Чудовище.

Я даже обрадовался, ведь Альфред убежал за помощью, оставив на меня сорванца, так что я бы мог расспросить его. Однако, было тяжело. Он трясся и отпрыгивал от каждого моего прикосновения как от раскаленной докрасна железяки, плакал, кричал… Я ударил его по щеке, и ещё, и ещё раз, но он лишь невнятно молил меня о помощи, как будто видел он не меня, а что-то поистине ужасающее, от чего не было спасения, а мои пощечины — резали его лицо, словно десятки ножей — так он орал. Я уж и опешил, когда мне пришла в голову мысль облить его холодной водой из фляги вновь: не почудится ли ему, что его затаскивают в холодное, черное озеро? Моя радость была недолгой. Я надеялся опросить парня и сам же заткнул его рот полотенцем, чтобы тот не откусил себе язык в порыве паники и отнёс его в палатку, заворачивая в толстое пуховое одеяло, изготовив мычащий, брыкающийся рулет, у которого нет возможности царапать и драть себе кожу. Малец продолжал верещать сквозь тряпицу, но, чуть подуспокоившись, замолчал, разбавляя тишину частым хлюпаньем и тяжелым дыханием, смотря на меня так, будто я собирался избить его или ещё чего похуже. Нащупав в кармане солдатских штанов потёртую ткань носового платка, я попытался поднести к его носу цветастую тряпочку, чтобы утереть лишнюю слизь, но мальчишка с новой силой завизжал в посеревшее от слюны полотенце меж его зубов. Я отдернул от него руку и смирился с тем, что лучше его сейчас не трогать; я просто глядел ему в глаза, стараясь найти в них что-то… Человека? А не напуганного мокрого котёнка с излишним адреналином в крови, перетекающим в искренний страх при виде меня. За моей спиной послышался топот солдатских сапог, приглушенный сырой травой. С ними была средних лет женщина и такого же возраста, по-городскому одетый мужчина. Завидев их парень приугомонился, но стал стыдливо всхлипывать и чертить на своих висках мокрые полосы солёных слёз. Разгневанный, по всей видимости, отец тогда было уже хотел закричать, но верх взяла мать, которая захлебываясь, глотая свои же слёзы, прижала ребёнка к себе. Меня вытолкали из палатки, хотя сейчас и всё равно не было ничего интересного. Ничего, что могло бы привлечь моё внимание, ведь сумасшедших я встречал часто, иной раз те вели себя похуже. Главное, чтобы малец не измазал постель соплями и слезами. * * * Второго парня искали несколько дней и нашли, как раз в мою смену. Около пяти утра к нашей палатке подошла группа «Хантеров» с носилками. Я не верил, что там, под белой, как мне тогда казалось простыней лежал труп тринадцатилетнего ребёнка: уж слишком он был… Шарообразный?.. На мой вопрос хмыкнул один из солдат: — Ну хош — глянь. Я недоверчиво подошел к носилкам и получил удар в нос практически в буквальном смысле. Отвратительный сладковатый смрад пробился в ноздри, вылечив мой вечный насморк и пробрался в глотку и в желудок, пощупал, что же я ел недавно, остался там и ушёл несразу. Я вовсе перестал верить в то, что это тело подростка и с размаху, не жалея себя, захлопнул рот ладонью и зажал нос. Охотники дружно посмеялись над моей реакцией, но будто бы понимающе. Я проморгался, чувствуя, как запах гнили пробивается мне в глаза, выдавливая из-под яблок горячие слёзы, поступившие на ресницы. — Не бойсь, от тебя так же вонять будет, когда концы откинешь, — сплюнул на землю всё тот же солдат. После колебаний я отвернулся, чтобы набрать в лёгкие свежего воздуха, который так же прожег мне ноздри своей чистой прохладой, и, взявшись за край, кажется, чем-то пропитанной простыни, закрывавшей источник запаха, отдернул её… * * * Кажется, весь ужин вышел из меня кисловатой кашицей. Это действительно был ребёнок. Это действительно был труп энного количества дней давности. В ушах стучала кровь и я пропускал многие слова, которые могли бы быть важными, но я практически не соображал. Положив руку на живот, чувствовал как пульсирует желудок сквозь кожу. Я лениво перекатывал туманные голубые радужки меж тяжелых век. Ко мне подошел Альфред, протянул стакан воды и присел рядом, заинтересованно смотря на то, как рябится вода и позвенькиват ржавая чайная ложка о стенки сосуда в моих руках. Кисло-горький вкус медленно отступал назад в нутро вместе с водой, но казалось, что и она сейчас выйдет из меня: в горле оставалось холодное чувство, будто вода сейчас стоит вдоль всей трахеи и где-то уже булькает на краях горла, но так лишь казалось. — Сказали, что это нормально, — проскрипел товарищ, сматывая с языка в катушку слов американский акцент. — Когда первый раз видят, всех рвёт. Мои глаза сейчас не закрывались только от тяжести синяков, как воспоминания о бессонной ночи, ещё более заметных на бледном лице, которые как бы тянули нижние веки к низу. — Смешно смотрелся, да? Он сжал губы в тонкую линию и промолчал, отводя от меня взгляд. — Ты сам-то видел? — постарался я перевести неприятную тему. — Не решился. За полотняной завесой над входом в палатку бранились о чем-то охотники. Из отрывков фраз, что я смог уловить, я понял, что парня выбросили на берег и что хоронить его придется в закрытом гробу, чтоб не светили трупом перед каждым встречным человеком. Остальные слова для меня были непонятным бубнежом, из которого я не разобрал ничего дельного. Я чувствовал, как вода застряла в горле и ни назад ни вперёд она не шла, сколько бы я не сглатывал или не давился перед выданной мне тарой. * * * — Они не возвращаются? — с надеждой в голосе мямлил командир возле каждого блокпоста. Ходил вокруг города и всё спрашивал. Как оказалось после, дружки со двора погибшего мальчишки в ту ночь организовали отряд из шести человек и отправились «мстить» русалкам. Среди шести сорванцов к счастью или к сожалению оказался сын командира, вот он и не находил себе места, еда ему в горло не лезла и капли алкоголя на язык не брал; видок у него был такой, будто с самого дня пропажи мальчиков он не спал круглосуточно, а ведь прошла уже практически неделя, но не посланных на последние деньги, охотников, ни мальчишек так и не было. Напряжение распространялось по всему батальону и росло с каждым днём. Солдаты, собиравшиеся в поход за дичью и шкурой, наотрез отказываются даже подходить к лесу, и вся былая уверенность на успех и победу в нашей войне испарилась в считанные часы. Я никогда не видел того, кто учил нас, недорослых солдат ничего не бояться и принимать даже самые ужасные исходы, мельтешившим и не находящим себе места, раз за разом проходящим по границе города, и, вновь спрашивавшим с поблекшей надеждой в глазах и дрожью в голосе: «Мой сын… ещё не пришёл?». Никто не смел судить его, для каждого его ребёнок был чем-то святым. Может это было от того, что они были такими хрупкими, доверчивыми и невинными? Такими, уже редкими, как исчезающий вид дивного зверя. И увидеть ребёнка на главной площади было чем-то завораживающим: на него все оглядывались, а ему нравилось, он улыбался всем. У кого-то слезились глаза при виде маленьких человечков, у кого-то душа пела, а кто-то запирался месяцами, скорбя о своём, потерянном, таком далёком и недосягаемом. Ведь девять месяцев вы ждёте, вынашивая его под сердцем, кто-то даже теряет жизнь, создавая новую, а если ещё и зачатие было запланировано задолго и вот наконец; так глупо его потерять! Ценное и, порой, единственное. Но это полбеды, ведь четверть города — безумцы; ещё четверть те, кто просто не желает продолжать свой род, чтобы их дети жили в страхе, а после умерли как глупые, отбившиеся от стада овцы; четверть — неполовозрелые и старики; и наконец солдаты — те, кто хотят что-то изменить и иметь семью, обеспечить безопасность для своих родных (хотя для некоторых в принудительном порядке). Я добровольно шёл на службу, не откашивая, ведь ещё подростком я знал, что хочу писать истории, чтобы их читали и восхищались, чтобы люди знали, что же это такое — хорошая концовка. Но для начинания мне нужен был толчок, вдохновение. Три года служу, хоть бы одну сказку напечатали. Оно и ясно, я сам не видел этих тварей, я сам не хватался за последний волосок, чтоб держаться над бесконечной пропастью смерти, я не сходил с ума и не кончал жизнь самоубийством, чтобы не терпеть все эти голоса в своей голове. Я не знал, что такое монстры. В моих историях всё было слишком радужно и мило, они просят трагедию? Будет им трагедия! Но как бы я не просился в походы, меня не брали и одаривали подозрительными взглядами, советуя пойти на исповедь. У военных были секреты, я уверен, и я хотел их знать, ведь они непременно связаны с этими существами, о которых я хочу написать. Тысячи километров прошел командир, пока наматывал круги вокруг блокпостов, так, что по его шагам образовалась тропинка среди зарослей дёрна. Он уже ничего не спрашивал: просто смотрел нам в глаза и понимал всё сразу. Было страшно представить, что он чувствовал: он уже не думал, он был пуст. За пару недель смоляные, сальные волосы, обычно зализанные назад, кое-где трогательно вились седыми паутинками. За четырнадцать дней он постарел лет на десять: морщины уже не сходили с его лба, он постоянно хмурился и щурился на лес, будто бы уже не ожидая увидеть там что-то помимо древесных зарослей. Решено. Собрали новую экспедицию. Главнокомандующий выглядел отдохнувшим и сытым впервые за полмесяца, и, несмотря на редкие паутинки в его волосах, десять лет как рукой сняло. Поговаривают, что жена у него вновь беременна, и он не захочет видеть новорожденного, пока не увидит своего сына. Живым или мёртвым. Он не плюнет на него, забывшись новым счастьем, а попытается спасти или похоронить достойно. Именно это придало ему сил, и весь батальон вновь превратился в муравейник, оживая вместе с нашим командиром, что тоскливо глядит на замызганный листок, с какими-то почеркушками маленького ребёнка, с корявой, но гордой надписью «Папе в комøандировку». Но кто пойдёт? Прошлый отряд не вернулся, а обычные солдаты не обучены. Сталкеры и Хантеры на сей раз отказываются идти, побоявшись повторить участи своих товарищей (возможно, ещё живых, но так и не вернувшихся к своим семьям). Встречаться с властелинами водной стихии вновь не желал никто. Был один мужик, отличавшийся от других солдат лишь ярым желанием вылакать весь алкоголь в нашем городе. Но дядькой был добродушным, души не чаял в детях, всех любил, особенно — под алкоголем. Пару месяцев назад похоронил дочь, а за ней и безутешную жену, покончившую жизнь самоубийством на чердаке над табуреткой. Духом он благо не упал, а даже с большим рвением ходил в походы и не щадил никого. Отличался не только любовью к выпивке, но и смелостью, скорее под предлогом «нечего терять». Он вызвался и даже был бы рад пойти один, если бы начальство не настояло. Приказано набрать ему с собой команду солдат, а он не будь послушен, выбирал на отвяжись. И утром на построении прогремел тяжелый голос, как гроза в солнечный день. Но на вопрос кто же составит отчанному головорезу компанию, ответили лишь пением птицы, ранее спуганные солдатским ходом. Я поднял руку. Мужику главнокомандующий шепнул что-то на ухо, и тот прищурился на меня недоверчиво и отвёл равнодушный взгляд на стену солдат, стоявшую слева от меня по росту. «Кто ещё?» Через пару человек поднялась дрожащая рука. Я понял. Альфред. Мужику что-то попытались шепнуть, но он лишь отмахнулся от командира, как от надоедливой мухи, видимо позабыв, что по званию они слегка на разных ступенях. Командир поморщился и скомандовал: «Шаг вперёд» * * * Нам повезло и мы успели дойти до сумерек. Край солна уже был сожран черной гущей зловещих деревьев, которые как будто игнорировали его лучи и поглощали их в себя, не показывая своей сочно-зеленой листвы, скрывая её в тени и вечернем тумане. По телу пробежали мурашки от вида блестящей глади озера, на зеркале которой изредка появлялась рябь. Рыба? Водоросль? Русалка? От этого Альфред нервно сглотнул. Смотрели мы из-за кустов и никто не решался ступить ближе, хоть от зелени до первой мокрой песчинки или камешка было метров семь, даже с этим было жутко подходить к столь спокойному с виду озеру. Я пригляделся и уже даже засомневался, что это озеро вообще обитаемо, ведь жизнью оно совсем не пахло, а может это просто смрад самокрутки охотника, который видимо ощущал безопасность на расстоянии от озера и спокойно втягивал жженый фантом бумажного свертка, выдыхая серого призрака, но он не стал стоять и продолжал косить глаза на нас, наблюдая за тем, как выступает липкий, холодный пот, на невидавших истинного страха лицах. Мужик предложил нам, как дамам подойти, но ни я, ни Альфред не горели особым желанием и лишь переглянулись, с надеждой на то, что кто-то из нас, но не он сам сделает это. Тогда наш временный командир перефразировал свою шутку в приказ и велел нам разобраться как взрослым людям, кто идет на разведку. Мы, недолго думая, решили на камень-ножницы-бумага, что идет Джонс, что ему не особо понравилось и он предложил сыграть на три победы. На это хантер захохотал и подавился собой же выкуренным дымом. Альфред отыгрался и тогда я предложил сыграть на пять побед, но старику это уже надоело и меня выпнули из кустов, добавив что-то про сопляков и недорослых. Я еле устоял на ногах. Каждый шаг был тяжелым и до воды оставалось незначительное расстояние, когда я начал чувствовать, что песок под сапогами проваливается и не сразу отпускает меня. Передо мной была пристань, ведущая к более глубокой части озера, к ней я и шел, несмотря на то, что время стало тянуться слишком медленно, а песок не подпускал меня ближе, как бы отговаривая от этой затеи, но приказ есть приказ. Было не по себе и , хоть я понимал, что днем русалок не бывает, я чувствовал, как леденящая смерть затекает мне в вены, вызывая толпы мурашей по спине и морось холодного пота на лбу. Я ступил на мост, и даже он застонал подо мной, умоляя не идти дальше, но я отбил этот короткий марш каблуков до середины и… За мной хрустнула доска и показался ржавое остриё незамысловатого орудия, которое тут же скрылось под стонущими досками. Я ступил ближе к месту трещины, чтобы рассмотреть, но стоило мне убрать ногу, как за спиной снова раздался жалобный хруст старушки деревянной доски. Железяка застыла, так и не двигаясь более, зажатая меж за многие годы расклеившимися дощечками. Я попытался подтолкнуть железное орудие, толком не понимая что происходит, но оно засело крепко. Из-под моста шла рябь. Я не смог пересилить любопытства, не опасаясь ничего, ведь если бы «тот кто под мостом» был серьезнее вооружен, давно бы проткнул мне ногу. Я присел на колени и, взявшись за деревянное пюре, обросшее мхом и облепленное тиной, чего в перчатках я не почувствовал, вниз головой глянул под так называемый край моста . То, что я увидел, больше меня позабавило, чем напугало или удивило. Странно было увидеть девушку, которая тщетно пытается достать свой ржавый меч из крепких ножен стонущего войлока моста. Я, и сам того не хотя, вытолкнул через ноздри короткий смешок, и тот был замечен. Тонкие бледные руки жалобно затряслись и бросили попытку достать гарпун, на спине раздулся полупрозрачный веер рваного плавника, который недоброжелательно раскрылся, учуяв меня с полубока. Она замерла, не двигаясь, не дыша, поблескивала лишь чешуя на груди, которая так же слегка вздымалась, словно шерсть взбешенного кота. На мою улыбку зеленые глаза смотрели ошарашенно и это забавляло лишь больше. Очень нравилось её пугать и наблюдать как же поведёт себя дикий, напуганный зверёк. — Помочь? — предложил я, скорее стараясь узнать, понимает ли она мою речь. Кажется, понимает: веер на спине медленно опустился в тонкий костный ряд с шелковистой перепонкой, но взгляд напрягся сильнее, следя за моими глазами, да так дико, будто она впервые видит человека. Я выдохнул, сел прямо на мосту, отряхнув руки, вырвал ржавый гарпун из плотных оков и вновь опустился за край моста, протянув железяку ей, а она — как от огня. Потом, видимо поняла, что я просто отдаю, и приняла гарпун, тут же прижимая его к песку с ненужностью в использовании. Девочка глянула на меня грозно, по-зверинному, насупив тёмные бровки и подалась ко мне. Я, с улыбкой, подул ей в лицо карамельно-тёплым порывом мини-ветерка, а девочка зажмурила глазки и чуть поморщила носик. Она совсем как котик: щекотно тыкалась мокрым носиком мне в щёку и кончики моих пальцев, которые вместе со мной выглядывали из-под деревянной неизвестности. Холодные липковатые пальчики чесали мягким гребешком мне волосы и щипали за нос. Я думал: вот он, передо мной, настоящий человек или хотя бы очень дружелюбный зверь лапает меня, хлопает большими глазёнками, из которых любая злоба и страх уже пропали, и пытается узнать не опасен ли я, как какой-нибудь ядовитый цветок. Холодок на коже и щекотка липких лапок невольно толкали меня морщить нос и тянуть ласковую улыбку. Но тут любопытный взгляд заметно помутнел и я не увидел ничего в нём, что могло бы желать мне жизни. Я хотел спросить, но она схватила меня за пальто и с силой, которой хватило бы на сотню застрявших гарпунов, опрокинула меня в воду. Я не особо понял зачем она это сделала, но на мелководье у неё против меня никаких шансов. Я засмеялся и перевернулся со спины на живот. — Ну и на что ты наде… — девица приблизилась ко мне одним толчком и надавила мне на голову, утыкая меня лицом в то самое мелководье и сырой песок, который с радостью засасывал и не оставлял шанса на глоток воздуха тому, кто не послушал его с самого начала. Я царапал его короткими ногтями, но не имел возможности вовремя набрать воздуха побольше, от чего тот бысто кончился. Всё, что я услышал, это был ряд выстрелов сквозь черное видение перед потерей сознания.