on the edge

Тэхён пытается стянуть с себя пиджак и бесячую портупею, плотно прилегающую к рубашке, и чуть не роняет вазу с цветами, стоящую на тумбе в прихожей. Чонгук помогает ему справиться с верхней одеждой, снимает свою и затягивает в новый поцелуй, от которого уже болят губы. Но лучше стерпеть это, чем нехватку на данный момент Тэхёна. — Где туалет? Тэ настроен решительно, но, возможно, в нем говорит невыветрившийся из организма алкоголь и отсутствие здравого ума, остатки которого он потерял, когда поддался искушению. — Первая комната слева, — говорит Чонгук, тщетно пытаясь отдышаться, и Ким стремительно вырывается из его рук, скрываясь за дверью ванной комнаты. Руки Чона безвольно повисают вдоль туловища, и без тепла чужого тела становится холодно. Гук старается не углубляться в причины наступившего холода, а потому направляется в спальню, чтобы подготовиться. Презервативы и смазка лежат в верхнем ящике прикроватного комода рядом с пистолетом, и Чонгук убирает его в самый нижний от греха подальше. Хах, ну, от большего греха, если уж совсем принимать во внимание все грязные чонгуковы дела. Гук ложится на постель, стягивает с себя лишнюю одежду, а то есть все, и откидывается на подушки, вслушиваясь в журчание воды, доносящееся из ванной комнаты. И в этот момент Чонгук понимает, что нихрена в этом деле не знает. Тэхён у него из парней как бы первый. «Разберемся в процессе», — думает Чон и прикрывает глаза. Тэхён — не просто симпатичный и сексуальный парень, он тот человек, что втиснулся в разбитое чонгуково сердце и склеил его, собрал по кусочкам. Чонгук никогда не задумывался над своей ориентацией, для него нет каких-то определенных ограничений, но сейчас понимает, что у него точно ни на кого больше не встанет, если он увидит Тэхёна обнаженным. И не прогадывает. Тэхён заходит в комнату с обвязанным на уровне бедер полотенцем, зачесывает пальцами влажную челку назад, и взгляд его уже не кажется таким стеклянным, каким был раньше из-за алкоголя. Трезвеет телом, но не умом. Безрассудный. Чонгук смотрит на Кима и не может сдержать судорожного вздоха, задерживая взгляд на влажном торсе без единого недочета. Не бывает настолько красивых и идеальных людей, нет. Чонгук просто спит и не может проснуться. Это просто сон. И он отчаянно не хочет просыпаться. Тэ медленными шагами подходит к кровати, а Чон торопливо сползает к краю и свешивает ноги, касаясь пола ступнями. Тэхён смотрит сверху вниз и кажется таким нереальным, что хочется прикоснуться и проверить: Может это все плод воображения? И Чонгук проверяет. Встает так, что их глаза находятся на одном уровне, проводит кончиками пальцев по руке, вызывая волну мурашек на чужом теле, ведет вверх, по шее, наклоняется и нежно засасывает мочку уха, выбивая из Тэхёна полустон-полухрип. Чонгуку так безумно хочется сделать Тэ приятно, что собственное удовольствие отступает на задний план. Чонгук опускает голову, вдыхая аромат собственного геля для душа, и, черт побери, он так желает, жаждет чувствовать этот запах на нем всегда, что впору это желание назвать маниакальным. Языком рисует узоры на смуглой шее, Тэхён запрокидывает голову назад, и его ресницы так трогательно трепещут от любого чонгукова действия, что Чон не сдерживается и царапает клыками. И Тэхён громко, очень громко стонет. Все, что делает с ним Чонгук — против правил. Тэхён хотел лишь секса, грубого и жесткого, а получил совсем противоположное: ласку и нежность. Его руки касаются так мучительно и сладко, что тело само реагирует и льнет навстречу, член истекает смазкой и стоит уже до боли. Хочется контакта, ближе, теснее, чтобы кожа к коже, душа к душе. Тэхён хочет Чонгука, как никого никогда не хотел, и задумывается над тем, можно ли уже все исправить, пока не стало поздно? Нет, блять, давно уже нет пути назад. Нахера ломаться и строить из себя черт знает кого, когда сердце от малейшего касания и мимолетного взгляда трепещет и рвется из груди, прямо в руки того, кому принадлежит? Чонгуковы руки не кажутся надежными, но если им суждено раздавить тэхёново сердце, то так тому и быть. Потому что Тэхён был обречен еще тогда, когда впервые взглянул в глаза Чонгука и увидел в них отражение себя. — Такой прекрасный, — шепчет Чон в чужую шею и покрывает трепетными поцелуями острые ключицы, о которые даже не боиться порезаться. Порежется о самого Тэхёна и его слова, но не тело. — Господи, Тэхён, ты реально существуешь? Каждое чонгуково слово точно в сердце, и Тэхёну на физическом уровне больно их ощущать. Вместо ответа Тэ толкает Чонгука на кровать и садится на чужие колени, чувствуя промежностью чужое возбуждение. Воздух накаляется с такой скоростью, что становится тяжело дышать. — Просто заткнись и трахни меня уже, — говорит Ким и целует чонгуковы губы с такой остервенелостью, что пугается сам себя. — Нахуй прелюдии, просто возьми меня. В глазах Чона проскальзывает обида, но тут же уступает место недобрым огонькам, которые вспыхивают так ярко, что просто невыносимо на них смотреть. Чонгук переворачивает Тэхёна, подминает под себя и держит запястья над головой, не давая возможности вырваться. Им двоим уже просто поздно биться о стенки закрытой клетки, когда добровольно ранее её открывали, позволяя сбежать. И никто из них не сбежал. Глупцы. — И как ты хочешь, чтобы я тебя трахнул? — спрашивает Чонгук вкрадчиво, одной рукой чуть сжимая тэхёново горло. Не душа, но не позволяя высвободиться. — Грубо, жестко и страстно, — отвечает Тэхён не колеблясь, и вскидывает бедра вверх, тем самым подталкивая к более кардинальным действиям. И у Чонгука нахуй срывает тормоза. Он высвобождает запястья Тэхёна всего на мгновение, чтобы найти на полу среди груды сброшенных вещей галстук, а Тэхён переворачивается и встает в коленно-локтевую. Полотенце окончательно спадает, а Чонгук забывает, что хотел сделать с галстуком. Сочные, подтянутые ягодицы так манят, что Гук просто перестает отдавать отчет своим действиям. Он наклоняется вперед, кусая за одну половинку и оставляя отметку от зубов, но Тэхён не шипит от боли. Он коротко стонет и толкается навстречу. Иногда боль приносит удольствие, а чонгуково удовольствие — сам Тэхён. Чонгуковы губы спускаются вниз, мажут по внутренней стороне бедра, покрывают поцелуями-бабочками в опасной близости от члена, а Тэ хрипит, судорожно вздыхает и цепляет пальцами края простыней. Неправильно. Мучительно. Сладко. Так, что хочется еще и даже больше. — Господь, Чонгук, сделай хоть что-нибудь, я не… не могу… — выдавливает из себя Ким, не в силах произнести что-то более внятное. Слова застревают где-то вместе с особенно громким стоном, когда Чонгук мажет языком по промежности и всасывает нежную кожицу сфинктера. В этот момент Тэхён полностью отключается от своих насущных проблем, полностью заканчивается как человек и личность, потому что единственное, что имеет значение сейчас — Чонгук. Чонгук и его блядский язык, вытворяющий что-то неописуемое. Тэхён толкается навстречу, но Чонгук отстраняется и удерживает за ягодицы, не давая двигаться. — Хочешь грубо? — шепчет Чон несвойственно низким голосом, и усмехается. — Будет тебе грубо. Он обвязывает галстуком тэхёновы запястья, но на большее не решается. Все-таки сам понимает, что поза не такая уж и удобная, чтобы оставлять опору лишь в виде ног, если собраться привязать галстук к изголовью кровати. Чонгук не знает, как нужно подготовить Тэхёна правильно, потому как анальный секс хоть он и практиковал, но никогда никого не растягивал, однако понимает одно точно: Больно будет. В любом случае. Но кто они такие, чтобы думать о физической боли, когда моральная пожирает изнутри? — Без растяжки, — хрипит Тэхён в силу собственной оставшейся выдержки и чувствует, что больше не может терпеть эту пустоту внутри. Даже если она душевная. — Не надо меня растягивать, я готов. Чонгук хмурит брови, жует нижнюю губу, но соглашается и лезет в тумбочку за презервативом и смазкой. Рвет шелестящий пакетик зубами, раскатывает его по члену и выдавливает на пальцы смазку, мажа ею по собственному возбуждению. Касания настолько болезненные, что сдерживаться уже нет сил. Чонгук входит на половину головки и жмурит глаза, тяжело дыша. Тугие стенки сильно сжимают, и вряд ли Тэхён под своим «Я готов» подразумевал именно это. Сказал это так скоро, чтобы не дать себе возможности сбежать. Вот теперь уже и правда поздно. — Давай, — шипит Тэхён, подаваясь навстречу и запрокидывает голову назад в немом крике. Болезненно заламывает брови, закусывает губу до крови и наматывает простынь на кулаки, чуть ли не слыша треск ткани под пальцами. Чонгук толкается на половину длины, а потом и вовсе до упора, давая возможность им обоим привыкнуть. Ким приглушенно всхлипывает от яркой боли, режущей хлеще ножа, и роняет слёзы на еще белоснежную простынь. — Давай, блять, двигайся, — подначивает Ким, резко насаживаясь на член и кричит, понимая, что в хлюпающих пошлых звуках, гуляющих по комнате, виновата не только смазка. — Не будь тряпкой! — сорванно и надломленно, так, что пеленой застилает глаза. Чонгук резким толчком входит по самое основание, выходит почти на всю длину, и также резко входит обратно. Тэхён не стонет, он кричит, не щадя собственного голоса, собственных чувств, собственного тела, желая быть растерзанным дворовыми псами. Желая быть распятым, подобно Иисусу, чтобы хотя бы отдать собственную жизнь во имя чего-то хорошего. Но сейчас его тело и душа полностью в чонгуковых руках, а они держат тэхёновы ягодицы и насаживают на член. Не в те руки отдает он свою жизнь. Не в те. Но они двигаются друг другу навстречу, задавая смертельно опасный ритм, от которого каждому самозабвенно сносит крышу, и для них не существует ничего, кроме них самих. Оба, потерявшиеся в этом мире, ищут тепло и находят друг в друге, но тут же разбиваются о реальность, в которой за это тепло рано или поздно нужно платить. Утопают в боли, пытаясь заглушить моральную физической, и подводят себя к черте, после которой наступает не финал, а новый круг, приближающий к нему. Опасно, дико, страшно. И очень, очень безумно. Но те, кто умеет любить, безумней вдвойне. Тэхён и Чонгук безумцы? Вполне, но кто не может похвастать тем же? Гук скользит рукой вдоль тэхёновой спины, прижимается губами к выступающим позвонкам и жмурит глаза. Он ощущает чужую боль, и если до этого к Тэхёну он чувствовал что-то поверхностное, как сам он и думал, то сейчас ощущает близость, которую не ограничишь рамками простого секса. Эта близость не тел, а душ, и Чонгук видит тэхёнову насквозь, не позволяя слезам, скопившимся в уголках собственных глаз, пролиться. Больно так, что потрошит внутренние органы, превращая в одно кровавое месиво. — Тэхён… — зовет Чонгук, ласково жмется губами к чужому уху, целует и обнимает поперек живота, замедляя темп и пытаясь заглушить тэхёнову боль. Как же не поймет, что моральную не заглушить ничем. Тэхён болезненно стонет, позволяя голове безвольно повиснуть на плечах, и крупно дрожит. Бросает то в жар, то в холод, и не понятно отчего. Может, от чужого горячего тела, тесно прижавшегося сзади, и вечно колючего холода внутри? Возможно, вполне вероятно. Чонгук проводит пальцами по чужим отросшим волосам на загривке, уделяет внимание проступающим шейным позвонкам и невольно замечает маленький шов. Косметический, едва заметный. Он на секунду задумывается над причиной его возникновения, проводит по нему кончиком пальца, чувствует что-то маленькое и выступающее, и Тэхён вдруг замирает, тяжело дыша. И Чонгук решает расспросить об этом позже, продолжая двигаться в том же убийственно медленном темпе. — Ты… меня… мучаешь, — говорит Тэхён в перерывах между вдохами и выдохами, пряча лицо в изгибе локтя. — Слишком… медленно. «Слишком больно», — хочет сказать, но молчит и давится собственными слезами. Боль… А всегда ли она доставляет удовольствие? Чонгук сквозь зубы рычит, плюет на все и переворачивает Тэхёна, заставляя улечься на спину. Румяные щеки, лопнутая губа, мокрые от слез щеки и глаза, лихорадочно рыщущие по чонгукову лицу. Не этого Чонгук хотел. Он хотел Тэхёна, хотел так сильно в своих руках, завороженно наблюдая за тем, как он трепещет своими хрупкими крыльями, подобно бабочке, и неосознанно, в порыве чувств, сжал. Раздавил. Сломал. И оттого сломался сам. Ничтожные люди в ничтожном мире, ищущие такого же ничтожного тепла от ничтожного, пожирающего холода. Ничтожно малы шансы на то, чтобы отогреться, и ничтожна в этом мире любовь, если давление свыше сильнее. Давление стен, потолка, неба и притяжение Земли плющит, размазывает, а Тэхён и Чонгук до сих пор вместе, ощущая, как сливаются воедино их мысли, тела и чувства. Ощущая, как встают на места недостающие кусочки пазла, и мир размазывает их по простыням обоих. Главное вместе.

***

Чонгук сидит на подоконнике и курит, мирно покачивая босой ногой в воздухе. Сторожит чужой беспокойный сон, хотя должно быть наоборот. У Тэхёна по внутренним сторонам бедер кровавые следы, и это совсем не та кровь, которую хотел бы ощущать на своих руках Гук. Ему бы в душ, да что уж там, им обоим нужен душ, но сил на это нет. А Тэ и вовсе отключился от пронизывающей его тело боли. Трель телефона доносится откуда-то из прихожей, и Чон вспоминает, что оставил его в пиджаке, который кинул на пол сразу же, стоило ему перейти порог собственной квартиры. Пройдя разделяющее Чонгука и его телефона расстояние, он вытаскивает его из кармана и смотрит на экран. Время очень позднее, а Чимин никогда так поздно не звонит. Если только по делу. — Да? — Гукки, — привычно здоровается Пак, но в голосе его ни намека на приветливость. — Я не нашел никакой информации, которая могла бы тебя зацепить о Тэхёне, — говорит Чимин, но Чонгук чувствует, что это не конец, по интонации недосказанности. — Но я решил все-таки залезть в журнал его вызовов. — И что там? — стараясь не потревожить чужой сон шепотом спрашивает Чон. — Я проверил все исходящие и входящие вызовы за три месяца, чтобы наверняка, — снова непродолжительная пауза, чтобы подготовить к чему-то, к чему, блять, приготовить нельзя. — Блять, Чонгук, ты не понимаешь, с кем имеешь дело. Лучше бы я вообще не согласился помочь тебе. В журнале вызовов есть номер Юнги, Чонгук. Нам конец. Чонгук смотрит на мирно спящего в соседней комнате Тэхёна и не может поверить. Не им, а ему конец.