on the edge

Чонгук покачивает ботинком, едва касаясь носком поверхности пола и отпивает из граненого стакана ром. Оказывается, в подсобках даже простого миленького кафе, где обычно пекут кексы и варят вкуснейший кофе, можно найти вот такое крепкое, алкогольное добро. Кубики льда стучат по стенкам стакана, и Чон ставит напиток на стол, переключая свое внимание на причину визита. А эта причина даже не тушуется под пристальным взглядом. В ответ смотрит также, без капли страха или беспокойства. — Не хочешь рассказать мне свою версию происходящего? Брун лишь неоднозначно пожимает плечами и отпивает из своего стакана. — До всего пиздеца я учился в США, был прилежным студентом и подавал большие надежды, как говорили мне преподаватели. Когда началась тема со студентами по обмену, весь университет твердил о том, что ректор должен избрать меня. И избрал, — парень кивает, вторя своим же словам, и отпивает из стакана, постукивая по стакану ногтем. — Я уехал сюда, а после узнал о болезни матери. Раковая опухоль мозга, начальная стадия. Вообще-то все довольно банально: сначала я честно пытался заработать, находил короткие подработки. И грузчиком работал, и официантом, и барменом, и уборщиком, потом остановился в этой кофейне баристой. А после узнал от одного своего одногруппника, что ему втюхали в одном клубешнике дурь по дешевке. Это решение пришло ко мне не спонтанно, я обдумывал его несколько недель, а когда решился, то расспросил о том клубе у Кенсу. Ну, Кенсу, это тот обдолбыш, которому продали героин… Пока я втюхивал наркоту таким же мажорам и уебкам, ко мне пришло одно понимание: я не хочу таких же легких денег. Да, это легкая и быстрая нажива, но прикинь, если весь мир будет так зарабатывать. От него от самого понятия «мир» ничего не останется. Я ушёл, пообещал, что буду молчать об их нелегальном заработке, при условии, если они меня трогать не будут. Так эти ублюдки мало того, что не согласились меня отпускать, так пытались запугать, шантажировать и даже манипулировать, — Брун невесело ухмыляется, и перестает пилить взглядом поверхность стола. — А тебя прислали убить меня. Побоялись раскрытия их маленькой тайны, которая, если бы всплыла наружу, смогла бы разрушить весь бизнес. Чонгук кивает и подливает себе еще рома. — Ну, я не буду хвалиться своими моральными качествами, совестью и прочей подобной херней, а потому просто дам выбор. Если хочешь жить — вернись к этим ублюдкам и докажи, что тебе действительно можно верить. Если не хочешь проблем — держи язык за зубами и знай, что за тобой следят. Каждый твой шаг и слово уже знают, прикинь? Ну, а если… — Слишком много «если», чувак, — по интонации парня можно понять, что он действительно раздражен и измотан происходящим, но то, какая буря разыгрывается у него внутри, не должно вырваться наружу. Не на глазах чужого человека, пришедшего по его душу. — Я собираюсь прикрыть эту лавочку. В этой жизни я сделал мало чего хорошего, гораздо легче перечислить всё то, что я сделал плохого, но именно сейчас я чувствую, что поступаю правильно. Возможно, я не успею дойти даже до пункта полиции, но я буду знать хотя бы для себя, что я пытался. Мать — единственная, кто у меня остался. Я жил ради нее, зарабатывал эти деньги ради нее, и ради нее пытаюсь положить этому конец. Я не пример хорошего человека, знаю, но я стараюсь. Пока есть, ради кого, я буду меняться, — Брун замолкает на секунду, а потом вкрадчиво спрашивает, надеясь заглянуть в чужую душу: — А тебе есть ради кого? Чон коротко хихикает, доставая из кобуры пистолет, и кладёт его на стол. Не вышло: чонгукова душа спрятана за семью замками и печатями. Прогнившая, покалеченная, однако, еще живая. Но Брун не тот человек, перед которым Чонгук своевольно её откроет. — Я ужасный человек, Брун. Я наёмный убийца, чьи руки уже не по локоть, а по плечо в крови… Я перед глазами вижу трупы, понимаешь? Поехал рассудком на этой почве. Ты не знаешь, скольких человек мне пришлось убить. Сколько матерей покинули семьи, сколько отцов и сыновей никогда больше не вернутся домой, сколько бабушек и дедушек не смогут обнять своих внуков. Меня не кололи угрызения совести или вины, потому что у всех этих людей достаточно скелетов в шкафу, и у кого-то их даже больше, чем моих, но иногда я представляю себя на месте них. Каково это знать, что за тобой наблюдают и держат на мушке? Каково это чувствовать, как в твой затылок упирается дуло пистолета? Я знаю, что все эти люди выполняли свою работу ради денег, потому что я сам такой же… Но сейчас, Брун, — Чонгук не на долго останавливается, сжимая в своих пальцах стакан, и допивает содержимое залпом, чувствуя обжигающую гортань жидкость и то, как она топит в себе всю его тоску и нерешительность. — Я хочу дать тебе шанс. Меня прислали тебя переубедить, а в случае отказа — убить. Человека нельзя переубедить, если он не захочет этого сам, если бы знали эти тупицы. — И какие у меня варианты выбора? — напоминает парень, и Гук сцепливает пальцы в замок, смотря на собеседника исподлобья. — Работаешь на них, как ни в чем не бывало; договариваешься с ними и мирно сосуществуешь, держа язык за зубами; и последний вариант, как самый отчаянный, — и кивает на пистолет, покоящийся на столе. Брун косится на оружие, понимая, что этот вариант изначально казался самым подходящим, и касается холодного металла, чувствуя, как покалывает кончики пальцев. — Ты положил его сюда, не думая о том, что я могу направить его в твою сторону. Почему? Чонгук пожимает плечами, хотя знает ответ, и он кажется ему слишком очевидным. Вместо последней своей реплики, он встает со стула, разворачивается к выходу и слышит, как щелкает предохранитель. А парень определенно умеет обращаться с оружием. Вопрос в том, в какую сторону он его направит. Чонгук пару секунд стоит, не шевелясь, думает о том, что происходит сейчас с ним, думает о том, почему его сердце сейчас так разрывается. Думает о том, что если умрёт, посетит ли Тэхён его могилу? Секунда — слышится звук выстрела. Чон чувствует сердце, бьющееся в его груди, чувствует, что может открыть глаза, чувствует свои руки и ноги, но не может пошевелить и пальцем. Он поворачивается в полкорпуса, замечая на чужом лице тень безмятежности и легкого спокойствия, как алая кровь струкой стекает из раны в виске, и подходит чуть ближе. А ведь этот парень мог сделать выбор в свою пользу. — Потому что я слишком отчаянный, — отвечает на позабывшийся вопрос Чонгук, вытирая тряпичной салфеткой следы на рукояти пистолета, и думает, что его пути с Маргаритой на этом расходятся. Всегда она была его верной спутницей во всех заданиях, а сейчас, видимо, подвела. — Ты сделал правильный выбор, парень. Чонгук уходит, а звенящий в тишине звук выстрела преследует его до самого дома.

***

— Почему ты делаешь это со мной? Почему, Хёру? — голос девушки слишком наигранный, что хочется просто закатить глаза, но Тэхён отчаянно борется с собой и поворачивается, разыгрывая на своем лице высшую степень тоски и грусти. — Потому что ты должна выйти замуж, а я не хочу мешать вашему счастью. — Я люблю тебя! Прошу, не оставляй меня! — камера фокусируется на лице Кима, чтобы не было видно, как девушка капает в глаза капли, раздражающие слизистую и вызывающие слёзы, и всё это до крайней степени бесит. Эта наигранность, эта фальш, это неумение актеров вживаться в роль и не просто играть, а жить ею на съемочной площадке. Бесконечно и безгранично бесит. — Миё, я не могу. Как бы не хотел остаться, я не могу. Он любит тебя и способен дать то, чего я не могу. Ты будешь жить в достатке и заботе, — «и бла-бла-бла, так далее и тому подобное», — хочет продолжить Тэ, но проговаривает задуманную реплику. Иногда импровизирует, вставляет клишированные фразы, но никто не останавливает съемку. Его слова вполне подходят, потому что из них состоят все банальные, шаблонные драмы. Но любительницам романов и смазливых героев нравится, так зачем же из кожи вон лезть ради нормального сюжета? Тэхён, он же Хёру, разворачивается и уходит, девушка на заднем плане прячет лицо в ладонях и сгибается в три погибели в безудержных рыданиях, режиссер кричит «Снято» и вся съемочная группа хлопает актёрам, расхваливая друг друга за проделанную работу. — Все вы молодцы, ребята. Мы с вами проделали эту работу не зря, наш фильм определенно найдёт признание в зрителях. Отдельное спасибо нашим выдающимся актерам, чья актерская игра смогла донести эмоции героев и их переживания. Я могу гордиться вами, ребята, вы хорошо постарались. В эту субботу мы устраиваем вечеринку в честь завершения съемок, отказы не принимаются, — без умолку вещает режиссер и все поддерживают его слова то орами, то свистом, то аплодисментами. Тэхён, чувствуя, как сердце подскакивает к горлу, не может выдавить из себя и слова, а потому просто натягивает на лицо вежливую улыбку и, когда режиссер хлопает его по спине, пытаясь утянуть его за всеми, говорит, что ему не здоровится. И нагло, нагло лжёт. Ему противно настолько, что хочется плюнуть себе под ноги и сказать, что все здесь находящиеся — лицемерные твари, ползающие на коленях и ковриком стелящиеся, лишь бы только сохранить работу. Он только на прошлой неделе слышал от Дженни, как она крыла благим матом режиссёра и говорила, что он — старый извращенец, сующий руки под её юбку. Но её следующая роль в новой дораме говорит, что юбку она все-таки не одернула. Вот так, блять, и живи в этом гнилом мире и не пытайся от вранья лезть на стены. На улице свежо и прохладно, улицы от растаявшего снега грязные, но всё лучше, чем находиться там, где находиться не желаешь. Тэхён прячет лицо в воротнике пальто, а руки в карманах, и идёт к Фольксвагену, припаркованному всего в десятке метрах от самого здания. Под ногами хлюпает грязь, в лужах видно отражение самого себя, но более честное и правдивое, нежели в обыкновенном зеркале, отражающем простую человеческую оболочку. Тэхён видит грязный мир, грязного себя, грязное небо и грязное всё, что попадается ему на глаза. Так бессмысленно прятаться за сотнями масок, если всё равно достаточно просто посмотреть в лужу и увидеть там своё истинное «Я». Единственное, что хочет на данный момент Тэхён — упасть в объятия кровати, положить под бок Ёнтана и заснуть вечным сном. Если в гробу будет достаточно мягко, то можно сразу туда. Лишь бы никто не трогал. Тэхён поднимает взгляд и видит если не плод своего разыгравшегося воображения, то вполне реального, облокотившегося о капот его машины Чонгука. Сердце отплясывает чечетку, а взгляд скользит под ноги. Луж вокруг нет. Не значит ли это, что чонгуково истинное «Я» немного отличается? Чонгук подходит к нему быстро и роняет свою голову ему на плечо, порывисто обнимая. Обвивает руками поперек живота, не давая возможности сбежать. А разве Тэхён теперь хочет?

***

— Прости. Кружка какао в руках обжигает, но отрезвляет мгновенно. В кафе так тепло и уютно, что хочется поселиться здесь навсегда, но пристальный чонгуков взгляд разжигает только желание сбежать. — Я не мог по-другому. Чонгук молчит и пугает своим молчанием лишь сильнее. Да, Тэхён оставил его, сменил номер и место жительства, но его можно понять. Конечно, если знать все пункты его жизни, но Чонгук не знает. Вот в чём ебаная загвоздка. — Да хватит молчать, скажи уже что-нибудь, ну! — Что мне сказать? Что ты меня своими догонялками и прятками заебал? — Чон не сдерживается и цедит сквозь зубы обжигающие слова, пока не останавливает свой взгляд на перепуганных глазах напротив, в которых невольно видит свое отражение. Проводит параллель и понимает, что в общем и целом они похожи. Тэхён, напуганный и прячущийся по углам, загнанный в тупик и как будто живущий в клетке, из которой без помощи не выберется, и Чонгук, такой же напуганный, загнанный, беспомощный, но готовый бросить вызов миру. — Да, заебал. Я просто не могу понять, что с тобой, блять, не так. От накатившей ярости ладони невольно сжимаются и дрожат пальцы. Но это все ничего, потому что чужое бездействие и как будто даже слабость разжигают в нем поистине адский огонь. И так хочется этот огонь выплеснуть наружу. От затянувшегося молчания хочется спрятаться, но они и так в самом укромном уголке кафе, прятаться больше некуда. Чонгук как будто чувствует, что их загнали в тупик, а потому резко подается вперед, замечая то, как Тэхён дёргается назад. «Нет, Тэхён, ты достаточно долго от меня убегал», — думает Чон, удерживая Тэ за грудки его рубашки, и смотрит в самые глаза. Всё. Если это не конец, то его подкрадывающееся начало, и Чонгук понимает, что в этот раз всё сделает правильно. Не потому, что его совесть наконец проснулась, ни в память о погибших родителях, ни в угоду собственным прихотям. Потому что Тэхён — тот парень, который не поддался в самом начале, не поддается и сейчас. И даже если он — птица в клетке, то бьющаяся, пытающаяся выбраться на волю. Тэхён хочет жить, это видно не вооруженным глазом, но готов ли расхлебывать всё то, что натворил? Готов ли жить, не оборачиваясь назад, в прямом смысле? Тэхён пытается смотреть куда угодно, лишь бы не Чонгуку в глаза, но эта миссия оказывается провалена, так как Чон поднимает его лицо двумя пальцами за подбородок и заставляет смотреть. Просто смотрит и не говорит ничего, словно хочет загипнотизировать, околдовать, заворожить. Но куда еще больше, чем есть? Есть ли толк врать, что Чонгук для Тэхёна — пустое место? А может все-таки стоит попытаться? — Отпусти, — шепчет Тэ, цепляясь пальцами за чужие запястья, и не разрывает зрительного контакта. И, черт бы его побрал, так хочет в чужих глазах утонуть. Потому что это невозможно — просто смотреть и ничего не делать ощущается болью на физическом уровне. Тэхён запомнил и чонгуковы губы, и ласковые, разгоряченные ладони, и теплый, искрящийся взгляд. Помнит телом и душой, и вряд ли когда забудет. Чонгук отпускает и тяжело вздыхает, потому как, оказывается, теперь Тэхён — не просто его задание. Тэхён, если смотреть объективно, переступил эту планку, когда только взглянул на Гука своими миндалевидными глазами, выжигающими изнутри душу. Тэхён — тот человек, что сможет из Чонгука сделать нормального, не повернутого на крови и убийствах, такого же человека. Хоть Чон и боится этих мыслей, как огня, хоть и не пропускает в свою голову слишком глубоко, но чувствует сердцем, что больше не сможет в сторону Тэхёна поднять пистолет. Если Тэхён умрёт, Чонгук просто не сможет нормально существовать. Ему и так по ночам снится тэхёнов смех, улыбка, бесконечно глубокие глаза и бесящая, извечная родинка на кончике носа. Тэхён пленит Гука, опутывает своими сетями и чарующим глубоким голосом, своими вечными препирательствами, издёвками, но в то же время и ранимостью, беззащитностью и хрупкостью, несмотря на то, что по комплекции Ким от Чона почти не отличается. Тэхён выглядит так, словно прямо сейчас готов сломаться, а Чонгук уже, кажется, не выглядит как тот, кто может его сломать. Во всяком случае, пока Гук не поймёт всё для себя, пока не поймёт за что, кто и почему, то Тэхёна не посмеет и пальцем тронуть. — Знаешь, я уже устал. Хочешь попрощаться — попрощайся нормально. Я не тупой и терпением не отличаюсь. Я не хочу за тобой бегать и к чему-то принуждать, но если у тебя есть ко мне чувства, так не строй из себя неприступную блядь… — Следи за словами, — перебивает Ким, смотря из-под ресниц. Если бы взглядом и правда можно было выжигать душу, от чонгуковой давно уже остался только пепел. — Представь на секунду, что меня предали. Подставили, кинули, как хочешь. А я имел к этому человеку чувства. Хоть и не слишком сильные, но достаточные для того, чтобы ранить. Этот человек врал мне на протяжение всего того времени, что мы были вместе. А теперь появляешься ты, ведешь себя как гребаный Ромео, в которого невозможно не влюбиться. Но факт в том, — Тэхён перегибается через стол и манит пальцем, как будто хочет раскрыть тайну целого мира. — Что я не могу доверять людям так просто. Ты спас мне жизнь, Чонгук, и я у тебя в долгу, ты мне нравишься, но страх перед тем, что ты окончательно меня добьешь, сильнее. Я… — Под конец, предсказуемо, Ким запинается и отводит взгляд. Уж лучше бы он вообще не мог ничего чувствовать. — Я просто не могу. Тэхён чувствует боль. Когда смотрит на Чонгука, к которому неровно дышит, когда видит непонимание на чужом лице, когда единственное, в чем заключается список его желаний на данный момент — обнять парня и зацеловать все лицо. Даже родинку на кончике носа, ужасно напоминающую свою собственную. Хочется стать обыкновенным человеком и вернуть время вспять, потому что тогда бы Тэхён мог доверять людям, как раньше. Возможно, тогда бы он обрёл счастье с Чонгуком. Чон молчит и давится собственной безысходностью. Юнги недавно обозначил свою позицию, когда сказал, что Тэхёна нужно устранить к концу месяца, и Чонгук, как предусматривалось, согласился. Гук смотрит на Кима, понимая, что сейчас последний шанс на спасение. На спасение не только Тэхёна, но и Чонгука. — Хорошо, — единственное, что может выдавить из себя Чон, поднимая на Кима взгляд, полный чего-то похожего на надежду. — Во всяком случае… Я ни о чем не жалею. Чонгук и Тэхён с минуту молча смотрят друг на друга, когда у каждого внутри бушуют ураганы, и Тэ не выдерживает: прижимается к чонгуковым губам своими, и судорожно выдыхает, радуясь тому, что выбить почву под его ногами невозможно только потому, что он уже сидит на стуле. Чон реагирует мгновенно, но даже не думает углублять поцелуй, вместо этого хватаясь за кимовы плечи, пальцами впиваясь в кожу сквозь ткань рубашки, и не хочет думать, что будет дальше. Конечно, так могло всё повернутся, но на деле же Чонгук встает со своего места, кладет крупную купюру на стол, большая часть которой — чаевые за хорошую атмосферу, и разворачивается, намереваясь уйти. И Чон надеется, что окликнувший его тэхёнов голос не его собственные галлюцинации. — В субботу вечеринка в честь завершения съемок. — Это приглашение? — Думай, как хочешь. Чонгук хочет вообще не думать, если уж на то пошло, но стоически молчит и покидает кафе. Теперь на субботу у него есть планы.