on the edge

Телефон выскальзывает из рук, дрожащие пальцы никак не попадают по нужному номеру в книге контактов, и Тэхён со злобой стискивает зубы, пряча его в кармане куртки. Нервы с каждым днем ни к черту и не помогает ни одно успокоительное. Из палаты выходит доктор, поправляет очки на переносице и отвлекается от кипы бумаг в руках, переводя взгляд на Кима, сидящего на одном из кресел посещений. — Можете войти, Тэхён-ши. Вы же помните условие каждого вашего посещения? Тэхён закатывает глаза, но кивает, утомленный этими правилами. — Держаться на расстоянии пяти метров, помню. — От этого зависит ваша жизнь, Тэхён-ши, я лишь просто напоминаю вам о том, что следует помнить всегда, находясь с ней в одной палате, — и потом говорит так тихо, словно его могут услышать те, кому действительно не стоит об этом знать. — Эта женщина хитра и изворотлива, как уж. Вам стоит быть осторожнее, со временем она становится только хуже. Вчера она симулировала приступ бешенства и перекусила охраннику сонную артерию. Кое-как удалось спасти. — Мне еще вчера сообщили об этом. Знаю, — и Тэхён уже давно смирился с тем, что разговор идет о его собственной матери. Только вот как до такого докатилось — не понимает. Его мать хоть и не верила в него так, как должна была, но она никогда не была настолько жестока, чтобы пытаться причинить умышленную физическую боль кому-либо. Сдвиг по фазе произошел после гибели отца в автокатастрофе, и, возможно, если бы Тэхён был рядом, если бы поддержал в нужный момент, может, этого бы и не произошло. Решая не мучить себя догадками, Тэ легонько толкает дверь и делает шаг вовнутрь. Да так и застывает на месте. Тэхён не видит лица, потому что мать стоит к нему спиной, как будто сама догадывалась, что времени приготовиться к встрече у него не было, но дыхание спирает совершенно по другой причине. Не так давно врачи говорили, что она идет на поправку, а тут такой казус, что хочется просто лезть на стены. Её перевели в палату, обитую паралоном, и надели на нее смирительную рубашку. Да никакая смирительная рубашка не поможет, если монстр пожелает выбраться на волю. Если его мать пожелает выбраться на волю. — Ты чуть не убила человека, ты в курсе? Низкий, грудной и едва ли прокуренный смех обволакивает палату, и холодок пробегается вдоль тэхёнова хребта. Потому что ему вообще не смешно. Ей как будто рассказали сейчас анекдот, а не такую жуткую вещь, как попытка убийства. Тэхён очень надеется на то, что его мать в безрассудном и неадекватном состоянии просто пыталась защититься. Только защититься от кого? — Ты пришел проведать меня? — миссис Ким поворачивает голову, краем глаза следя за сыном, и пропускает слова Тэ мимо ушей. — Я скучала. Вот так легко и просто. Скучала. Перед тем, как загреметь в психушку, назвала сына ублюдком, хорошенько приложила о табуретку и сыпала проклятиями, пока ей не вкололи успокоительное. А сейчас она говорит, что скучала? Да как она, блять, смеет? — Правда? Серьезно? Я, блять, очень рад. Миссис Ким поворачивается к Тэхёну всем корпусом, а он, в свою очередь, слышит, как гремят цепи. На её щиколотке крепко сидят железные оковы, что заставляет содрогнуться всем телом. На сколько же она опасна на самом деле и сколько не знает о ней Тэхён? — Не ругайся в присутствии старших, Тэхённи. Не так я тебя воспитывала. Действительно. Она ведет себя так, словно и не было этих годов в психушке, словно её самый страшный грех на данный момент — упущение в воспитании сына. А попытка убийства — это так, пустяки. — А что мне еще сделать? — Тэхён, ведомый каким-то непонятным чувством, шагает вперед, а мать завороженно всматривается в лицо сына. Такой красивый, такой прекрасный, и это чудо создала она. Вместе со своим монстром, сидящим глубоко внутри. — Дай-ка я тебе напомню, что ты меня вообще не воспитывала, постоянно говорила, какое же я чмо и что такому, как я, не место в этом мире. Так почему же я тогда добился такой славы? Обо мне знает чуть ли не каждая мелкая вошь, а ты… А ты… — его голос чуть дрожит из-за злобы, прорывающейся наружу, и Тэ тычет пальцем в мать. — А ты никогда в меня не верила. Гнобила, унижала, оскорбляла и ни разу не говорила, что гордишься. Женщина склоняет голову к плечу и снисходительно улыбается. Неужто вообще не раскаивается? Она пытается сделать шаг навстречу, но цепь гремит и натягивается, не давая возможности сдвинуться с места. Её здесь держат, как овчарку на коротком поводке. Это, должно быть, забавно, но Тэхёну разрывает сердце. — Я закаляла твою силу духа, милый. Разве смогла бы мать так ненавидеть свое дитя? На сей раз очередь смеяться настигает Тэ. Да кто так закаляет силу духа? Он был маленьким ребенком, нуждающимся в заботе, ласке и любви, а получал лишь злобу, ненависть и редкие побои от отца. Он ведь всего лишь хотел быть любимым родителями сыном.  — Ну ты же смогла! — Тэхён не хочет кричать, но то, как его мать неподдельно встревожена и пытается ему что-то сказать, пытается дотянуться до него рукой и коснуться — слишком. Всего слишком. Ему просто взрывает грудную клетку этими чувствами и потрошит внутренние органы. Детская боль и обида вновь возвращается, но уже в троекратном размере, и Ким честно не понимает, как может женщина, которая убила в нём веру в хорошее, стоять сейчас и гладить его щеку… Стоп. Тэхён даже не заметил, что подошёл так близко. — Что ты… — пытается сформулировать свои мысли Тэхён, собрать их в кучу и, наконец, оттолкнуть материнскую руку, но он не может. Эта боль, что пронизывает каждую клетку, из которой он состоит, прорывается наружу, а так и не получившее любви детское сердце льнет к чужой ладони. Тэхён просто не может противиться тем чувствам, что нахлынули на него так не своевременно, запоздало. И не может не заметить подвоха во всей этой ситуации просто потому, что детская наивность все-таки испарилась безвозвратно. — Как ты выбралась из этой рубашки, мама? Цирк закончен, а за милой маской любящей матери прорезается настоящая личина, коей в тусклом свете лампы под самим потолком и не рассмотришь. Но Ким, будучи не желанным ребенком, еще с детства научился понимать, где стоит ожидать хлыста, а где — пряника, поэтому сейчас отходит положенные пять метров и смотрит на мать с нескрываемой заинтересованностью. Миссис Ким меняется в лице. — Один из охранников запал на меня, пару раз переспали и вот, — она крутит руками, наглядно демонстрируя привилегии тех, кто трахается с охранниками, и чуть ли не светится от счастья. Тэхёна тянет блевать. — Противный тип. Но, бесспорно, полезный. — И вчера ты это шоу устроила, чтобы я приехал, да? — прерывая её речь спрашивает Тэ, отводя взгляд. Господи, он почти повёлся на эту показуху с любящей матерью, скучающей по своему чаду, что забыл одну маленькую, но очень важную вещь: он всё еще не знает, чего можно ожидать от этой женщины. Женщины, что планомерно и хладнокровно чуть ли не перегрызла глотку человеку, только для того, чтобы… — Да, сынок, ты ведь так редко меня навещаешь. И в голове Тэхёна теперь точно всё встает на места. «Хитра и изворотлива, как уж»… Да нет, тут подобрать бы фразу чуть похлеще, было бы в самый раз. Не как уж, а как гадюка. И яду бы набралось на одно ведро, если не больше. — Зачем? Что тебе нужно от меня? Мать улыбается уголками губ и щурит глаза, в привычной манере трет переносицу. Тэ ненавидит в себе это неумение уйти, подавив в себе слабости, но принимает, как должное. Он так много и часто притворялся, что у него нет чувств и что ему не больно, что сейчас держать планку становится не в моготу. Не перед человеком, что знает его больше любого приближенного к Киму. Не перед монстром, что потрошил его изнутри похлеще любого патологоанатома, перед этим с особой аккуратностью вскрывая. Возможно, Тэхёну показалось, но на секунду ему представилось, что во сне его вскрывает собственная мать, а потом на месте убийцы оказалось двое людей, слились в единый образ, заставляя горько усмехнуться. Ну и как же после этого вообще можно заснуть? — Я скучала… — Перестань! — Тэхён кричит, хватая миссис Ким за запястья и встряхивает, не осознавая, что поднял её над полом. — Хватит, блять, нести бред! Нахера ты это сделала, зачем всё это устроила? Думаешь, у меня терпение безграничное и я буду ждать, пока тебе не заблагорассудится прекратить этот цирк, да? Либо ты сейчас же говоришь, что тебе от меня надо, либо ты больше никогда меня не увидишь. Выбирай, — и отпускает, с трудом расцепив пальцы. Мать благодарно проводит по тэхёновой скуле кончиками пальцев и мягко кивает каким-то своим мыслям. Смотрит не то с насмешкой, не то с гордостью, и Тэ вообще решает не думать над тем, что делает сейчас эта женщина, потому что он в безопасности, в положенных пяти метрах, и это главное. — Ты изменился, — спустя какое-то время говорит миссис Ким, поворачиваясь к стене. — Отец бы тебя не узнал, будь он жив сейчас. Тэхён со свистом втягивает воздух через ноздри и ощущает, как больно все-таки дышать. Каждое слово матери режет без ножа, а сил кричать больше нет. Он все потратил на бессмысленное сопротивление своим чувствам, а эта женщина, кажется, даже не напрягается, выдавливая эти наполненные желчью и болью слова. Лучше бы его тогда в подворотне избили те ублюдки насмерть, лучше бы вогнали нож в самое сердце. Лучше бы он не стоял сейчас здесь, раздумывая над тем, как было бы хорошо оказаться под несколькими футами земли. — Это всё? Я могу идти? Миссис Ким оборачивается, но Тэ отворачивает голову, не желая разбиться окончательно пересекаться взглядами. А зря, потому что материнские глаза блестят из-за не пролитых слёз. — Ты во что-то вляпался, я знаю. Ты можешь сказать мне, Тэхён. Что с тобой происходит? — Откуда тебе знать, что я во что-то вляпался? — отрывисто спрашивает Ким, стискивая челюсти до скрежета. Ебучий спектакль, в котором он не хочет принимать участие, всё не заканчивается, и Тэхён невольно ощущает себя марионеткой. — Потому что материнское сердце не обманешь. Я чувствую. Это последнее, что слышит от своей матери Тэ, так как стремительно покидает палату и с грохотом захлопывает за собой металлическую дверь. Доктор, как ни странно, ожидает на одном из кресел и мгновенно переводит взгляд с амбулаторных карт на Кима. — Всё в порядке, Тэхён-ши? «Нихуя не в порядке», — думает Тэхён, но отвечает совсем не то. — Да, доктор Чен. Я, пожалуй, пойду. Мужчина, взглядом окидывая Кима сквозь линзы очков, ненавязчиво ловит его за запястье и добавляет так, будто и правда встревожен. — Она что-нибудь вам сказала? Тэхён хмыкает, чувствуя, как покалывает кончики пальцев от нахлынувшего раздражения, и высвобождает свою руку. — Ничего, что я бы не знал до этого. До свидания, доктор Чен. И выходит из помещения с огромным желанием нещадно накидаться. Желательно насмерть.

***

Новая квартира нихрена не уютная и нисколько не греет, даже если забраться под теплый плед с головой. Потому что от колючего холода внутри не избавиться подручными способами. Тэхён сидит на подоконнике, слушая тихое размеренное дыхание спящего Ёнтана на диване, и всматривается в диск луны, висящей на темном полотне неба. Она такая большая и кажется так близко, что Тэ не удерживается и протягивает к ней руку. А потом так же резко прижимает её к груди. Он ощущает под ладонью стук собственного сердца и осознает сейчас в полной мере, что еще жив. Пока жив, но это сейчас не важно. Сразу после случившегося Тэхён позвонил знакомому риелтору и, как можно спокойнее, попросил найти ему квартиру в каком-нибудь малоизвестном райончике и так, чтобы конфиденциально. Нашли в два счета, а старую квартиру Тэ решил так скоропостижно не продавать. Почему-то греет мысль, что тот, кого он так предательски бросил, вернется и попытается его найти. Немного эгоистично, но Тэхён не может ничего с собой поделать. И не желает в принципе. Из приоткрытого окна холодными потоками врывается воздух, и Ким обхватывает себя руками. Ему холодно и зябко, тело крупно дрожит, но лучше так, чем не чувствовать ничего. Если ты что-то чувствуешь, значит ты еще жив. А Тэхёну необходимо об этом напоминать как можно чаще. На телефон приходят уведомления о сообщениях, и Тэхён лениво соскребает аппарат с подоконника. Пять пропущенных от Джея, два сообщения от него же и одно от менеджера, который, похоже, слег на больничный и нашёл себе потрясающую замену на время. Классно, потому что Тэхёна не ебёт, потому что он даже не помнит, как выглядит его менеджер и, если честно, не помнит, как зовут его по имени. В телефоне он же подписан как безымянный, пресловутый «менеджер», ранее с кучей раздосадованных смайлов. Сейчас же просто «менеджер». А когда взгляд вновь натыкается на количество пропущенных и рядом стоящее имя того, кто звонил, вдруг просыпается совесть и чувство вины. Эти два понятия просто не могут друг без друга, и Тэхён за это ненавидит совесть еще сильнее, потому что… Почему она у него вообще есть? Такая вроде бы неправильная, чуть опаздывающая, но есть? У некоторых же её нет, вот и живут себе припеваючи. А Тэ, кажется, давно уже и не живёт даже. Так, существует, изо дня в день соскребая себя с постели и заставляя делать всё, что поддерживает жизнь и здоровье в организмах обыкновенных, нормальных людей. Это, по идее, должно было войти в привычку, но раз за разом, день за днём, даже просто чистя зубы, рука поднимается все тяжелее, и в конце концов, опускается, не возобновляя попыток подняться вверх. В зеркале отражение встречает не давними улыбками, а уставшим выражением лица и хмурым взглядом, от которого пробегает холодок вдоль позвоночника самого Тэхёна; в груди израненное сердце, от страха не мечащееся в груди, а принявшее положение, как должное; в глазах больше нет того живого блеска. В нем вообще мало чего живого осталось, но он живет. Ради Джея, ставшего братом, ради Сонмин, которая любит и отдает всю себя, ради матери, любовь к которой теплится где-то в груди, ради… Тэхён вздыхает, опуская взгляд на ладонь у груди, и чувствует, что сердце начинает биться быстрее, будто бы в лихорадке. … Ради мыслей о Чонгуке, который спас его, рискуя своей жизнью. Они друг другу никто, их ничего не связывает и они, по сути, разные люди. Отчего тогда так хочется вновь прижаться свои губами к чужим и обнять так крепко, что от боли ломило бы руки? Ответа на этот вопрос Тэ не знает, а потому кидает беглый взгляд на свернувшийся клубочек на диване и опускает босые ступни на холодный пол. Нужно поговорить с Джеем и объясниться. Прежде чем сменить сим-карту Тэхён выписал все необходимые контакты, которые, в общем-то, поместились в одних контактах быстрого набора. Палец скользит по разблокировке экрана и в следующую секунду вновь звонит телефон, заставляя вздрогнуть всем телом. — Привет? — первое, что говорит Тэхён, принимая вызов, и ёжится, когда слышит чужую брань. — Я тебя убью нахрен. Открывай, я уже замерз на этой лестничной площадке стоять полчаса. Страшно сейчас видеть кого-то, даже собственное отражение в зеркале, и то, что друг пришел к нем посреди ночи, опасаясь за его жизнь, лишь усиливает раскаленное до невозможности чувство вины. Страшно встретиться лицом к лицу со стирающим в порошок взглядом. В дверь стучат и Тэхён подрывается с места, торопливыми шагами преодолевая расстояние до входной двери. Страх лишь усиливается, стоит прижать ухо к холодной железной поверхности и услышать приглушенную ругань из чужих уст. Тэхёну очень, очень страшно. Бесконечно. Засов щелкает, ключ проворачивается в замочной скважине и Тэ легонько толкает дверь. И замирает, не зная, чего ожидать от друга, потому что Джей хоть и добрый по натуре своей парень, но и у него есть границы терпения. И, кажется, по выражению его лица можно понять, что сегодня и сейчас Тэхён их преступил. — Ты какого хера… — начинает Джей громко, но потом осекает себя, толкает Кима в плечи и закрывает за собой дверь, не желая будить тэхёновых соседей своими разборками. — Ты какого хера не отвечаешь на мои звонки и сообщения?! Разве нельзя написать хотя бы простое «Со мной все хорошо, не волнуйся», или «Я в порядке»? У тебя бы пальцы отсохли от того, что ты бы ответил мне? Скажи, что с тобой, блять, не так? Я знаю, что сейчас не лучшие наши времена, но ты не понимаешь одного: в одиночку ты с этим не справишься, — парень переводит дух и смотрит налитыми гневом глазами на друга. Если бы Тэхён его не знал, то подумал, что Джей собирается его убить. А он хочет, очень хочет. — Я правда очень хочу сейчас тебя убить, так что отойди, пожалуйста, и не смотри на меня так виновато, потому что ты не чувствуешь своей вины ни капельки. Тэ опускает взгляд и жует нижнюю губу, потому что чувствует, как ком застревает в горле. Ох, как же он проебался. Возможно, думал, что Джей будет с ним все время, даже когда Ким будет игнорировать его звонки и сообщения, что будет бегать за ним послушным щенком и убирать за ним все то дерьмо, что он творит. Но Джей тоже человек, а проблемы Тэхёна отразились на нём ничуть не меньше, чем на самом Тэ. И потому он стоит сейчас на новой кухне, закуривает сигарету и пытается удержать её дрожащими пальцами, прижимая к губам. — Я пришёл сюда, чтобы узнать, что ты как всегда просто послал меня нахуй и находишься не при смерти. Я узнал, убедился, так что можешь дальше заниматься самобичеванием и жалеть себя. Мне тут делать больше нечего. Пока. И Джей уходит. Правда уходит, закрывает за собой дверь и оставляет после себя лишь тошнотворный запах дыма, который выворачивает наизнанку. Тэхён сжимает кулаки, крутит головой, прогоняя непрошенные слезы и кидает взгляд на окно, в котором размытая, сгорбившаяся фигура парня с каждым шагом все уменьшается. И Тэ срывается. Он бежит, забывая попутно обуть что-либо на босые ноги, забывает куртку, не думая о том, что на дворе далеко не лето, забывает закрыть за собой дверь. Единственное, что помнит, так это ключи, которые всегда, что бы ни случилось, лежат в кармане домашних трико. — Хён… Хён, пожалуйста! Тэхён кричит громко и не перестает бежать, даже когда видит, как друг ускоряет шаг. Не хочет разговаривать. Но оно и не надо, главное, чтобы просто выслушал. Тэ догоняет, хватает Джея за запястье и рывком разворачивает к себе, впечатываясь грудной клеткой в чужую. Парень выворачивается, толкает и бьется в тэхёновых объятиях, как птица в клетке. Его трясет от злобы и отчаяния, потому что Тэхён, несмотря на разницу в возрасте, всегда был сильнее, и потому пытается выбраться с удвоенным рвением. Которое, в конечном счете, пропадает, уступая место слезам. — Хён, я люблю тебя. Прости, прости пожалуйста, я уебок, знаю. Давай ты переедешь ко мне? Я просто правда в телефон практически не заглядываю, мне безумно страшно от каждого шороха и оповещения. Я каждое утро просыпаюсь в холодном поту с желанием сдохнуть, понимаешь? Ёнтан еще более запуганно себя ведет, шарахается от меня, как от прокажённого, хён. Давай? Джей утирает слёзы и обнимает в ответ. Этот идиот скоро реально во что-то вляпается, а страх перед тем, что он не выберется из этого «чего-то» потом, накрывает с головой. Соответственно, от этого и начинает болеть голова. Не от душащих слез, абсолютно точно не от них. — Ладно. Давай, Тэхён. Я тебя, нахуй, убью, но давай. Пускай хён бранится, пускай хоть играет в молчанку, дуется, но не отворачивается. Потому что Тэхён, честно, не знает, что будет делать дальше и как жить без одного доброго, солнечно-улыбающегося хёна, который прощает даже тогда, когда, казалось бы, простить невозможно.

***

Чонгук дергает ручку двери на себя и заходит в помещение, стряхивая с плеч чёрного пальто снег. Внутри тепло, пахнет малиновым печеньем и свежеиспеченными черничными маффинами. Запах какао с подтаявшим маршмеллоу в качестве бонуса, и Чонгук прикрывает глаза, наслаждаясь феерией запахов. Для него, как для человека, чувствительного к запахам, это место — просто сказка. Но он пришел сюда не наслаждаться черничными маффинами, попивая карамельный латте. — Добро пожаловать! — восклицает паренёк, выползая из-под барной стойки, и улыбается во все 32. И его улыбка не меркнет, даже когда разбивается о мрачный, тяжелый чонгуков взгляд. Чон медленными шагами подбирается к барной стойке, садится на высокий стул и думает, что этот парень был бы неплохим бариста. Если бы в прошлом не запачкал свои руки героином, конечно же. — Что будете заказывать? Чонгук поднимает на него пустой взгляд, и замечает чужую встревоженность. Чувствует. Опасается. Боится. И Гук невольно улыбается уголками губ. — Я думаю тебе, наверное, стоит повесить табличку «Закрыто»? — парень сначала поджимает губы, о чем-то размышляя, а после хмыкает и кивает. И закрывает кофейню изнутри. Брун садится за стул для персонала по другую сторону от барной стойки, и вперивает взгляд в лицо Чонгука. Понимает, что больше бежать некуда, потому что вот она — его финишная черта. Осталось сделать лишь последний рывок. — Знаешь, для чего я сюда пришел? — Примерно догадываюсь. — И потому не буду ходить вокруг да около, — Чон сцепливает ладони в замок и кладет подбородок поверх. — Я надеюсь, у тебя есть что-либо покрепче простого чёрного кофе. Поверь, нас ждет долгий разговор. Парнишка улыбается грустно, так, как улыбаются люди, которые ни о чем не жалеют и не боятся смотреть смерти в глаза, а после кивает и уходит в подсобку, напевая мотив какой-то веселенькой песни себе под нос. И Чонгук чувствует, что впервые делает что-то правильно. Он дает право выбора.