on the edge

Чонгук смотрится в зеркало машины и невольно морщится. Черт, они серьезно? Маски? У них простая вечеринка по завершению фильма, или бал-маскарад? Во всяком случае отступать уже поздно, путь назад перекрыт собственными страхами. Чон еще раз смотрит в свое отражение, вздыхает и напяливает маску на лицо. Пафосно, но, Гук должен признать, есть в этом что-то загадочное и таиственное, будоражащее кровь в жилах. На улице начинает накрапывать мелкий дождь, где-то вдалеке слышны раскаты грома, а под ногами ощущается еще теплый, сухой асфальт. Вот бы сейчас покурить, да время поджимает. Опаздывать совершенно не хочется. Дом на окраине города облагороженный: сразу видно, что денег сюда забодяжено дохуя. Панорамные окна, бассейн на заднем дворе с неоновой подстветкой, газон и цветущие кусты сакуры. Красиво, но чересчур. — Ваше имя? — охранник на входе даже не церемонится на обмен вежливостью и на простое приветствие, а Чонгук впадает в ступор. Он не обговаривал с Тэхёном, где они встретятся и что вообще нужно сказать, чтобы его не выпнули, а пропустили на ебаную вечеринку. — Ким Тэхён+1? — не утверждает, а спрашивает. Охранник смотрит что-то в планшете, а потом кивает и согласно пропускает. Чонгук облегченно вздыхает и клянется себе, что за такую подставу обязательно устроит Тэхёну взбучку. Хотя, по идее, не имеет на это права. Внутри всё так и кричит о том, что здесь бы, наверное, стоило открыть бордель. Холл по размерам походит на настоющую резиденцию президента, отделка стен в серебряно-золотых оттенках, массивные шторы делают атмосферу еще более тяжелой и напряженной, хотя это лишь визуальное восприятие ситуации. Вокруг маленькие тумбы в виде колонн, на которых стоят подносы с шампанским и чем-то определенно более крепким, повсюду снуют официанты в черно-белых костюмах, бабочках на шеях и масках на лицах, а гости сего торжества разбились по группкам, о чем-то переговариваясь в полголоса. Девушки в дорогих на вид платьях ходят туда-сюда, цокая по мраморному полу каблуками, и Чонгук не может оторвать от всего этого действа взгляд. Пафосно, вычурно, но, черт возьми, спирает дыхание. Это походит на самый настоящий бал, свет прожекторов отражается бликами в бокалах с игристым, и Чон, набираясь смелости на предстоящую волшебную ночь, полную таинств и полного погружения в средние века, выпивает шампанское залпом. — Итак, друзья мои, — прерывает всеобщие разговоры голос в микрофоне, и все собравшиеся переключают внимание на стоящего на платформе. — Я рад, что смог собрать вас всех здесь вместе. Это не просто вечеринка, это дань уважения нашим корням, как бы глупо это не звучало. Кому бы не захотелось окунуться в прошлое, где балы были чем-то нормальным и обычным? Это были волшебные времена, не будем спорить. И то, что происходит здесь и сейчас, должно запомниться вам навсегда. Сегодня можно быть безликим человеком, тем, кого никто не узнает и не осудит за его грехи, если таковые имеются. Потому что маски, надетые на вас, скрывают вашу личность. Всего на одну ночь, но, согласитесь, это того стоит, правда? — Чон чувствует мурашки, бегущие по спине, и почему-то инстинктивно крутится, пытаясь в толпе разглядеть Тэхёна. Да черт бы побрал эти маски! По полу рассеивается дым, погружая помещение в туман, и все становится совершенно размытым. Люди, одетые в дорогие, броские, торжественные одежды, сливаются в одно месиво, и Чонгук предчувствует что-то грандиозное. Что-то, способное породить в его душе бурю. Гук проталкивается сквозь толпу, наплевав на то, что наступил какой-то даме на подол платья, ищет взглядом того, ради которого пришёл сюда, но не находит. Неизвестная обстановка пугает, но не настолько, чтобы выбить из колеи. Взгляд не цепляет ни одно знакомое лицо, Чонгук крутит головой, машет руками, прогоняя надоедливый и вездесущий туман, и парень совершенно не замечает, как врезается в говорившего речь на платформе. — Простите, — бурчит Чон, намереваясь обойти мужчину, но тот ненавязчиво цепляет его за локоть, вынуждая остановиться. — О, ваш голос кажется мне знакомым. Вы, случайно, не Чон Чонгук? Чон молчит, не зная, что сказать, и спрашивает вполне, казалось бы, логичный вопрос. — Откуда вы меня знаете? — О вас, Чонгук-щи, знает вся съемочная группа. Это ведь вы тот самый друг Тэхёна, передавший ему в подарок портрет. Чонгук собирается что-то ему ответить, но мужчина весело смеется и уводит в обратную сторону, обещая угостить отменным бурбоном. — Сонмин не отвечает. Джей хмурит брови и смотрит на Тэхёна с недоверием. Чтобы Сонмин пропустила возможность поучаствовать в таком мероприятии? Нет уж, увольте. Да еще и не отвечала на звонки Тэхёна? Интересное событие. — Позвони еще раз. — Я звонил 13 раз, хён. Она, блять, просто не отвечает. Тэхён чудом сдерживается от того, чтобы не запустить пальцы в волосы, так как, позвольте напомнить, у него гребаная, бесячая укладка. Удивительно, что волосы из-за количества лака и мусса не превратились в сосульки. Джей вздыхает и сжимает тэхёново плечо в поддерживающем жесте. Понятно, что с Сонмин что-то случилось, но эта дама всегда выходила сухой из воды, она крутится в этой жизни и, к тому же, владеет тхэквондо. Если за нее и стоит переживать, то, разве что, совсем чуть-чуть. — Тэхён-а, не переживай, она скоро придет, вот увидишь. А теперь выпей и… — Я выпил уже целую бутылку шампанского, хватит с меня. — Значит выпей еще и успокойся. Тэхён закатывает глаза, но опрокидывает в себя бокал с игристым и чувствует, как под градусом тревога немного отступает. Логичнее было бы подождать, пока Сонмин объявится сама, напишет или позвонит, а не паниковать на пустом месте, но сердцу, блять, не прикажешь. Сонмин ему не чужой человек, да, у них специфичные отношения, но они помогали друг другу выживать в этом мире, они были друг у друга, когда одному из них было тяжело. Тэ чувствует, как сердце бешено бьется в груди, выпивает залпом еще один бокал, и старается не замечать, как из-за накатывающего приступа паники подрагивают руки. — Тэ, пожалуйста, успокойся. Она не маленький ребенок, если ей было нужно отлучиться по делам и её нет сейчас здесь, то, значит, дела немного затянулись, — Джей говорит дельные слова, но сердце рвется и обливается кровью. «Я люблю тебя», — последнее, что она сказала Тэхёну. Эти слова были похожи на прощание, а то, как Сонмин его обнимала… Тэ на секунду показалось, будто они действительно прощаются. Навсегда. Но она же… Все же было хорошо, так ведь? Она ведь не могла с пустого места взять и попрощаться? Нет, она не могла. Или все же могла? — Так, бери себя в руки, выпей еще раз для смелости и вали на сцену, — Джей ободряюще улыбается, а Тэхёну этот настрой хочется размазать по стенке. Как он может быть так спокоен? Блять, просто как? — Твой выход. Тэхён оглядывает помещение, вспоминая, что где-то здесь находится один человек, которого он бы хотел увидеть в равной степени, как и Сонмин, выискивает взглядом знакомое лицо, но чертовы маски… Рука похлапывает по спине и буквально толкает из закулисья, а сцена тем временем вновь утопает в тумане. Свет в холле выключается, прожектора направлены в центр платформы, а Тэхён тяжело сглатывает. Его выход. Выход… А где он? [indila — darnière danse] Музыка разливается по залу, Тэхён берет в руки микрофон и жмурит глаза до цветных пятен под веками. Первые страхи рассеиваются с первыми нотами и восхищенными взглядами. Тэхён выдыхает и поет так, как не пел никогда, и гробовое молчание лишь тому свидетельство. — О моё сладкое страдание, — сладкий, бархатный голос обволакивает холл, и Чонгук вытягивает голову, всматриваясь в фигуру на сцене. Виден лишь силуэт, окруженный туманной дымкой, но Чонгук, черт возьми, никогда не забудет этот голос и не спутает ни с чьем другим. Отличит из тысячи похожих. — Почему, став сильнее, ты повторяешься снова? — поет все тот же голос, и Чонгук идет, ведомый им, туда, где сможет не просто услышать, а лицезреть собственными глазами. Чонгук протискивается сквозь толпу, когда низкий, грудной голос продолжает не то повесть, не то песню, не то исповедь. — Я всего лишь никому не нужное существо, — Чон не сводит завороженного взгляда со сцены, и вслушивается в каждое слово, в каждый звук, в отрывистое дыхание, заполняя ими свои легкие, чтобы дышать самому. — Без тебя я становлюсь параноиком, — взгляд падает прямо на Чонгука и в секунду становится темнее, а свет и вовсе практически исчезает, освещая лишь лицо. Гук нервно сглатывает, облизывает собственные губы и чувствуетчувствуетчувствует. Ему так тяжело, так хорошо и так до истерики страшно в один момент, что Чон и сам не знает причины всех этих эмоций. То, что он чувствует — за гранью обычного и нормального. Тэхён смотрит на Чонгука, пропевает очередную строку и почти не дышит. В их взглядах плещется ад один на двоих, и вдвоем им там вариться, даже если они будут идти до конца и это отрицать. — Последний танец, — Тэ продолжает выжигать чонгукову душу, потрошить легкие и крошить сердце на мелкие кусочки одним лишь взглядом, протягивает руку вперед, маня за собой, и Чонгук почти ведется, собираясь сорваться вперед, прямо на сцену, но Тэхён резко притягивает руку к груди, медленно покачивая головой. То, что творит Тэхён своим голосом, невозможно описать ни словами, ни жестами. Чонгук чувствует, чувствует очень много и все сразу, что эти эмоции буквально переполняют его до краев, обещая вылиться наружу очень, очень скоро. Колени предательски дрожат, сердце стучит так сильно, что готово пробить ребра, а губы опаляет фантомное чужое дыхание. Черт возьми, Тэхён продолжает смотреть, ухмыляется и поёт, не разрывая зрительного контакта. И Чонгук понимает, что Тэ поет для него. — Я день и ночь призываю небеса, — Тэхён поднимает руку вверх, сжимает в кулак и резко опускает, склоняя голову вниз, и это уже не кажется импровизацией и постановкой, это настоящие чувства, бушующие и смертоносно ураганные, готовые сорвать крышу по щелчку пальцев. Тэхён будто ломается изнутри, противостояние с самим собой отпечатывается на его лице гримасой боли, а голос, этот сладкий голос, который хочется пробовать и смаковать каждую чертову секунду, срывается и хрипит, заставляя сердце Чонгука ухнуть в пятки. О Боже… — Я танцую с ветром и дождем, — Тэхён пританцовывает в такт музыке, Чон оглаживает взглядом тонкие изгибы чужого тела и впитывает в себя эту легкость и грацию, с которой потом Тэхён разбивается о землю и прикрывает глаза. — Немного любви, капелька мёда. Чонгук не сводит взгляда и тогда, когда все начинают оборачиваться на него, потому что сейчас для них не существует никого. Есть только Тэхён, Чонгук, и их собственные Врата Ада, открывшиеся их грехами. Гук смотрит и правда готов поверить в дьявола, потому что вот он, прямо перед ним. Тянет руки, зовёт, а не поддаться этому зову очень, очень сложно. Тэхён — змей искуситель, а яблоко — чонгукова запретная любовь. Голос берет высокие ноты и проникает прямо в сердце подобно огнестрельному ранению, заставляет пробежаться по спине табуну мурашек и прочувствовать тот жар, который может быть только у них внутри. 500 градусов по Цельсию, но они не горят. Они сгорают, а их чувства пеплом оседают на земле. — Среди шума я бегу, и мне страшно, — голоса из хора нагнетают, учащают дыхание, громкие биты пугают, и если бы не Тэхён, не дающий отвести взгляд, если бы не его черные, как сама мгла, глаза, Чонгук бы умер от переполняющих его нутро эмоций. — И я улетаю… улетаю… улетаю… улетаю . Музыка стихает, голос тянет последнюю ноту, и в холле наступает секундная тишина. Зрители, присутствующие здесь такие же безликие, восторженно наблюдают за Тэхёном, который в порыве чувств согнулся пополам и сейчас медленно распрямляется в спине, приходя в себя. Бурные овации наступают сразу же, стоит Киму открыть один глаз, а Чонгук продолжает смотреть и источать тот самый адовый жар. И Тэхён отчаянно хочет сгореть. Прямо сейчас. Тэхён спрыгивает с платформы и игнорирует всех, кто пускал к нему руки и пытался поздравить, стремительным шагом настигает Чонгука и молча хватает за руку, ведя за собой в сторону выхода. Его хватка крепкая, и если бы не алкоголь, выпитый Чонгуком ранее в немеренном количестве, то он бы обязательно выдернул руку, потому что пальцы больно впиваются в кожу. Но так хоть он чувствует, что Тэхёну не безразличен и нужен. Даже если просто на данный момент. Тэхён круто разворачивается и в его глазах до сих пор тот странный, пугающий блеск. — Ты на машине? — Да. — Отлично, — и рывком припечатывается собственными губами к чонгуковым. Плевать на всех, плевать на то, что их могут увидеть, плевать уже на собственную жизнь. Если так велит судьба, то Тэхён пойдёт по ее пути, но сейчас то, что действительно важно. Чонгук обхватывает Тэхёна за талию и резко притягивает к себе, вжимаясь твердым членом в тэхёново бедро, и стонет, когда он прикусывает нижнюю губу и тянет на себя, тут же зализывая укус. Они не отрываются друг от друга ни на секунду, наощупь перемещаются по темному, освещенному тусклым светом фонарей двору в поиске чонгуковой машины, и Слава Богу Чон додумался нажать на ключах кнопку разблокировки. — Мы… в машине, или дотерпим до моего дома? — спрашивает Чонгук, с трудом оторвавшись от чужих губ, и теснее притирается к его бедру своим пахом. Господи, ему так сильно нужно освободиться от этих чертовых натирающих штанов и нижнего белья. Блять, желательно в ближайшее время, иначе он просто кончит, не прикоснувшись к себе. — Господи, ты серьезно думаешь, что я буду трахаться с тобой в машине? — Тэхён закатывает глаза и вовлекает Чона в новый поцелуй, вылизывая своим языком все, до чего только может дотянуться. И Чонгук стонет ужасно громко, получая шлепок по бедру. — Будь тише, малыш. Ты же не хочешь привлечь чужое внимание? Чон фырчит на глупое и пиздецки раздражающие слово, но не может объяснить того, как его щеки при этом вспыхнули и залились краской. Ох, Гук не знал, что это правда возбуждает. Чонгук садится за водительское кресло, Тэхён разваливается на пассажирском и одаривает пьяной улыбкой Чона, пока тот заводит машину. — Ты, блять, такой сексуальный, — тэхёнова ладонь водит узоры по чонгукову бедру, поднимается к паху и сжимает его через ткань облегающих брюк, заставляя Чонгука истинктивно свести колени вместе. Ему кажется, что они не успеют доехать до его дома.