on the edge

Алкоголь — штука классная, а в немеренном количестве — просто охуенная. Так же выступает в роли стирателя памяти и пластыря на душу, когда уж очень паршиво, а боль заглушить хочется прямо сейчас. Да, Тэхён знает, что пластырь этот временный, но главное для него на данный момент забыть о глубине этой раны и позволить себе думать, что её можно просто залепить, и швы накладывать необязательно. — Джей, мне вот интересно: почему ты не любишь, когда тебя называют реальным именем? Тэхён, что до этого и не курил вовсе, сейчас стоит у входа в клуб и скуривает уже третью по счёту сигарету. Джей вообще как бы не жадный, но Ким даже курит не в затяг, а потому просто переводит табак на ветер. Парень не выдерживает и забирает пачку из рук. — Просто не нравится. Имя бесячее, вот и всё. За этим «вот и всё» Тэхён слышит «это не просто», и в кое-то веке решает не расспрашивать дальше. Возможно, когда-нибудь позже, но точно не сейчас. Язык, даже если бы очень сильно постарался, не смог бы сформулировать длинное и внятное предложение, поэтому Тэ и не пытается. В нем преобладает желание просто подлить в желудок еще обжигающего напитка и отключить собственный рассудок, чтобы делать какие-нибудь необдуманные вещи, за которые потом обязательно будет очень стыдно. Потом, не сейчас, и это главное. На данный момент Тэхён стоит, облокачиваясь о кирпичную стену, наблюдает за клубами дыма, выдыхаемые Джеем, и ловит себя на мысли, что парни, вообще-то, знают лучше, что им надо. В том смысле, что парни знают, что нравится парням, и это круто. И как лучше целовать, и как себя лучше вести, и что лучше подарить и далее по списку. Ким, возможно, хотел бы попробовать когда-нибудь с парнем, но одного опыта ему уже хватило, вышло немного плачевно для обеих сторон. Да и не в его положении сейчас задумываться над этой любовной херней; и без того много проблем на плечах. — Ладно, Тэ, я сейчас зайду за курткой… — Джей ловит на себе непонимающий и немного неодобряющий взгляд Тэхёна, и продолжает чуть тверже, чтобы смысл слов дошел до пьяного друга. — И мы продолжим нашу попойку уже на квартире. О-кей? Тэ медленно кивает чуть ли не мурлыча, и провожает взглядом скрывающуюся в проходе фигуру друга, медленно растворяющуюся в темноте душного клуба. Ким прикрывает глаза и напрягает все органы чувств, пытаясь слиться с окружающей его обстановкой, с этим дымом, с толпой, вообще со всем. Ему просто нравится быть таким же, как и все, без всяких привелегий и ненужных чужих глаз, которые потом обязательно передадут то, что видели, нескольким сотням тысяч людей. Нравится быть обыкновенным человеком, только вот жаль, что таких моментов выдается очень мало. Тэхён открывает глаза и его взгляд сразу упирается в мужчину, что где-то вдалеке бредет скрытно и осторожно, как будто бы специально пытаясь от кого-то спрятаться. На самом деле такая скрытность всегда настораживает. Ким, по мере своих возможностей, вглядывается в эту неприметную фигуру, замечая то, насколько его плечи широки и, возможно, походка мужчины не кажется такой уж и не знакомой, какой являлась поначалу. Тэ не сразу понимает, что делает, когда в его мозгу что-то щелкает и он выкрикивает «Чонгук!» на всю улицу, но это, правда, того стоило. «Не попробуешь — не узнаешь», как говорится. И он рискует, потому что, на самом деле, широкие плечи и знакомая походка — не самое отличное основание полагать, что этот мужчина — Чонгук, но…он поворачивается. Значит, Тэхён оказался прав? Тэ машет рукой, улыбаясь во все тридцать два, и думает, что насрать сейчас на всех, и даже не важно, что причины его улыбки вообще нет. Точнее, она есть, но слишком уж слабенькая и не убедительная. Чон, скорее всего, не до конца понимает, что Тэхён зовёт сейчас именно его, и что смотрит, кстати говоря, тоже именно на него, но все равно идёт и пытается не смотреть перед собой. Это всё смахивает на самый бредовый, наркоманский, затянувшийся сон. Чтобы Ким, и не пытался отталкивать? Нужно сильно постараться, чтобы воображение вырисовало в реальности такую картинку. — Э-э… Привет? — Чонгук никогда не был тем, кто будет стесняться при удобном случае или не иметь слов для того, чтобы начать беседу, но с Тэхёном почему-то всё увеличивает уровень сложности в разы и имеет тенденцию рушиться еще до кардинальных шагов навстречу. С Тэхёном всё очень сложно и интересно одновременно, с ним всё цепляет и разжигает внутри такой огонь, который способен либо выжечь душу до тла, либо поджечь фетиль под названием «страсть». Только этот фетиль немного своеобразный, и вместо того, чтобы дать возможность сгореть, он взрывает фейерверки, окрашивая небо красками. И хоть это временно, но так ярко… Чонгук чувствует эти взрывы у себя под кожей, как они разносятся по венам со скоростью света, и не может сказать точно, когда эти эмоции взяли над его разумом верх. Не может, не хочет, не позволит, какая к черту разница? Былое равнодушие уже не вернёшь, назад дороги нет, и Чон это понимает. Понимает и горит в этом неизвестном чувстве, позволяя собственным желаниям вырваться наружу. Тэхён вздергивает бровь и растягивает губы в пьяной ухмылке, откидывая голову назад. Его волосы взлохмачены, шея украшена бархатным чёрным чокером с сапфиром посредине, рубашка расстегнута на три верхних пуговицы и заправлена в черные джинсы с завышеной талией. Этот образ внезапно подчеркивает и фигуру, и лицо, и ауру, давая Гуку понять, насколько совершенными существами могут быть люди. А еще и талия Тэхёна настолько узкая, что притягивает взгляд и заставляет желать впиться в неё пальцами, оставить синяки и следы от невидимых поцелуев. Невидимых, но слишком глубоких и чувственных, чтобы просто их не заметить. — Привет, Чонгукки, — отвечает Тэ, стоит Чону сделать еще один шаг вперед. Их разделяет всего один метр, и он слишком громко кричит о том, как его необходимо сократить. Гук вытягивает из кармана пальто пачку ментоловых, чиркает зажигалкой и в темноте ночной суеты вспыхивает оранжевый огонёк. Ким втягивает запах дыма всеми лёгкими и пропускает через каждую клетку собственного организма. Почему он раньше не понимал, как классно, все-таки, курить? — Не одолжишь сигарету? Чонгук на такую странную подачу просьбы коротко смеется и смотрит как-то даже мягко, снисходительно. Понимает, что Тэхён еще совсем зелёный, и в идеале бы ему вообще не начинать курить, но разве можно вправить кому-то мозги, если самому этот мозгоправ нужен? Да и курение, на самом деле, малая из проблем, с чем сталкивались Тэхён и Чонгук. Чон лишь надеется, что проблемы Кима не переплюнули его собственные, иначе у актёришки действительно плохи дела. — Первый раз стреляешь, что ли? — Разговаривай по-человечески, пожалуйста, я тебя даже пьяный не до конца понимаю. Чон хмыкает, затягивается и в следующую секунду понимает, какое же сильное на него оказывает влияние Тэхён. Его присутствие, его близость, всё его существо действительно опьяняет, и стоит лишь проявить слабость, неосмотрительность, как дело пойдёт на самотёк и всё, пиши «Пропало». Опьянеешь и глазом не моргнешь. И Чонгук всё чаще замечает, что пьянеет не от алкоголя, а от вседозволенности и… нет, не Тэхёна, а страсти, что он невольно разжигает. Тупое желание, ничего более. Перед глазами бежит красная строка, что вообще-то Тэхён у него попросил сигарету, потому что Чонгук слишком сильно завис в собственных мыслях, и в голове загорается идея. Навязчивая, которую он просто не может проигнорировать. Чон делает еще один шаг, чем, собственно, сокращает между ними расстояние, минимизируя до нескольких сантиметров, и притворно морщится, улавливая чужое пьяное дыхание, отголосками напоминающее виски. — И кто это у нас перебрал? — и делает затяжку. Тэхён судорожно вздыхает и перехватывает чужое запястье, впиваясь в него так крепко, насколько ему позволяют собственные силы, чтобы притянуть к себе и самому затянуться дозой никотина. На этот раз действительно в затяг и даже не закашлявшись. — А кто это у нас лезет не в свои дела? — корчит лицо Тэ, а затем его взгляд меняется так резко, что заставляет поперхнуться собственным самообладанием. Кончик языка проходится по пухлым губам, насыщенно розовым от тинта, и скрывается за ехидной усмешкой, пущеной Чонгуку прямо в лицо вместе со струей табачного дыма. Чон гулко сглатывает, завороженно наблюдая за тем, как Тэхён, как чертов Тэхён забирается во все его потаеные уголки сознания своим пронзительным взглядом, и заторможенно осознает, что у него прилично так встал. — Хочешь курить, да? — Чонгук все еще может выдавить из себя усмешку, видит, как Ким медленно кивает, и делает очередную, но уже более глубокую затяжку. — Открой свой ротик, детка. Тэхён послушно размыкает губы, не задумываясь, собственно, почему он это делает, а когда Чон оказывается непозволительно, опасно, критически близко, даже не вздрагивает. Его ведёт от того, насколько бесстрашным и тупым одновременно его может сделать алкоголь, а Чонгук этим нагло пользуется. Всего несколько мгновений он смотрит в тэхёновы омуты глаз, наверное, безуспешно пытаясь там утонуть, а потом выдыхает дым прямо в рот Тэхёна, заставляя принять его всё до последнего. Он вдыхает дым в лёгкие, и даже когда их странный способ курения подошёл к своему концу, они не собираются отодвигаться друг от друга. Странное влечение, похоже, лишь усилилось, намагнитило сердца, души и связало их крепкой нитью, оборвав которую каждый грозится улететь в пропасть. Тэ резко хватает Чонгука за волосы и притягивает к себе, опаляя горячим, пьяным дыханием нежную кожу. Он смотрит в глаза напротив, знает, что проебался так сильно, что теперь ему не выкарабкаться из этого болота, даже если ему подадут руку. Он не выберется, а во всём виноват ебаный Чон Чонгук. Тот, к слову, только собирается притянуть Тэхёна за талию, как слышит разгоряченное «Больше не дразни меня», и чувствует каждой клеточкой, как тепло чужого тела отдаляется. Тэ уходит, не сказав ничего напоследок, и это не так грубо как-то, что он уходит, оставив Чонгука одного. Он остается один, и не важно, что возле него десятки молодых людей, потому что сейчас ему невыносимо хочется близости, и близости не с кем попало, а с блядским Ким Тэхёном, от мысли о котором теперь просто так не избавишься. Его из головы даже вытравить не получится, а более эффективных методов не придумали даже ученые. От блядского актеришки просто нет спасения. Чон ерошит волосы, смотрит на сигарету, к фильтру которой недавно прикасались губы Тэхёна, и выбрасывает её в урну. Ему жутко думать о том, о чём вообще не должен был даже под угрозой расстрела, но Ким… Про себя Чонгук называет его чумой, потому что, как это не прискорбно признавать, Тэ в силах поставить его на колени и размазать по земле. Такая чума косит миллионы людей, и вряд ли кто-то будет спорить, что у Тэхёна нет таких полномочий. Он не убивает физически, но убивает морально, стоит тебе оказаться в зоне поражения. Нервный смешок сам срывается с губ, блики луны сияют в чонгуковых глазах и наполняют чем-то, чему названия Чонгук придумать не может. Его сердце щемило от непритворной жалости, когда он успокаивающе гладил Тэхёна по хрупкой спине еще несколько дней назад, его чувство гордости непоколебимо страдало, когда Тэ пристыжал его и поддевал в сообщениях, его губы расплывались в мягкой улыбке, стоило Тэхёну улыбнуться самому, а рассудок постепенно уступал место сердцу. Сердцу, которое не привыкло к ласке, заботе и любви, покрывшемуся жесткой коркой, больше походящей на броню, но внутри которого всё еще теплится память о семье, что дарила все эти чувства. Из семьи остался один лишь Хосок, но его Чонгук не собирается возвращать в свою жизнь. Будет лучше, если Хосок о нем вообще забудет. Тем самым обезопасит и себя, и Гука. — Господи, Тэхён… — шепчет Чонгук, опуская взгляд на носки натертых до блеска ботинок, и чувствует холод, который не облизывает кожу, а забирается намного глубже. Ему холодно морально, так, как не было за всю эту жалкую жизнь. И чувство презрения к самому себе наполняет до краев, потому что такие, как Чон, не имеют права на чувства. Потому что, избрав путь убийцы, нельзя просто взять и включить эмоции. Потому что, блять, человечность в этом деле — самый сильный барьер, который необходимо преодолеть в самом начале, иначе потом вас будет ожидать такой результат, что внезапно настиг Чонгука, не готового к резкому его принятию. Чонгук чувствует, переживает, и его мир медленно покрывается трещинами, потому что он сам не знает, как назвать то, что Тэхён в его жизнь привнёс. И это незнание пугает больше всего.

***

— Какого хуя ты так долго? — покачиваясь, но все равно стоя на ногах, спрашивает Тэхён и чувствует, как от неоправданной, но явной злобы у него покалывает кончики пальцев. Ему прямо сейчас хочется либо вцепиться в шею Джея, либо в плечи Чонгука, но он предпочтет первый вариант. — А? — переспашивает Джей, который, скорее всего, не услышал вопроса Кима из-за громкой клубной музыки, и хватает куртку с вешалки, заодно забирая и тэхёнов тренчкот. — Что ты сказал? Они выходят из душного помещения, и Тэхён оглядывается, ища в десятках лиц одно единственное. И не знает, испытывает он облегчение или разочарование, когда не находит. — Я сказал, что ты самый хуевый друг, который, бросив меня одного и пиздецки пьяного, ушел в клуб на чертовых… — Ким мнется, заламывает брови, пытаясь что-то настойчиво вспомнить, и бьет друга в плечо. -…двадцать минут. Меня бы успели несколько раз изнасиловать, похитить и убить за это время, ты в курсе? Джей вмиг перестает смеяться и хмурит брови. — Не говори так, это не смешно. Я просто, знаешь ли, тоже не слишком трезвый, чтобы без проблем добраться до вешалки и найти в ораве курток наши с тобой. — Вешалка прямо на входе, если что, — подмечает Тэхён и цепляется за руку друга, чтобы более-менее ровно держаться на ногах. — Ох, ладно, — Джей шагает неторопливо, но как-то напряженно. Его плечи и руки будто натянутые струны, и Тэ очень хочется спросить, о чем он думает, но тот опережает, стоит им сесть на заднее сидение такси. — Тэхён, ты ведь знаешь, что играешь с огнём? Ким жуёт губу, удобно устраивается на автомобильном кресле и говорит водителю один адрес. Решает, что хотя бы одну ночь, проснувшись в холодном поту, он не будет чувствовать себя одиноким. — Знаю, Джей, я знаю, но я не могу жить в постоянном страхе. Я всё делаю через себя, я выхожу на улицу, озираясь по сторонам, я нахожусь дома, прислушиваясь к каждому шороху. Я так больше не могу, хён, — его голос не дрожит, но в нем сквозит безграничная усталость, от которой у Джея пробегают мурашки по спине. — Пожалуйста, если произойдёт то, чего я так отчаянно избегаю… По радио передают новости об убийстве какого-то контрабандиста, но никто особо не вслушивается. Водитель лишь незаметно убавляет громкость и останавливается на красный свет светофора. — Всё будет хорошо… Все обойдется, Тэхён, а если нет… Я передам эти чертовы документы Интерполу и отомщу этой мрази. Слышать такие слова от Джея для Тэ в новинку, но он подавляет в себе смешок, потому что ситуация не располагает к смеху. Тут только, разве что, плакать. Когда машина паркуется у двора Тэхёна, оба решают оставить разговор на завтрашний день, но водитель, что не обмолвился ни с кем и словом, напряженно вжимает голову в плечи и даже не напоминает двум пьяницам о деньгах. Он отвозил их домой не за этим. Чонгук вновь закуривает, судорожно выдыхает и смотрит в окно машины; свет неоновых вывесок и фонарей не мозолит глаза, а приятно успокаивает. Все-таки, не зря Чону нравится городская суета. И он бы, возможно, позволил себе в блаженстве и умиротворении прикрыть глаза, но один немаловажный вопрос, вьющийся возле него назойливой мухой, не позволяет. Что же это за мразь и такие важные документы, которые они собираются передать Интерполу? — Во что же ты вляпался, Тэхён? Этот вопрос, как и тысячи других, относящиеся к Тэхёну, так и остаются без ответа.