Чудовище.

      Трещал костёр от влажных веток. В этом лесу всё, казалось, было таким свежим, таким сочным, сразу видно: нетронуто человеком-вредителем. Деревья были наполнены собственной кровью, некоторой можно было даже напиться – сладкая, похожая на настоявшееся вино. Сломал ветку, а оттуда – капает, хоть бокал подставляй.       Чем чудовища не плохи, так это тем, что лес берегут. Здесь даже дышится иначе. Совсем не так, как в пропахшем потом, порохом, пылью, алкоголем и скотом городе. Воздух был тяжеловат, но лишь от влаги – для лёгких влага была бальзамом. Как пустой желудок голодал по долгожданной пище, так и моя грудь оголодала по чистому воздуху. Возле костра безопасно. Дикие жители этой деревянной крепости боятся огня, ведь огонь пожирает не только плоть, но и лес; огонь посилен сожрать их жен и детей, а как его укротить, не знает никто, даже люди, его создавшие.       Моё сознание нежилось в лёгком потрескивании костерка и тихом бубнеже Альфреда и охотника. Припекало одну щеку – видимо этой стороной я лежал к костру, пока что терпимо.       Я думал, люди ведь не такие уж и паиньки. Если эти чудовища убивают наших детей, то это одно дело. Но люди придумали огонь, вырубили ради огня леса. Для монстров «Огонь», наверное, как человеческое Божество. Вряд ли они думают иначе. Забирает много и даёт возможность людям есть жаренную пищу и греться. Так ведь и есть – Огонь – ничто иное, как Божество. Если не так, то что? Огонь был придуман людьми, как и все Боги. Сжигаем ради него то, что даёт нам такой чистый и влажный воздух, жертвуя здоровым дыханием, своей безопасностью. Одних огонь любит, дарует им тепло и служит верно, а других выжигает. Он помогает в казнях: даже у нас в городе очень редко, но в исключениях для «особых» преступников, с помощью огня превращают человеческую жизнь в кучку пепла и обугленных мясных останков. Огонь как судья: кого убить, кого пощадить. Кому позволит вытащить ребёнка из горящего дома, кого заберёт вместе с ним. Без огня люди погибают в холодные зимы или от голода. Мы кормим огонь, за это он кормит нас. А не так давно, казалось бы, люди действительно обожествляли огонь. В каждой мифологии у Огня было олицетворение и собственное имя, ему часто молились. С тех пор изменилось лишь то, что по имени Огонь не кличут, но всё так же надеются на него, боятся его, поклоняются ему, кормят его, а если его не кормить, он начнёт пожирать всё сам...       Разлепил я, значит, глаза и получил от «Божества» пощёчину. Пока я размышлял о нём, огонь успел подкоптить мне щёку, а я даже не замечал этого, пока дремал. Альфред заулыбался мне.       – Гля, кто проснулся.       – Наконец-то, – фыркнул охотник, сопровождавший нас всё это время.       – Тебя еле откачали, идиот, – по-дружески насмехался Альфред.       Прищурившись из-за непривычки к яркому свету костерка, я повернулся в сторону озера, и ледяная тьма, разбавленная лишь лунным светом, приласкала мои глаза и успокоила. Холодно и тихо, так манит... Обернулся обратно, потупил в песок, посмотрел на Альфреда. Мне нечего сказать ему. Оправдываться? Увидел, что русалка не опасна?       – Ты, салага, спал чуть ли не с осемь часов, – наконец разорвал мои мучения в выдумывании оправданий Хантер. – Мы тебя стерегли. Теперь и ты будь добр, по-чести-по-дружбе.       Я кивнул, сделав вид, будто я слышал его и всё осознал и буду делать так, как скажет старший. Но если честно, я всё прослушал и не особо понял, чего он от меня хочет. Пусть думает, что я хотя бы по чести что-то делаю, раз он уже разочаровался в моих умственных способностях. Сам полез к русалке. Умно, но недостаточно, чтобы заслужить хотя бы прощения за тупость.       Огненные язычки слизывали тьму, как соус с тарелки. Всё же огонь не мог осветить достаточно, чтобы убедиться, что ты в безопасности.       Альфред похлопал меня по плечу и ушел в палатку. Нужен был хотя бы один на дозоре. Толку от костерка мало, если им никто не орудует, а ведь лесные чудища – не самые тупые твари, могут и против нас наше же детище применить, а после и завладеть. Одного человека достаточно, чтобы припугнуть горящей палкой лесных жителей, чтобы погрозить им, что кинешь в кусты огонь, а дальше – по известной чудовищам схеме: беги, если хочешь жить. Я бы никогда не кинул, я понимаю: это не шутки. На моих руках будет пепел целой отдельной цивилизации, отдельного государства, чьих-то детей, даже если именно эти дети в будущем меня сожрут.       Я сидел лицом к лесу – чего озеро стеречь? Поворачивался, конечно, не подошел ли кто сзади – нет, – и дальше в лес гляжу. Слушал внимательно. Где-то гудел филин. Никогда не слышал филинов и сов, рассказывали мне охотники, как они звучат: уху-у-уху. Это к добру, раз птица не молкнет – значит, спокойно всё, значит, никого кроме меня самого тут нет.       Казалось, тишины не существовало. Если не вслушиваться в треск костра и гулкое уханье, знаете, позабыть о них, подумать о чем-то своём, то тишина длится от силы минут пять. Дальше идут шорохи. Что-то трещит в кустах, где-то что-то шелестит, падает, разбивается, ломается, перешептывается. Или это я схожу с ума? Я повернулся, поглядел по сторонам, прищурил глаза в лес – никого. Снова для меня затрещали сыроватые ветки, снова загудела птица, снова все звуки кроме них прекратились. Кажется, я просто нагонял на себя панику – зачем, если я в любой момент мог разбудить Альфреда? Ну поржет он надо мной, ну и хрен с ним, всё не одиноко. Одиночества я боюсь больше всего на свете.       Опять я думал о своём, перекрывая мыслями ранее успокаивающие меня звуки. Но лес стоял молча: не шелохнётся, только верхушки деревьев скромно покачиваются.       Озеро тёмное, глубокое, зловещее. И как только детишки ходят сюда? Поди не от русалок, а от страха и помирают. Или попрятались все по норкам каким-нибудь, а солдаты их ищут. Самое интересное: зачем русалки прячут трупы. Они откладывают их? Едят? Они просто забавляются! Нет ведь ничего смешнее, чем напуганный солдат, который ищет неживое тело. Кто знает, может я и прав?       Казалось, я слышал, как кровь давит мне на стенки вен. Шуршало что-то, пульсировало в ушах. Это я так перепугался? Я, между прочим, не какой-то сопливый пацан, а взрослый – чего мне бояться?       Я думал, почему люди сходят с ума. Я видел, что это за русалки. Я видел, какая она, и могу сказать, что я не был напуган её видом или её трогательной попыткой утопить меня. Это было забавно. Было бы смешнее, конечно, если бы я захлебнулся на мелководье, но не в этом дело. Она красивая, правда. Похожа была на мокрого котёнка, которому поставили миску с молоком, и он, не понимая, что это такое, просто тычется носом. Ну неужели это убийца?! Какая-то она слишком белая и пушистая, хотя её глаза в тот момент, когда она схватила меня... Я затрудняюсь сказать, что чувствовал. Я думал, я бы мог сделать это одной из черт героини моей книги, почему бы и нет. Невинность и убийственный взгляд при опасности, казалось бы, две несовместимые вещи, противоречивые, контрастные, но мне это нравится.       Я совсем позабыл о том, что героиня книги – человек, и срисовывать образ человека с монстра... Неправильно.       Я совсем сходил с ума. Мне казалось уже, что булькает вода и шелестит мокрый песок. Моя сумка! Я покрутился вокруг себя и заметил черную наплечную сумку возле того места, где меня пытались утопить – на берегу, чуть ли не в самой воде, а к ней... Рябь. Не без цели вода собиралась складками, как пенка на молоке – видимо, тот, кто оставлял эту рябь заинтересовался предметом. Я даже и не собирался опередить его: я был готов отдать свою ногу на съедение каннибалам, лишь бы это оказалась та девчонка!       Я спрятался за палатку. Показалась... Кожа молочная, чуть ли не цвета луны, отражает её, блестит. Чешуя отливает зелёными монетками, переливается в тёмно-синий, сверкает. Красивый тонкий плавник-веер мирно сложен на мокрой спинке: не чувствовал он опасности, не раздувался, как в первую нашу встречу. Волосы липли к спине, плечам и лицу, но были как будто пышными, нечесаными, правда, отливали сальным блеском, как будто жиром покрыты – от того и не мокрые и не тяжелые. Каждый волосок отдельно, искусно отделан так, чтобы они вились и казались лёгким облачком, а не слипшейся сальной шерстью. Хвост массивный, намного длиннее ножек обычных девушек, но такой же аккуратный и сверкающий грязным изумрудом. При свете луны всё это было куда красивее. Я тут понял по её бледной и с виду такой нежной коже, что она более хрупкая, чем пишется о русалках в книгах. Она не выходила на солнышко совсем, раз её кожа имела оттенок парного молока с иссиня-мёртвым отблеском, как будто бы она ни разу не загорала в своей жизни. Захотелось потрогать. Ясно стало, каково этим отчаянным рыбакам, что ходят сюда беспрестанно и не потом возвращаются. Это ведь словно мёд для мухи-сладкоежки. Все эти хрупкие плечики, волосы, как гусиные пёрышки и изумрудные монетки.       Заинтересовалась моей сумкой, осмотрела, пощупала, как дикий зверь наживку. Открыла. И лишь одним глазком я наблюдал за тем, как любопытная девица роется в кожаной потертой временем и обстоятельствами военной сумке. Не стесняясь, по-хозяйски жительница холодного озера достала флягу: поковыряла пальчиком сбоку, обнюхала, видимо, поняв, для чего она, попыталась открыть, но мокрые руки не позволяли, а я думал, что кожа на её ладошках повредится от ребристого клапана. Но она быстро бросила это дело, заметив в этой темной "шляпе фокусника", из которой можно было выудить буквально всё, более интересный предмет. На этот раз её внимание привлек циферблат наручных часов без ремешка, благополучно утерянного где-то среди хлама в моей квартире. "Цк-цк-цк" – говорила металлическая финтифлюшка. Девчонка, видимо, не понимала язык часов и не захотела более видеть тикающий предмет, отчего отбросила его подальше, чтобы больше не вёл с ней раздражающих бесед. Теперь в ход пошла сама сумка: учуяв какой-то запах, чешуйчатая леди начала кусать бортик кожаного изделия, но вкус её не поразил, отчего та недовольно поморщилась, будто ожидала от отделанной кожи чего-то другого.       Маленький носик проник в черноту сумки и нашарил там что-то. Зашуршало... фантиками? Неужели незваной гостье нравятся конфеты?! Судя по скорости с которой начинает шуршать новый фантик, она безума от сладкого угощения. Я даже разочаровался, ведь в книгах об этих существах пишут столько гадостей, что казалось бы, что «те, кто в книгах» и она – совершенно разные персонажи, выдуманные совершенно разными авторами! Вот это – «плотоядное, желающее свежей крови существо»? Что ж, тогда я Святой Патрик.       Дошуршав, как я понял, последней оберткой, гостья достала медный портсигар, о стенки которого бились совсем не богатые сигареты, а те же монпансье, только нуждающиеся в ином пристанище, отличном от фантика. Она вытащила коробочку зубами, держа во рту, мимолетом посмотрела в сумку: не оставила ли она там ещё драже дурацким людишкам? Видимо, нет, поэтому поспешила удалиться с моим портсигаром обратно под толщу холодной воды.       Я и сам сладкоежка, но такое баловство сладким меня поразило. Столько конфет за раз, да ещё и не насытилась, своровала коробчонку – вот ведь заноза какая! Я убедился, что гостья больше не выплывет, подошел, пошарил в сумке: и ведь действительно, одни лишь фантики остались. Ох, убийца, ох, кровопийца!       «Может, от русалок вообще конфетами можно откупаться?» – шутил я про себя. Как бы то ни было смешно, оно было правдой. Наглая девица стащила у меня все конфеты за раз. И это не было бы так странно, если бы её вороватый интерес был обоснован. Всё же... Незнакомый предмет... И сразу в рот... А может, знакомый? А если бы это был яд? А? Что бы она тогда... Нет, ну, как дитя, честное слово!       Разворчался я на эту убийцу. Интересно, сколько их ещё? Может, пошла делиться со своими собратьями или в одного сгрызёт. Интересно всё же, я думал, такой образ идеально бы подошёл для моей героини. Любопытство и беспечность маленького ребёнка. Именно такие попадают в опасность в первую очередь. Я был заинтересован ею. Если бы я только мог знать о ней больше. Но если эта рыбка действительно немая? Мне бы конечно хотелось, чтобы моя героиня умела говорить. Если бы я только знал, как её выманить...       Проснулся Альфред. Увидел, что я стою поодаль от лагеря, кинул в меня сапог. Я испугался, пошатнулся, глядя за спину, наступил на ледяную влажную водяную пенку, снова отдёрнулся, сел в песок. Альфред негромко засмеялся, а так бы ржал бы во всё горло, не будь мы в лесу, где надо вести себя тихо, да с бригадиром, который, мягко говоря, считает нас недоросликами. Я вспомнил историю о маленькой девочке. Ноги я вытянул, и те, обнаженные, коснулись черной воды. Неясно мне было, отчего ту девчонку манила эта черная, безжизненная, казалось бы, жижа. Чем она так привлекательна? Да и русалки... Даже если бы и они завладели маленьким умом... Но зачем – она же кроха! – а русалки славятся скорее своей любовью к мужчинам. Было слишком много вопросов, а ответов на них не было. Я мог бы сказать, что эти сказки – лишь очередные враки и байки о сексуальных пристрастиях хвостатых девиц, если бы все и сразу в один голос не говорили об одном. Вряд ли какой-либо стереотип, байка или анекдот вообще когда-то возникает из воздуха. Что-то же заставляет людей думать ТАК.       Может, маленькая девочка совсем не чувствовала того, что пишет рассказчик – его ведь не было рядом с ней в тот момент. Он ведь просто писал, чтоб детей напугать, да денюжку с издания получить. То-то и всего. Может, другая причина была. Я ведь был обязан разобраться в этом, а мог я это сделать, только поймав рыбку на крючок. В меня полетел второй сапог. Забавляется?! Сейчас получит!       На утро я уже очухался. Забавно было, что озеро очистилось от черноты, как будто бы ночь – черная краска, которая по своей природе марает воду и небо за компанию. Я всё думал, как же выманить эту девчонку. Как же узнать от неё. Для начала надо было лишь понять, говорит ли она. Вроде бы и речь она мою понимала, отчего бы ей и самой не говорить на нашем языке?       Но время шло. Мы ходили вокруг да около озера, но ни мальцов, ни русалок, ни прошлой группы солдат никто не заметил. Я лишь увидел: в озере полно рыбы. Серьёзно! Столько мальков и покрупнее. А рыбу за всю жизнь удалось мне попробовать лишь раз, и то кусочек. Но помню её горьковато-пряный вкус до сих пор. А её запах, её вид. Честно, не представить готовую рыбу, испускающую тёплый аромат, лишь глядя на мальков, я не мог. Но готовить в это время мы не могли: запах распространится по всему лесу. Да и ловлей нам некогда заниматься: нас всего трое, и на мелководье только мальки да головастики, а за взрослой рыбой поглубже лезть надо, хотя бы по колено. Русалке и этого хватит...       Пока Альфред с Хантером ходили в поисках беглецов, я забрался в сумку своего друга. Ну а что, я ведь верну. А он ещё больший сладкоежка, чем я, так что пропажи пяти разноцветных карамелек он не заметит.       Да, гостья любила сладости – что ж, это упрощало задачу её поимки. В воду мне лезть нельзя – пускай она сама выйдет на сушу!       Одну цветную стекляшку я положил у берега, вторую через метр, ближе к лесу, третью, четвёртую так же, и последнюю. Попадётся? Такая ли она наивная, как я считал? Даже неизвестно... Но попробовать стоило. Я затаился.       И ничего. То есть, совсем ничего. Солнце жарило, а я как идиот, под ним пёкся. Лишь когда бригадир возвратился и отвесил мне выговор за тунеядство, до меня дошло. Рыбки на солнце высыхают, так и она, может, боялась? Не зря же девка под мостом пряталась? Не зря же люди по ночам пропадают? Не зря ведь она такого фарфорового цвета, да и выглядит так же, словно из белого мрамора выскоблена, откуда в воде витамины солнечные?!       Альфред вернулся, прошёлся по дорожке из конфет, вдавил одну в песок и даже сам того не заметил. Меня ставили на дозор первым, но ещё даже не темнело, поэтому я мог просто упустить свою гостью, а остальные, увидев её, пристрелят без разговоров, и плакала моя книжка. И что же я сделал? – спросите вы меня. А ничего. Упал. Сделал вид, будто в обморок грохнулся. Поверили – они не медики, Альфред зелёный в таких делах, а Хантер и вовсе видел лишь только, как люди замертво валились с ног. В общем, через бурчание про недорослых, сказали отдохнуть пока, а то грохнусь ещё во время поста, нас тут всех и... А Альфред ещё и сладкого предложил, для давления. Ничего, рыбка, пока светло, никуда не денется.       «Пришел в себя» я лишь когда стемнело. Альфред озабоченно глядел на меня, видимо, силясь понять, смогу ли я вообще стоять на ногах. Бригадир косо поглядел на меня, когда мою хворь как рукой сняло с наступлением тьмы.        – Солнце, – объяснил я. – Видимо, под удар попал, а теперь-то что.       Я поковырялся в песке, вытаскивая цветные сахарные стекляшки в хрустящих фантиках. Какие нашёл – сложил в ряд. Примерно по полметра расстояние. Лишь бы эти быстрее уснули...       Некоторое время я просто сидел, глядя в воду. А что, если не выйдет? Что, если вдруг раскусила мой обман?       По гладкому чёрному в ночи блюдцу воды лениво катались волны, лоснящимися складками ныряя одна под другую. Вот вроде бы днём эта вода задорно волновалась от рыбьих всплесков, а теперь... Покрывается какой-то липкой пенкой, смешиваясь с песком, и ни намёка на жизнь.       Нет, она не такая наивная, как я считал.       Я притаился за палаткой, но оттуда я успею увидеть её. Всё же девочка девочкой, но и не только я в эту ночь мог не спать. Снова мне мерещились шорохи. В лесу вырастали тени. Краем глаза я замечал тёмную массу сбоку от себя, но поворачивая голову, я ничего не обнаруживал. Ночь делала своё дело. За желание пойти против воли, верно, невиновного в смертях существа, наказывал меня собственный девственный рассудок. Верно ведь. Может, она не так наивна, но на убийцу она совершенно не тянула. У неё был вид маленького ребёнка, когда она увидела сладости в моей сумке! Может, я и вправду совершал ошибку. Не на её руках – куда ни глянь – людская кровь. Может, она вовсе не поймёт, что я просто хочу поговорить, а не причинить ей зло. Это может напугать её до серебряных ниточек в тёмных волосах, если не до смерти. Ведь кто знает, мы про них всякую гадость сочиняем, а они будто бы про нас нет.       Только я собрался подойти и убрать конфетную дорожку, как складки на поверхности озера начали собираться и склеиваться, как на молочной пенке. Я сотню раз пожалел о содеянном. А может, угостить её? Пускай возьмёт, да уплывает себе радостная. А ну как и вовсе поймёт, что подстава всё это. А если не поймёт? А если уползти назад в воду не сумеет?       Почему-то в этот момент я думал лишь о плохом.       Но я затаился вновь.       Она выползла на худых локоточках. Лишь на них, волоча за собой массивный хвост, которым она была не в силах отталкиваться от грунта, подобно нам, людям. Хвост был куда длиннее даже ног самой длинноногой и высокой девки в городе. Куда более завораживающий, блестящий. Она сунулась нездорово-бледным носом в песок. Увидела-таки. Вытащила снова, почему-то губами, а руками старалась цепляться за тяжелый мокрый песок, оставляя в нём борозды от тонких пальцев.       На мгновение мне стало её жалко. Конечно, в воде такой инструмент кажется невесомым, мощным, пригодным в использование, но на суше – пяти тонным куском лишнего рыбьего мяса и жира. Силуэт хвоста вырисовывал некое подобие женских ног: выделенные ягодицы скромно возвышавшиеся над бёдрами, сгиб хвоста напоминал колени, как спереди, так и заметным углублением сзади, и последнее, что напоминало сжатые вместе женские ноги – область, вроде икр, круто возвышенных над подколенными выемками.       Сам я не особо мог разглядеть женщину в своём городе. Их ноги строго до щиколоток закрыты платьями и юбками. Заметен был красивый рельеф женского тела, лишь когда его обладательница лежала. И хоть непутёвые служанки в трактирах не всегда послушно повиновались подножке очередного пьянчуги, забыть такое правда нелегко, да и как-то оно само. Поэтому различить подобие женских ног, облаченных в жирно поблёскивающую кольчугу и какие-то веера перепонок, было не столь трудно, сколь оторвать от них взгляд и заметить, что девица разгрызала уже третью конфету.       Нет. Я был уверен: вот она – главная героиня моего романа. Она либо действительно наивна, словно глупое дитё, либо слишком смелая. Я не мог просто взять и отпустить такой шанс.       Когда русалочка принялась хрустеть четвертой конфетой, я не вытерпел. Я должен был узнать о ней всё. Я переминался на одном месте под собой, готовясь выпрыгнуть и тут же зажать ей рот, чтобы только не кричала и не будила остальных. Но девочка приметила движение во тьме с моей стороны. Она замерла, видимо, стараясь посчитать, успеет ли. Но и ежу было ясно, что нет. Черная вода едва трогала свою пленницу за хвост: будто бы сейчас волна откатится и я увижу толстую цепь, из-за которой она так плохо двигалась и не могла проползти чуть дальше.       Она не смотрела в мою сторону – всё и без этого было ясно, – но сам я ещё боялся пошевелиться. Да и она, видимо, никуда не спешила. Костяные шипы, проложенные через некое расстояние от шейных позвонков до кончика хвоста, с натянутой между ними до прозрачности тонкой перепонкой, начали подниматься. Медленно, не спеша, будто бы пробуя: испугается ли наглец, создавший шум. Ей-богу, словно шерсть на спине обозлившегося кота. Веер был большой, ничего не скажешь. И раскрыт он был с уверенностью, что я испугаюсь и не осмелюсь подойти, ведь с таким массивным плавником особо не извернёшься – твои же остроконечные кости упрутся тебе в спину. У неё получилось меня обезвредить. Но я не был напуган – я скорее просто был потрясён и не знал, стоит ли теперь.       В голове мелькнула мысль: а сколько же живут русалки? Может, они лет по пятьсот живут, и эта – считается у них ребёнком. Я уже ни в чем не был уверен.       Я просто ринулся вперёд.       Сильный плавник тут же беззащитно упал без надобности, не выполнив своей работы – теперь хоть отрезай. Она попыталась увернуться: сложилась почти вдвое, и я лишь на миг успел коснуться её спины, облепленной волосами и редкими колючими чешуйками – то ли своими, то ли просто приставшими. Кожа липкая и холодная. Я бы даже сказал, ледяная, безжизненная, хладнокровная или вовсе – бескровная. Песок явно не мешал ей двигаться, она будто скользила по нему, изредка собирая на себя песчинки, от которых даже измазанный сотней самых скользких слоёв масел и жиров не спасётся.       Извернувшись полумесяцем, перекатываясь, словно засыхающая на солнце рыба, девчонка уже собиралась к воде, словно уже позабыв про меня. Я ухватил её за плечи, но тут же будто бы обжегся – потом понял – просто холод, причем терпимый, просто неожиданно уколовший меня. Я снова ухватил её, и оказалось, правда, да держать её я не смог – мокрая – сразу выскользнула.       Я ощущал себя рыбаком. Как дед рассказывал: выронит он крупную, брыкающуюся рыбёшку в траву. И вроде вот она: большая, но гораздо слабее тебя. Ан нет, начинает от тебя прыгать. И ты вроде её хватаешь, да зацепиться не можешь – скользит. Вот и я так же, только эта рыба была уж очень крупная и действительно сильная, но вот ведь она – неуклюжая и не владеющая своим же телом – а всё равно не поймать.       Я сообразил, лишь когда она захотела спрятаться назад в чёрную воду. Ухватил её за волосы – они-то как раз и не скользили, если хорошенько взять и перепутать меж пальцами. Больно ей. А вот нечего! Я с миром, даже конфеты ей принёс! Я намотал путанную копну на кулак, делая это близ корней, чтобы не тянуть её, но крепко держать в дрожащей от напряжения руке. Она замерла. Ни туда, ни сюда – всяко больно, и никак тебе не ударить нахального человека. Я без слов осторожно потянул её, и она повиновалась, дыша так, словно готова меня убить своим хвостом одним ударом. А при его внушительных размерах это было вполне себе возможно. Только вес твоего же хвоста даже самой тебе не по силам, когда ты находишься не в своей стихии. Я слегка потянул её, стараясь не причинить лишней боли, лишь чтобы указать, чтобы она отползла от воды сама.       Трясущиеся плечи, переходящие в бедные локотки, которые одни лишь и могли выполнять роль конечностей, худо-бедно заскребли по песку и оттащили тяжелое тело на добрых полметра от воды. Я отпустил тяжело пыхтящую девку и встал между нею и озером. Она лежала на животе и злобно озиралась на меня через плечо. Я полагал, что её тело сейчас было влажным не от не высохшей воды, а от пота, скапливающегося в грузные капли на её спине и лбу. Песок под ней начал впитывать влагу, поэтому под ней уже было сырое и прохладное ложе.       Подождав, когда она подуспокоится, я спросил самое банальное, что мог сейчас выдать мой мозг, который только от осознания того, что большой источник важной и правдивой информации сейчас был прямо передо мной, уже переполнялся вопросами, на которые так жаждал ответа:       – Как тебя зовут?       На это девица только сильнее нахмурилась и уставилась на меня так, будто была уверена, что она способна поднять свой хвост прямо сейчас.       Так я и думал. Она просто не понимала меня. Я почувствовал гулкую пустоту в желудке – не от голода, а от разочарования он как будто бы просто наполнился этим «ничем», что сейчас могла дать мне эта девица. Хотя я не оставил надежды на то, что она просто не умеет говорить, но понимает. Я добавил к своей речи жесты:       – Мы пришли сюда, – я показал руками на палатки и себя, затем устремил пальцы в песок,– чтобы най-ти де-тей, – начал было я уже по слогам, показывая над своей головой – это взрослый, затем я опустил руку к поясу – это ребёнок, – ко-то-ры-е могут быть здесь. И мы, – объяснял я, с надеждой на хоть какое-то понимание, – не желаем причинить тебе, – я задумался,– и всему лесу зла.       Русалочка не поменяла холодного взгляда. Не поняла. – Я... – я осёкся на слове «писатель», не зная, как его объяснить, – говорю для детей о вас... Эээ... Русалках, – глаза девушки недобро помутнели, и я торопливо добавил:– Хорошее!       Девица фыркнула (о, как я был рад: она, видимо, поняла) и начала смотреть будто бы сквозь меня. Я вздохнул. Разобрала ли она что-то или просто смирилась с, как ей, наверное, казалось, неминуемой смертью, я особо понять не мог. Поэтому я бессильно упал мягким местом на мокрый песок, не в настроении вообще о чем-то размышлять. Вроде бы и пустяк, но сколько правды будет скрыто от добрых людей и сколько баек будет ещё надумано старыми солдатами и психопатами.       – Больше не будешь передо мной кривляться или ещё попытаешься вразумить меня?       Я поднял глаза на неё. Она болезненно улыбалась, но это лишь от того, что она пыталась сдержать то ли смех, то ли широкую улыбку, и её скулы попросту начали болеть. Я даже не сразу поверил своим ушам.       – Что? – на это чертовка тихо захихикала, видимо, осознавая, что поднимать лишний шум – только себе вредить.       – Детей твоих ещё в лесу перехватили грифоны и унесли подальше в горы.       Она сказала это с такой лёгкостью, что я не сразу поверил её словам, при этом она улыбалась.       Но видимо, одного-двух мальчишек им погубить ничего не стоит, а целую толпу сорванцов – почему бы не взять, да и не использовать себе во благо.       Я тяжело сглотнул накопившееся в горле напряжение, и оно не сразу захотело оставлять горло пустым и свободным к разговору. Она это заметила.       – Лиза, – видимо, попыталась она перевести тему. – Меня зовут Лиза.       Русалочка видела меня насквозь. И, видимо, углядела, что сейчас я боюсь её не меньше, чем она меня.       – Зачем вы так... – тихо сказал я.       – Не можете уследить за своими мутировавшими половыми выделениями, – будто бы с готовностью ответила она,– нечего рожать. Сколько вреда ваши недоноски приносят, а виноваты почему-то мы.       Я уже было открыл рот, но сказать в ответ ничего не мог. Я уже пожалел, что она разговаривает и понимает меня. Лучше бы и вовсе молчала. Но то лишь полбеды, что для меня эти слова звучали оскорблением в сторону человечества. Суть в том, что в принципе это была правда. Мне уже казалось, что девка ждала этого разговора и специально прикинулась дурочкой, позволяя себя выманить на берег, где она практически беззащитна.       – Пожалуйста, просто возвращайте их домой! – не вытерпел я.       – Пожалуйста, скажите своим отпрыскам, что жечь лес, убивать меньших себе, дразнить опасных для жизни существ и тем более бездумно кидаться с ножом – это плохо.       И эти слова были лишь подтверждением тому, что я не мог возразить. Мне известно было, что некоторые творят в лесу, и любому из них я был бы рад уши оторвать. Бездумно вступаться за своих горожан, только потому что они свои, переча правде, – довольно тупо. Значит, нужно зайти с иного конца.       Я запустил руку в волосы, почесывая макушку.       – Дети они... Они же дети, – я неловко хохотнул. – Ну что с них взять, не понимают... Ведь... – я посмотрел в её глаза, потерявшие всякую издёвку и радость, и сам понял, какую глупость я сейчас сморозил. Дети в десять-пятнадцать лет уже должны понимать, что есть плохо, а что хорошо, и я просто снова начинал оправдывать свой народ, вводя самого себя в неловкое положение. – Но убивать за три сгоревших деревца!..       – Иди в свой город, – зарычала она, – и сожги любые три дома, тогда я посмотрю, как горожане будут любить тебя.       Тоже верно. Я и сам понимал, что люди в этом плане повели себя с глупейшей стороны. А дети – есть их отражение – глупые, нахальные и слишком самоуверенные.       – Но это дети... – тихо и неуверенно продолжал я оправдываться за чужие поступки. – Знаешь, как много матерей...       – Либо ваши дети, либо наши, – перебила Лиза. – Угадай, чьих выберут родители. Дать волю развлечениям выродков, чтобы их собственные дети умерли? Умно.       Да. Да. Да. Это всё так, но надо было это менять. Надо было всё менять!       – Если... – начал было я. – Если русалки и люди заключат мир... Мы не будем засорять ваше озеро и вредить его обитателям, а вы, скажем, не станете убивать наших детей.       Я был готов сейчас пойти на любые поддавки. Сейчас моя позиция не позволяла ставить мне какие-то большие рамки.       Русалочка задумалась, а после низким, словно не своим голосом ответила:       – Я не позволю привести сюда людей.       Но было ясно: какой-то смысл она в этом уловила...