся отсрочкой и дают время обдумать всё хорошенько. Но в том-то и дело, что времени уже нет, и расбрасываться им показалось бы чем-то немыслимым. — Да? — слышится в динамике голос, за последнее время ставший слишком уж измученным. — Можешь начинать. Сокджин понимает с полуслова, Юнги обрывает разговор, не дожидаясь ответа. Всё пошло не так, как он планировал, и он надеется, что еще в силах всё изменить, пока это не превратилось в катастрофу.