on the edge

четыре дня

«Еще шаг — и ты труп» — красуется табличка на двери, но Чонгук мастерски не обращает на нее внимания и открывает, перешагивая порог. Кругом — кромешная тьма, нихрена не видно, хоть глаз выколи, а потому Чон включает на телефоне фонарик и шарит почти наощупь. — Осторожно, там провод, — предупреждает голос из темноты, и Гук послушно его переступает. — Тебе по приколу в темноте сидеть? — Ага, чтобы такие, как ты, сюда пореже ходили. Чимин включает настольную лампу и лукаво улыбается. А ведь мудаком язык не повернется назвать, потому что, как ни странно, нужна помощь. — Ну и для чего ты приперся? — не иначе, как читает мысли. Чонгук мнется, понимая один огорчительный факт, но другого выхода на горизонте не намечается. Выбора нет, времени — тоже. Остается надеяться на лучшее. — Я знаю, что ты пошлешь меня нахуй, но мне нужна твоя помощь. — Иди нахуй. «Как предсказуемо», — хочет сказать Чонгук, но лишь закатывает глаза. — Это вопрос жизни. — Или смерти? — Лучше без нее. Пак хмурится, закусывая губу, глубоко вздыхает и оседает на кресле так, будто хочет слиться с ним воедино. Хотя, было бы не удивительно, если бы это оказалось так. — Выкладывай, горе-мучитель. — То, что Юнги от нас что-то утаивает… — От «тебя», поправочка. — … от меня что-то утаивает, — с напором поправляет Чонгук и продолжает: — не является секретом, но мне нужно знать ответы на вопросы. Какого черта, блять? Я ему не ручной зверек, выполняющий команды. Мог бы и хотя бы в курс дела ввести, правильно? — Ну, — Чимин чешет затылок и неловко потягивается, задевая рукой полку со схемами и чертежами. — Это Юнги, ты не можешь с этим ничего поделать, и если он не захочет с тобой чем-то делиться, то ты его не заставишь. Вольный, горделивый ублюдок. Чонгук в принципе знал это и без Чимина, а потому и пришел с просьбой о помощи, а не о совете и дебильных наставлениях. — Я знаю, — следует пауза, в которой Чимин читает все между строк. Абсолютно все. Он в полной пизде. — Поэтому еще раз повторюсь: мне нужна помощь. Пак молчит, обдумывая все варианты, как послать мелкого помягче и без неприятных последствий, но что-то в груди нестерпимо колет. Как знать, возможно, сердце? — В чем именно она заключается? — Ты знаешь что-то о прошлом Юнги? Мне важна любая деталь… — Для чего тебе все это? — не выдерживает Чимин и поворачивается в кресле на 90 градусов, чтобы посмотреть Чонгуку прямо в глаза. — Юнги тебя в 15 лет под крыло взял, прикрывал, иногда даже спасал. Зачем тебе это? Гук тяжело вздыхает и прячет лицо в ладонях. Это конец. Чонгук не сможет справиться с этим в одиночку, не сможет без помощи, и если Пак откажет ему или — еще того хуже — сдаст, то не сможет спасти Тэхёна. А после пропадет сам, сто процентов. Как до появления Тэхёна жил Чонгук? Припеваючи, беззаботно? Безэмоционально и бессмысленно, а сейчас… Ведь весь смысл как раз заключается в Киме. В его улыбках, в его голосе, в его словах, в его глубоких омутах глаз, в его созвездиях родинок и бескрайних, ярких чувствах. Спектр эмоций Чонгука раньше включал в себя лишь два пункта: спокойствие и ярость. А сейчас он только и успевает теряться в неизведанном и неопознанном, привнесенном в жизнь Тэхёном. И от этих переполняющих чувств Гук хочет либо взорваться, либо выплеснуть их и показать всему миру. Он хочет укрыть Тэхёна своими объятиями, хочет показать на деле, как сильно Чонгук от него зависим, хочет, чтобы Ким также задыхался от переизбытка чувств, хочет целовать глубоко и безумно, немыслимо долго. Ему так не хватает Тэхёна, что ответ на вопрос «Зачем?» оказывается совсем простым и очевидным. Если Чонгуку уже сейчас не хватает Тэхёна, то что с ним станет, когда Тэ исчезнет навсегда? — Ладно, раз так выпали карты, то я буду честным с тобой и с собой заодно, — Чонгук глубоко вздыхает и прислушивается к собственному сердцу. Ведь не может же оно болеть просто так? — Я влюбился… Я, черт возьми, никогда не боялся так кого-то потерять. Плевать я хотел на задание, понимаешь? Если я не спасу его, я пропаду сам, просто не смогу жить дальше, блять. Чимин хмурится, раскрывает рот, силясь произнести что-то путное, но с таким же успехом его закрывает. Чонгук, которого он знал раньше, и Чонгук, который стоит перед ним сейчас — совершенно два разных человека. У того Гука руки тряслись только из-за ярости, а у этого уже от страха. Чимин понимает, что в их работе чувства нельзя ставить выше задания, но… Неужели, получается, нужно жить, подобно животным? Пак молчит и на его лице отпечатывается сложный мыслительный процесс. У него есть выбор: помочь другу и поставить свою шкуру под угрозу, либо отказать в помощи и свою шкуру спасти. Но дело в том, что Чимин хоть и киллер и хакер по совместительству, но еще не настолько прогнил, как те же самые Юнги и Сокджин. Его срок годности еще не истек, и, наверное, самое время это доказать. — Как только я сюда попал, — говорит Пак, и Чонгук, уже потерявший надежду, не веря своим ушам поднимает голову, встречаясь с Чимином взглядами. — Я получил доступ к архивным данным. Первым делом меня привлекли, как всегда, серийные убийцы. Знаешь, у каждого из них свой почерк, и это хоть и ужасает, но в той же степени восхищает. Я изучил многие дела, но меня привлекло лишь два, — Пак замолкает на секунду и открывает тумбочку, которая до этого была закрыта на замок. В его руках появляется две папки с печатью «Особо опасен», и он кладет их на стол, подзывая Чона к себе. — У этих двоих есть ники. Первый BK, второй HJ. Как думаешь, что они значат? Чонгук открывает первую папку, в которой нет ни личных данных, ни фотографии, и закрывает, проделывая то же самое со второй папкой. В его голове ни одной догадки и зацепки, и то, что Пак начал так издалека, немного раздражает. Почему нельзя сказать все и сразу, если согласился помочь? К чему все эти разжевывания и пустая болтовня? Гук пожимает плечами, отвечая на недавний вопрос, и Чимин, как будто не удивленный таким ответом, кивает. — BK — это Black King, не слышал о таком? Короче, не важно. Этот серийник перед тем, как убить жертву, предлагал сыграть в шахматы, и если жертва проигрывала, он убивал ее, оставляя на месте преступления шахматную фигурку. Можешь догадаться, какую именно. — Короля, — задумчиво произносит Гук и разглядывает фотографии из дела, где у каждой жертвы неизменно стояла маленькая фигурка короля. — Да, и неизменно черная. А HJ — Holly Jocker. Вот этот экземпляр — настоящий псих, — Чонгук еще раз открывает вторую папку и, видя изуродованные лица трупов, быстро захлопывает. Такой участи даже заклятому врагу не пожелаешь. — Скорее всего у этого чувака психологическая травма, и тогда он не мстил непонятно кому, а просто не хотел быть одним таким. Его фотография была в деле, но ее стерли из базы данных и теперь ее нет нигде. Вообще нигде. Как такое возможно? Ведь простому психопату такое не под силу. Смекаешь? Чонгук коротко мотает головой, приходя в ступор, потому что он никак не может связать эту информацию со своей просьбой. Причем здесь эти серийники и Юнги? Зачем Чимин все это ему рассказывает? Какая польза в этой информации? — Блять, Чонгук, думай головой. Я понимаю, что не зная каких-то деталей изначально, тебе не бросаются в глаза мелкие, но очень значимые вещи, но… Ладно, — Пак глубоко вздыхает и проводит ладонью по лицу. — Ты не замечал раньше, что у Юнги в кабинете на полке с документами стоит шахматная доска? Гук вспоминает кабинет Мина, и ему не составляет труда восстановить в своем сознании точное местоположение каждой вещи в помещении. За четыре года, которые знаком с Юнги, он выучил его кабинет вдоль и поперек, но раньше не придавал значения этой действительно незначительной составляющей интерьера. — Ну и что? Если у него есть шахматная доска, это должно сразу означать, что Юнги и является этим серийником? Господи, Чимин, нам теперь всех к подозреваемым приписывать, кто вообще хоть как-то относится к шахматам? — А то, что на его шахматной доске стоит одна единственная фигура, ничего не значит? — не выдерживает Чимин и цедит сквозь зубы, приподнимаясь с кресла. — Фигура черного короля, объявившего шах и мат белой королеве? Ты ни разу не смотрел новости, Чонгук? В последнем выпуске, в котором фигурировал его ник, показывали труп мистера Кана, возле которого была найдена шахматная доска. На ней стоял черный король, а белая королева валялась рядом с полем боя. Ты думаешь, это чистые совпадения? А знаешь, кто такой мистер Кан? — Чимин пытается держать себя в руках, но при виде искренне недоумевающего Чонгука это крайне сложно. — Это владелец сети магазинов. Чтобы узнать о том, что он нелегально заправлял борделем, нужно очень сильно попотеть, но все же мне это удалось. А ты знал, что в одном из его магазинов работала мать Юнги? Вот этого Гук вообще не ожидал услышать, а потому, когда Пак говорит эти слова, резко выпрямляется до хруста в позвоночнике и концентрируется на словах. — Мать воспитывала Юнги без отца, жили худо-бедно, но жили, а потом из-за долгов по налогам и коммунальным платежам у них хотели отобрать имущество, а то есть дом, и миссис Мин не нашла ничего лучше, как взять в долг у мистера Кана. — И дальше? — подталкивает Чонгук закончить историю, хотя навряд ли хочет услышать то, что сам без труда додумывает у себя в голове. — Мистер Кан взял ее в бордель на словах, что та так отработает свой долг, а когда Юнги стал совершеннолетним и ушел из дома, та покончила с собой, не выдержав клейма проститутки, — Чимин замолкает, сцепляя руки в замок, и глубоко вздыхает. — Ее ничего не держало уже. Единственная ниточка, за которую она цеплялась — Юнги. Ей надо было как-то содержать несовершеннолетнего сына. Теперь понимаешь мою логику? Юнги отомстил за смерть и унижения матери, а шахматы… — Пак поворачивается, чтобы вновь порыться в тумбочке и вытащить еще одну папку. — Я искал хоть одну здравую мысль, почему именно шахматы, и нашел в списке учеников Сеульской спортивной школы десятилетней давности его имя. Вот и все. Чон хотел получить хоть какую-то информацию, он получил. Но как теперь с ней жить и сможет ли выдержать такую ответственность за сохранность чужой тайны — неизвестно. Воздух становится тяжелее в разы, и так сложно дышать, что, кажется, прямо сейчас вдохнешь и задохнешься. Сердце бешено мечется в груди, а мозг отказывается принимать знание того факта, что Юнги, его единственный друг и, как бы там ни было, верный соратник — серийный убийца. Да, Чонгук не лучше, но… Блять, да о чем тут вообще можно говорить? У всех из их штаба сложный жизненный путь, наполненный болью, горем и отчаянием, у каждого из них есть в прошлом то, что навсегда бы хотелось забыть и оставить в прошлом. Скелеты в шкафу на то и в шкафу, чтобы их никто не увидел, однако Чонгук и Чимин своевольно и без разрешения полезли в те дебри, в которых сами же сейчас и запутались, собственноручно подписали себе смертельный приговор и накинули на шею петлю. А как теперь из этого дерьма выбираться? — Это не все, — говорит Чимин, выводя Чонгука из его гнетущих мыслей, и уже, если честно, ничего не хочется знать. Но вряд ли есть путь назад из их ситуации. Либо вперед, либо вообще никак. — HJ, как я говорил раньше — явный психопат. У него не было никакого четкого плана, он просто бездумно вылавливал ночью одиноко идущих девушек, и уродовал их лица. Чонгук смотрит на фотографии трупов, перелистывает одну страницу за другой, и каждый из них связывает одно сходство: на месте губ отстутствует плоть, оголяя зубы и десны. Настолько жуткое зрелище, что кровь стынет в жилах. — Он убивал девушек по их же просьбе. Никто не хотел жить вот с таким всю жизнь. — Откуда ты… знаешь? — с трудом выдавливает из себя Чон, чувствуя, как от напряжения и домыслов взрывается черепная коробка. — HJ предлагал девушкам легкую смерть без мучений, но одна отказалась от его предложения, чем ввела в ступор. И он отпустил ее. Естественно, она пошла в полицию, и его вскоре поймали. Его отпечатки остались в деле, но фотографии нет. Из тюрьмы для особо опасных преступников ему помогли сбежать, и, скорее всего, подарили новую жизнь. Новые документы, новое лицо, новое имя. — Я слышал о нем, — проговаривает Гук чуть охрипшим из-за волнения голосом. — Чжу Чжон, так его звали? — Чимин кивает, подтверждая слова, и как-то нервно смеется. Почти истерично. И Чонгуку хочется также. — Я даже не знаю, с чего взял, что этим HJ-еем может быть Сокджин. Но я пошел ва-банк. Снял его отпечатки со стеклянного стакана, сравнил с имеющимися в деле, и не прогадал. Сокджин — Чжу Чжон, а Юнги — тот человек, который помог ему бежать. В голове ворох мыслей, поначалу спутанный и завязаный многочисленными узлами, а теперь одна единственная развязанная нить, утекающая из сознания. И приходит пустота, такая гнетущая, от которой даже на секунду становится как-то спокойно. Всего на секунду, которой не хватает на то, чтобы вздохнуть полной грудью и заполнить легкие воздухом, потому что дальше наступает дикий страх, который адекватно Чонгук объяснить не сможет, даже если сильно постарается. Страх, который заполняет собой каждую клеточку тела. Так страшно не было даже в тот роковой день, когда двое братьев лишились своих родителей. — Я не знаю, зачем заказали Кима, но я более чем уверен, что Юнги к этому причастен, — разрезает мертвенную тишину Чимин и втягивает воздух носом. Чонгук понимающе кивает, не зная, что ответить. Вообще, скорее всего в этой жизни он теперь мало что понимает и может утверждать со стопроцентной вероятностью. Все, что он знал, оказалось театральной сценой, за ширмой которой скрывались кукловоды и управляли собственными марионетками, дергая за серебрянные нити, переливающиеся в свете прожекторов багряными каплями крови. Так странно сейчас осознавать, что ты оказался в этой жизни не Богом и палачом, а обыкновенной марионеткой, что хочется волком выть. — Прости, что вывалил на тебя все, но вряд ли я бы смог сохранить это в себе и не взорваться, — хмыкает Пак, в нервном жесте потирая переносицу, и Чон замечает, как у того дрожат руки. Тоже боится. — Меньше знаешь — крепче спишь, да? — добавляет он игриво, но голос его сквозит отчаянием. — В последнее время вообще не высыпаюсь. — Все мы не высыпаемся, — отвечает Гук, невесело усмехаясь. — Спаси его, Чонгук, — говорит Пак, и его слова утопают в тишине давящих четырех стен.

***

[think up anger feat malia j — shout] Тэхён думал, что на похоронах должно быть мрачнее, а сегодня почему-то и солнце светит не по настроению, и не по-осеннему тепло. Хочется стоять под проливным дождем, кутаясь в безразмерный шарф, хочется сильный ветер, чтобы вместе с собой уносил все мысли и сбивал с ног, хочется просто, если честно, прилечь рядышком с тем, кого сейчас прячут под толстым слоем земли. Тэхён корит себя за то, что так и не смог нормально попрощаться. Никто, конечно, не знал, что так произойдет, но сердце предчувствовало. Нельзя ведь думать одним мозгом! Нельзя. Нельзя… А что тогда можно? Стоять и смотреть, как твою подругу хоронят, как родственники в слезах кидаются к закрытому гробу и завывают, подобно ветру? Благо стоять получается хорошо и спокойно, потому что Тэхён успокоительного ел в лошадиных дозах, и сейчас в нем та самая буря, которая наружу выбраться не может. Разносит внутри все, потрошит внутренности, крошит сознание, раскаленным железом растекается по венам. На лице не единой эмоции, внутри же Тэхён загибается от немыслимой боли. Если мандраж еще унять можно, то как унять то, что беснуется в груди? Ким подходит к надгробной плите, становится на колено и аккуратно укладывает букет из фиалок, проводя рукой по свежему бугорку. Холодная земля под пальцами так сильно обжигает, что Тэхён невольно одергивает ладонь, опуская взгляд. Ему здесь делать больше нечего. Но остается почему-то до конца. Люди потихоньку расходятся, сказав напоследок слова пустой, не хранящей человеческой души, плите, даже семья неспешно уходит с кладбища, бросая на Кима мимолетный взгляд. Последний, кто видел Сонмин. Подозреваемый. Потенциальный убийца. Тэхён отчетливо видит их мысли, бегущие в глазах красной строкой, но они уходят, ничего так и не сказав. Муж придерживает жену под локоть, приговаривая что-то на ухо, а маленькая дочурка шмыгает носиком и утирает слезы рукавом своего черного платьица. А ведь Тэ не знал, что у Сонмин была сестра… Тэхён садится в машину, крепко сжимая в руках руль, заводит мотор и вжимает педаль газа в пол, не заботясь о том, что уже превысил скорость, даже не выехав на трассу. Но его сейчас не мучает то, что, увидев лихача на дороге, его могут лишить прав, потому что сейчас ему хочется поскорее убраться отсюда. Хочется упасть на самое дно, утонуть и захлебнуться. Разве может человек чувствовать столько боли и умудряться как-то с этим жить? Тэхён не помнит, как добирается до дома, не помнит, как выбирается из машины и преодолевает ступени до его квартиры, не помнит, как открывает входную дверь. Не помнит то, что было в промежутке, зато помнит, что ожидало его в конце. Тэхён открывает окно, чтобы просто вдохнуть ядовитого городского воздуха в надежде задохнуться, и задыхается не из-за токсинов, а из-за паники. Глаза затягивает мутной поволокой, Ким дрожащими пальцами хватает фигуру черного короля и бездумно кидает в стену, слыша звук, похожий на бьющийся хрусталь. Плевать. Пошло все нахуй. — Ты заебал меня уже! — кричит Тэхён, чувствуя, как дерет горло, но ему сейчас похуй на все. — Убей меня, блять! Покончи с этим! — шкаф с книгами шатается и с грохотом падает на пол, в руках Кима появляется бейсбольная бита, хранимая где-то на полках кладовой, и крошит стеклянный журнальный столик на большие осколки. В ладони впивается стеклянная крошка, капли крови стекают по запястьям, но Тэхён сцеживает сквозь зубы всю свою ярость и ненависть и громит все, что попадается на глаза. Тумбочка, кухонная гарнитура, все деревянное — в щепки, все стеклянное — в осколки, все живое — через мясорубку в кровь. Живым было его сердце, а сейчас то, что яростно мечется в груди — кровавые ошметки, не прогоняющие кровь по артериям, а вытекающие через глотку, заставляющие захлебываться и задыхаться. Смертельно-убийственная, всепоглащающая ярость, ломающая ребра и перемалывающая в щепки. Где этот ебаный Джей, когда он так нужен? Почему никто не может помочь? Почему все с позором прячутся по углам, подобно крысам? Сука, почему? Тэхён дрожащими, заляпаными кровью пальцами набирает сообщение единственному человеку, имя которого выжжено на сердце стигмой, и обессиленно падает на колени, сжимая волосы у корней. Ему только что объявили шах, но голова черного короля валяется на полу. Победит ли черный король на этот раз?