Чудовище.

С каждым днём, проведённым в лесу, я всё яснее понимал, что не обязательно таки иметь глаза на затылке, чтобы «видеть», что за спиной у тебя кто-то есть. И может быть у меня развивается паранойя, но я считал, что лучше лишний раз обернуться, чем лишиться возможности повернуть голову раз и навсегда. Но никого за моей спиной так и не было. Я выглядел как запуганное кнутом животное, и почему-то я даже начал понимать, что чувствует монстр, случайно оказавшийся в центре города: толпы незнакомых двуногих с вилами, орущие бабы со всех сторон, факела. Именно так у нас встречают незваных гостей. Обороняются чем могут, раз правительство не позволяет держать в доме холодное оружие. Городские аборигены с перекошенными рожами явно свели бы с ума даже вожака любого из поселения чудовищ. Меня точно. Я чувствовал это так ярко, только с иным окружением. На меня не орали, не тыкали в меня всем, что только попалось под руку, не закидывали камнями и даже не проклинали не то, что в слух, в мыслях, ибо был я один, и если даже мимо пробегающий мохнатый человекоподобный детёныш заметил меня, вряд ли он стал бы засматриваться и уж тем более думать о таких страшных существах, как люди. Нет. Все просто молчали. И это страшно давило. Чистый воздух уже вызывал у меня отвращение, и я побыстрее желал почувствовать тошнотворно-сладкий запах навоза и горечь пыли из-под конских копыт. Мне так не хватало какой-то суеты, чьей-то беготни. Я сейчас был бы рад даже моему коту, хоть он и не из лучших собеседников. Всё просто молчало. Казалось, что даже само воздушное пространство давит на меня, сжимает и перетирает между с виду лёгонькими клочьями тумана. По крайней мере, во внутренних сторонах рук и бедер я чувствовал ниоткуда появившийся зуд и неудобство, от этого я поднимал локти кверху, чтобы не касаться своего же тела. Как только я опускал их, чувство слишком тесного трения возвращалось, это раздражало, отчего мои инстинкты самосохранения проявляли себя в два раза чаще, и я снова безрезультатно оборачивался в толщу тишины. Я постоянно ждал. Я очень хотел крикнуть, — позвать кого-нибудь. Кого угодно. Врага, друга, мне это неважно. Лишь бы закончилась эта неизвестность. Я практически беззащитная козявка в чужом огромном доме, и потеряй я бдительность хоть на миг — костей не соберу. Пускай уже выйдет кто-нибудь! Мне совершенно нечем было себя развлечь, от чего два часа моего дежурства тянулись со скоростью хромой улитки, приправляя это хорошей нервотрёпкой. После этих ночей я будто бы впадал в забвение. И надо мной смеялись. Им легче, они не задумываются о бытие, о том, что смерть страшна, и любое чудовище знает о человеческом страхе, вот только люди относятся к этому с великой халатностью. Таким, как например, этот Хантер лишь бы брюхо набить, залить это немалым количеством спиртного и уснуть мордой в салате. Не жизнь, а сказка! Чтоб я так жил. Что по поводу русалки. Она совсем не доверяла мне. Мой бесконечный источник достоверной информации просто не желал делиться ею со мной и каждый раз косился на меня, когда я, разговорив её, пытался задать вопрос. Она думала, прежде чем сказать. Это, безусловно, очень хорошая черта, но меня это напрягало до скрежета зубов, а моя натянутая улыбка начинала подрагивать. Я не видел этого, но прекрасно понимал по глазам Элизабет; она следила за моей мимикой и жестами. Я бы тоже себе не доверял в таком случае: внезапно дружелюбный к ней, незнакомый человек, пытающийся выяснить детали её жизни и характера. Как только я задумывался о том, как выгляжу со стороны, старался перевести тему. Стыдно становилось даже подумать о том, что было бы, попроси я разрешения прикоснуться к ней. Это странно, но мне действительно хотелось знать больше и осязать это. Я касался её уже раз, и если честно, то это противно: липкая, склизкая лягушачья кожа, не такая приятная на ощупь, как это кажется изначально. В тот момент я даже особо не задумывался, только позже начал вспоминать то, что мог бы я почувствовать тогда. Хотя от её тела исходил приятный холодок, но не больше. Клейкая масса, покрывавшая её тело, была похожа на рыбий или животный жир, при этом она ещё и мылилась, а после высыхания скатывалась в маленькие грязные катышки и отпадала. Я бы мог сказать больше, если бы и без того не выглядел пугающе. И если бы она была обычной девушкой, то скорее всего, она бы посчитала меня за насильника или чего похуже, а этого мне не хотелось ещё больше. В общей сложности всё, что мне удалось выведать - это количество русалок на этом озере. И если в книгах будут писать, что их около десяти тысяч (а Русалье озеро отнюдь немалое, поэтому вместить в себя такое количество тел –смешная задача), — не верьте. Я был поражен, но после Последней Войны чудовищ этого вида осталось всего ничего — семеро. Что о Последней Войне. У нас в городе эта кровавая бойня звалась не так грандиозно, скромнее: Рыбный Переполох. Для людей это была обычная стычка, но вот для жителей водоёма… Это действительно было нечто из того случая, когда русалок как подвид должны были уместить в огромную памятную книгу, куда записывают виды чудовищ исчезнувших или на грани того. А если сказать проще: геноцид. Плюсом ко всему, как сказала Лиза из семи последних обитателей озера двое годовалых мальков, родившихся прошлой весной, и один утопленник. Русалки-утопленники неспособны к размножению, так как с рождения не имеют тех генов, которые имеют русалки. Больше сказать, если скрестить утопленника и человека, то обязательно родится человек. Вот только не факт, что живой. Сначала я даже был поражен тем, что Элизабет предпочла рассказать такое человеку. То, как мало осталось членов её семьи, но потом я глянул на озеро. Огромное, захочешь обплыть, за неделю не обплывёшь. И полулюди в нем как иголки в стоге сена. Выходила она ко мне крайне редко и с явной неохотой. Будь её воля, я уверен, она ни за что не стала бы общаться со мной. А если Элизабет и выходила, то сухого песка она не касалась и всегда была напряжена, готовая тут же нанести удар и смыться. Мои вопросы заставляли её напрягаться ещё сильнее. Разговор не длился больше пяти минут: нам не о чем было говорить, если не считать мои попытки посягнуть на знания о жителях леса. Её интересовали лишь мирные отношения . «Если наглые людишки не будут приходить сюда, то и жертв не будет». Однако, даже если кто-то по своей глупости забрёл на русалью территорию и решил, скажем, поплавать (а такие имеются), то трогать его не стоит, поплавает да уйдёт, хорошо бы его попугать, чтоб неповадно было, но не более. «Если человек осквернит воду — я утоплю его» — попыталась тогда вставить Элизабет. Несмотря на мои возражения по этому поводу, она продолжала твердить своё. В итоге она просто обиделась, сказав, что мне самому вряд ли было бы приятно, если мой дом использовали в качестве нужника. Я лежал в ту ночь возле скромных волночек, даже не имеющих пенистой гривы на своих влажных головах, когда русалочка без предупредительных всплесков вышла ко мне, оголив от воды плечи, которые в ночи можно было узнать только по двум мокрым бликам. — Однажды в вашем городе… — начала она также внезапно своё повествование. — Верховные люди выставили большое количество мужчин, чтобы те защищали город. И будучи не готовой, армия полегла так же легко, как если бы от порыва ветерка рухнул карточный домик. Я вопросительно посмотрел на неё. Сколько бы книг я не прочел об истории нашего города, я не находил информации о том, что человечество потеряло огромное количество мужчин, что в принципе означало угрозу вымирания человеческой особи. В принципе в книгах писалось лишь о наших великих победах, поэтому для меня подобная дерзкая мысль была в новинку. Я и раньше думал, ведь если дети и взрослые уходят в лес и в большинстве случаев не возвращаются, то как же тогда человечество может всегда побеждать?! Как говорится: «Возмущать — возмущайся, а врать не мешай». — Ваши люди не были готовы в этой войне, — стала объяснять полуночная гостья. — Набрали, самое большее — пахарей, которые могли взмахнуть тяпкой и поломать какой-то обсохший сук. Поэтому и полегли все. Но не об этом я хочу рассказать тебе. Было очень мало мужчин, что грозило старению вашей нации, а после и вымиранию, — Элизабет будто бы сняла с языка. — Но девушки горевали не о том, что в городе людей раз-два и обчелся. Скорее, они просто хотели, чтобы кто-то маленький звал их «мама», — я думал, на последних словах она заплачет. — Но выбора у них не было. Я удостоверился в своих мыслях. — Вы будто бы знаете больше нас о нас самих же! — посмеялся я над ней. — Я, например, эту историю никогда не слышал. Лиза возмущенно фыркнула, а я уж и забоялся, что вот она добровольно вышла, а я смеюсь над ней. Развернётся ведь, да уплывёт. Но её это не остановило. — Одна человеческая женщина так сильно хотела ребёнка, что не нашла выхода лучше, чем выкрасть маленького монстра, которого она заметила, гуляющего на окраине. Никто точно не помнит каким по подвиду был наш собрат, но не в этом и суть. Малыш был таким крохотным, что и сам ничего не понял и принял человеческую женщину за маму, — она задумалась, потом сосредоточенно насупила темные брови. — Или же она его просто держала у себя, ночью запирая, а днём он не мог уйти потому что вокруг ходили люди и он был бы в центре внимания. Я не помню… — предложив все версии она отрешенно глянула в сторону, оставляя меня наедине с выбором того варианта, который мне больше был по душе. Если честно, ни тот, ни другой. Элизабет ясно верила в эту историю, из-за этого я и сам успел подумать, что недоверчивая русалка не сказки мне на ночь пришла рассказывать. — Когда монстр подрос, «мать» — она сделала особенное ударение на последнее слово. — стала водить его на улицу, где его очень не любили, а порой и избивали. Я задумался о том, кто же в этой истории чудовище, а кто человек. А на ум мне пришла мысль о том, что лжемама выводила своего приёмыша к людям, только чтобы запугать, и он ещё сильнее не захотел бы выходить из дома. — Но однажды ночью он всё же сбежал. В лес. К своей настоящей семье. Она подняла на меня взгляд, она ждала реакции. Я улыбнулся ей, собираясь сказать что-то вроде: «люблю истории с хорошими концовками», но тут она опередила меня. — У него были повадки человека, — она сделала такую испытующую паузу, глядя на меня. — Его забила камнями его же семья. Вот и всё. И снова эта пустота в желудке. Знаете, не от голода пустота, а от того, что просто тело освобождается от любых эмоций. И от беспокойных бабочек в животе, и от покалывания в сердце. Даже глотка опустела от недосказанных слов. Всё. Нет ничего. Пусто. А она продолжала смотреть, отчего становилось неловко и улыбка моя стала неуверенной. Я ведь даже не сообразил как реагировать на это. Элизабет, подождав ещё немного, скажет ли этот истукан что-то ещё, да так и не дождавшись, начала толкаться руками в податливый песок, желая уползти обратно в воду. Я был так рад, что она вышла и рассказала что-то сама. Я ничего не тянул из неё. И сейчас вдруг мне не приходит на ум ни одного вопроса в её адрес. А стала бы она отвечать? Но всё же… — Как, — желая её остановить, я вскрикнул, но сразу же осёкся, осознав, что не знаю даже, чем мог бы её заинтересовать. — как гласят ваши истории о появлении человека? — я не надеялся, что она ответит, но лучше уж я буду казаться дураком, чем вот так закончить долгожданный разговор. Элизабет даже шире распахнула глаза, а звёздные блики на покрывшихся невысохнувшей плёнкой слизи плечах дрогнули от неожиданности. Но она отчего-то подалась вперёд. — Моя матушка говорила, что глина, дерево и камень — самые нужные вещи для обоих миров. А древние мифы гласили, что людские крестьяне были слеплены из глины, власть, часто свергаемая огнём — из дерева, а богатые люди, твёрдо стоящие на ногах — из камня. И говорила, что если монстрам нужны глина, дерево и камень, то для чего-то нужен и человек. И было ясно даже мне, что она не была уверена в своих словах. И было странно видеть её смущенную этим вопросом. Но я начал отходить от шока и в моей голове уже назрело пара вопросов к ней! Я открыл рот, но увидев, что она опустила голову, тут же закрыл и открывать больше не желал. Хотя в любом случае пришлось бы. — Вот я, — я улыбнулся ей пошире, когда она подняла голову. — не крестьянин, но и не богатый и во власти я не состою. Я… Простой горожанин. Из чего я получается сделан? И Элизабет похоже была ошарашена моим вопросом, но призадумалась и уходить от него, по всей видимости, не собиралась. — Из шерсти. — Выдала она. Я попытался сделать лицо посерьёзней, но хотелось от чего-то рассмеяться. — Это ещё почему?! — От тебя пахнет шерстью. — Пояснила она и пожала худыми плечами. Я вспомнил про своего кота и оценил острое обоняние Элизабет. Я повозил рукой по ночной рубахе, принесенной из дому, и в два счета скатал крохотный шарик серой шерсти, если бы было, скажем, утро, то шерсть непременно окрасилась бы в золотисто-рыжий, но тогда приходилось довольствоваться ночной палитрой. Я протянул комочек ей, показывая. — Ты раскусила меня, я оборотень! — в шутку вякнул я. — Что-то лысоват ты, для лунного раба… — она сделала наивный вид, будто бы поверила мне. — Линька. Элизабет приложила ребро кулачка к губам и фыркнула туда. — Обычно оборотней не остановишь, во время линьки у них приходит и время спаривания. Или у тебя как у особенного оборотня не только шерсть отпала? — Да что ты знаешь, женщина!.. — я даже договорить не успел, она засмеялась так звонко, что я уж и забыл о чем хотел не всерьёз возмутиться на неё. Я засматривался на то, как прыгали звёздные блики, очерчивая худые плечи, и самому невольно стало так хорошо, хоть я и снова смотрелся полнейшим невеждой. Смех её резко прервался и она стремительно ушла под воду. Из палатки вышел Альфред. Последний день застал меня врасплох, ведь о нём я даже и не думал, а наши разговоры с Элизабет не принесли никаких плодов, уж настолько я плохой переговорщик, да и она в этом не была великой мастерицей. Эх, не бывать мне деланным из камня! В любом случае за мной следили. Этот охотник совсем перестал доверять мне, поэтому чуть ли не весь день проходил со мной. Да и искали мы уже так, для виду. Всё равно никто меня не послушал и мы находились здесь на несколько дней дольше, чем могли бы. Но, вспоминая ночной разговор с безногой девчонкой, хочется даже благодарить командира за задержку.

***

Удалялись с озера мы ближе к вечеру, и я как мог тянул время. Вдруг вот-вот нахлынут сумерки и нам придется остаться. — Нога-а боли-ит. — Завывал я. — Заживёт до… Да кто тебя такого нытика возьмёт… — Ворчал на меня бригадир. — Давай отрежем, нечему болеть будет. — Отшучивался Альфред Тогда я понял, какого хозяйкам, когда по улице в развалку и с песней «кто во что горазд», плетутся трое солдат. — Не могу идти! Больно мне! И Альфред хохотал, воспринимая мои выходки как попытки разозлить бригадира. А я, смотря на него, не мог не улыбаться с болью в скулах, пытающихся сдержать эту улыбку. — Оставайся здесь тогда! — и он отходил снова, чтобы закурить и как следует разворчаться. Мужиком он всё-таки добрым был, не кричал и всерьёз не оскорблял, вот и ругался вдали ото всех. И так несколько раз и на разные темы. Но вот темень никак не сходила со своего законного трона, чтобы накрыть огромным черным плащом, с яркими переливчатыми искрами весь мир. Я просто устал пытаться, и последнее, что я мог — идти в толщу деревьев последним, а затем оглянуться. С ветхой пристани за моей спиной наблюдала девушка, от пояса по самые кончики несуществующих ступней одетая в сизую чешую. Смотрела то ли взволнованно, то ли, как на предателя. И не знаю, поняла ли она меня, но одними губами я сказал ей: «жди».

***

Загадка с тем, как мне заключить договор с Элизабет так, чтобы все были довольны, осталась не решена. Прежде всего, Элизабет не желала видеть военных на озере, но это та самая «верхушка» которая удосужится поверить и прийти. Только вот русалка не выйдет, увидев их, а огребать мне потом немерено. Так же условия договора не были установлены так твёрдо, как хотелось бы. Русалки знали чего они хотели, я же в свою очередь был в растерянности при вопросах об условиях. Но самое страшное было восприятие такого рода бредятины людьми. Серьёзно! С роду не бывало и тут… Но хорошо, если бы возмутились простые горожане и дворяне, их легко умаслить детьми. Как минимум уже одно место, где их дети могут и не поплатиться смертью за вторжение, а если даже вести дружбу с русалками, то возможно, что Русалье озеро станет их убежищем, предположим, в погоне. В воду зашел — а тебя не топят, а те, кто догонял, понимают, что это уже не их территория. Это будет гораздо проще, чем умаслить церковных служителей и яро верующих. Их не пробьёшь даже детьми, которых они рожают как от нечего делать, хотя и считаются они самой скромной частью населения, каждый видит, что род они свой продолжают в стиле кроликов. Поэтому потеря лишних ртов не является для них трагедией. Как пишется в Библии: один мужчина получил послание от ангела, мол, убей своего сына ради своего Бога. И тот мужчина пошел на гору, вознёс над сыном кинжал, но благо, Бог его остановил до того. К чему всё это я. Не считают эти люди, что дружба с дьяволами из леса это хороший исход. Лучше уж и правда отвести всю семью и себя самого в лес на съедение, чем заключать мир с ошибкой божьей! Это именно те люди, с которыми лучше не шутить. Подобное служение Богу — как по мне — уже сектантство и обожание того, кто обрёл тебя на участь всю жизнь есть картошку и кормить ею многочисленных отпрысков, которые всё равно вырастут такими же мерзкими обожателями Бога, как и их родители. Но по факту, эти люди считают себя выше, чем Бог, ведь сколько бы они не твердили, что Бог – совершенное создание, они всё равно будут звать еретиков, язычников и чудищ – ошибкой, которую совершил Бог. Они считают себя умнее Бога, вот их проблема. Но как меня всегда учили «Со своей религией в чужой храм не лезь». Кому какое дело до моего мнения, если всё равно выражать его — толку никакого. Жаль эти люди не придерживаются подобных правил. И плюсом к сектантству идёт пропаганда. И всё, что это даёт, а точнее забирает — деньги из твоего дома для церквей, а их, как все знают, лишних не бывает никогда. Я поднял взгляд от листа, смотря на генерала. Я не надеялся, что он даст положительный ответ. Моя история про русальи беседы возле озера похожи на дурную сказку не особо здорового человека. Зачем я вообще пошел к нему? Вы читали всё выше. Я возьмусь, а народ согласен не будет, и что же дальше? Русалки только сильнее обиду затаят, да ещё и другим расскажут. ВАЖНО уговорить народ пойти на это. Не во всеуслышание, конечно, но важно. Я же предложил пустить по сплетнелюбивому народу байку о секретной военной тайне, вот уж что любит простой люд — так это военные тайны! Она разнесётся, моргнуть не успеем, и тогда мы сможем по тем же слухам узнать, что именно думает народ. Но взгляд военачальника был, скажем, неприятный. Неужели я снова предлагаю очередной бред с добрыми сказками?! Я вроде как сумел то, что не сумел ни один безумец, ни один солдат, побывавший на том озере. Я вроде предлагаю реальную идею. Больше мы не можем подвергать опасности наше потомство, отправляя при этом на небольшие стычки между чудищами и людьми по несколько сотен мужчин, которые порой не возвращаются. И отчего же сейчас на меня смотрят, как на последнего идиота?! — Есть… — я не оставлял надежды уговорить его пойти на это. –…одна сказка, которую рассказала мне та русалка. — и вот тут я заслужил ещё более презренный взгляд, но меня не заткнули. — Она гласит о том, что когда-то осталось очень мало людей из-за практического отсутствия мужчин на долю женского населения. О том, как одинокая женщина приютила к себе монстра и этим испортила живому существу жизнь. И о том, как в лесу, — я повысил голос на этих словах. — точно так же ненавидят нас, и точно так же не воспринимают наше устройство жизни, хотя наши миры абсолютно зеркальные, только кто-то живёт между домов, а кто-то между деревьев. Я осёкся. Такое обращение к старшему было недопустимо, поэтому я поспешил заткнуться. И только потом получил долгожданный ответ. — Если ты считаешь это нужным — пускай слух, договаривайся с русалкой, но чтобы при этом ни один человек не пострадал, и если нахлынет людское недовольство — первым за измену человеческому роду и незаконные действия на плаху с удавкой взойдёшь ты. Я уже почувствовал, как что-то сдавило мою шею и не позволило словам выйти наружу. — Но это не будет слухом о военном проекте или тайне, — он задумался, как будто бы придумывая отговорку, хоть и без неё я понимал, что идея не самая лучшая. — иначе вину перебросят уже на нас. Этого было достаточно, чтобы я мог начать действовать.

***

Я вернулся домой, а мохнатый забияка уже терпеливо ждал меня возле порога с запиской от соседки: «Ободрал всё, что только мог!». Видимо узнала матушка о моём возвращении и предпочла выставить кота из своего дома, а он, видимо, этого и добивался, поэтому сидел, гордо подняв ко мне розовый нос. Зато я уже знал с кого мне начать. Я взял зверя на руки и понёс его обратно, через пару домов. Открыв мне, пожилая мадам явно не была рада видеть у меня на руках злое-презлое существо, ободравшее всё, что только обдиралось. — Да-а, ты злой-презлой! Да, да, это ты! — коверкая слова, говорил я с котом на моих руках. — Скучал по мне. У-у, пушистый, на шапку бы тебя, — я смотрел лишь на него, делая вид, что не замечаю стоящую подле меня старушку. — Прости, папочка был на важном задании. Русалки сами собой мир с людьми не заключат! — я взял его под лапы и воздвиг выше, поцеловав в нос, и только потом сделал вид, что заметил эту мадам. Несмотря на её годы, глаза её не утратили зелёного цвета, потускнев, не сделались голубыми. А сейчас они загорелись ещё сильнее, услышав о такого рода дерзости. И это была победа. По ней было видно, что она хочет, да боится спросить меня об этом. А если и так, то догадки по этому поводу надо строить поскорее и непременно со старыми подругами! — Спасибо Вам, — я улыбнулся ей, и не удержавшись, добавил. — Вы не представляете, насколько сильно помогли мне.

***

Через несколько недель, идя по главной площади я не мог не радоваться перешептываниям между людьми о перемирии с русалками. Конечно, эту историю уже дополнили всем, чем только могли. И тем, что этот мир заключают браком. И тем, что военная верхушка уже давно хотела сделать это и наконец решилась. Но приправляли это самым вкусным — плюсами. Суетный народ видел в этом по большей части лишь хорошее. Были и недовольные, куда же без них, но чтоб вы понимали, я конечно верующий, как и каждый в нашем городе, но будь у меня дитя, я бы не предал его ради Человека На Небе, который не желает помогать мне, хоть и «любит всех и каждого, и все мы — дети его». Как он со своими детьми, так и мы, получается с ним. Недовольство не полыхало, даже не дымилось, что уж сказать, а значит, что даже некоторый церковный люд нашел в этой идее смысл. А я шел туда, куда бы в обычное время я ни за что бы не наведался и другим бы не советовал. Логично, что если есть два мира, то есть и тоненький, но нерушимый мостик между ними. Люди, занятые колдовством ладят как с людьми, так и с чудовищами, отчего ни одна сторона не понимает их, а некоторые даже и сторонятся. Поэтому они живут на отшибе, а в этом случае на окраине леса, на окраине миров. И там, где начинается середина стены дома — начинается лес. И в большой внутренней комнате наполовину городской, наполовину лесной — стоят два разных запаха, две разных атмосферы, и находясь в самом центре комнаты больше минуты, человек или чудище может потерять сознание, а то и вовсе не очнуться более никогда от того, что тонкий переход между мирами разрывает его сознание на части. Вам ведь наверняка известно, что ещё возле леса, даже не в самом лесу, уже пахнет смолой и душистыми травами; а подходя ближе к краю леса, но находясь ещё в нём, также можно услышать запах пыли и мокрой, удобренной кормилицей-землёй. Это плавный переход между городом и лесом. А в доме ведьмы всё не так, эта незримая стена даёт проходить также легко, но вот задерживаться на ней не стоит. По крайней мере, мне так рассказывали. Почему бы я не советовал ходить и просить чего-то у них? Наверняка вы знаете сказку про русалочку, отдавшую свой голос за ножки, при этом у неё не было никакой гарантии, что это будет хорошим выбором, и в конце она конечно же умирает. Ещё одна очередная сказка о чьей-то смерти, она совсем не в диковинку в нашем городе, поэтому и не очень популярна. Да и приняли её из мысли, что кто-то там да умирает, а не потому, что волшебные твари выставляются там в плохом свете. То бишь, вы можете отдать всё, но никто не сказал, что при этом вы получите желаемое. Поэтому-то ведьмы и живут в достатке, потому что раз в год, но найдётся идиот, который зайдет к ней и отдаст многое за что-то незначительное. Я и не собирался отдавать всё, это лёгкий путь, ведь ведьма также может попросить и что-то, что тебе в принципе не нужно, а дать столько, что унести не сможешь. Вдруг мне повезёт. Если же нет — я буду искать иной путь для достижения цели. Огромный забор, окружающий обширный двор и маленький домишко по центру был завешан черепами животных… Это было модно у охотников несколько столетий назад, но и то, те украшали свои заборы черепами лис, волков, зайцев… Но никак не лошадей, медведей и оленей. И мне было нетяжело догадаться ЧЬИ черепа украшают обратную, лесную часть забора. От нежных младенческих, до крепких взрослых, с пустыми бездонными глазницами, через которые ты как будто бы можешь увидеть в каких муках умирал тот человек, чей череп сейчас украшает данное место. Если, смотря в бывшие глаза животных, я понял, кто умер, забитый камнями, кто от меча, а кто от летящей в переносицу стрелы… Я не хотел думать о том, что я мог бы увидеть в глазницах людских обсохших голов. Дверь же была украшена рогатым черепом неизвестного мне вида козла, который выглядел более родным, чем пожелтевшие от времени головы диких животных, ведь козликов в нашем городе я встречаю чуть ли не каждый день. Но отчего-то самый большой страх внушал именно этот козлик, и посмотреть ему в глазницы я просто не смог. И зачем я только пошёл в это место. Двор и впрямь был огромным, а дом, стоящий посередине — крохотным. Он уместился бы в этом дворе ещё шесть раз, и зачем это было сделано, я не понимал. И как я и говорил во второй половине двора ровной стеной начинали расти хвойные деревья и даже от забора до той стены трава была более свежая, будто бы её недавно утоптали и она выросла снова, при этом она была более жилистая и пружинистая и от простого шага она восставала в прежнем виде, а там, за стеной трава оставалась нежной и сочной, будто бы никто и ничто не тревожило её веками ни башмаками, ни копытами, ни когтистыми лапами. Сам дом был гораздо скромнее забора. Вот правду говорят: скромность украшает… Меня никто не встретил и дверь мне никто не открыл. Но, идя по примятой траве ближе к выходу, размышляя, что делать дальше, я заметил на обратной стороне калитки конверт с чем-то объемным внутри. И всё бы ладно, но на конверте было написано моё имя, и я панически начал вспоминать, оборачивался ли я и был ли этот конверт здесь ранее. О таком я никогда не читал в книгах о наших ведьмах, которые ранее принимали своих гостей и с радостью заключали сделку с ними. Здесь что-то иное, похожее скорее на бред. В конверте лежала записка, даже не написанная, нарисованная почерком, ещё более ужасным, чем у меня: «Хенрик, известно ли тебе, что не всяк ведьма, что колдовать умеет. Так зовутся и те, кто таких дураков обманывает, отбирают у дурачков то, что им нужно, не беря на себя ответственность. Взмахнут руками раз, два, взмахнут третий будто бы что-то наколдовали. Мне же от тебя нужно то, что больше всего дорого тебе в жизни, за этот кулон. Ты искал ответ на вопрос «как?», и я решила помочь. Если ты не можешь привести людей к русалке, приведи русалку к людям. Пускай по воле этого украшения появятся у девочки ноги. У вас есть целая неделя, если ты, мальчик мой, сможешь помирить два этих мира, я отвечу на все твои вопросы, что мучают тебя так долго. Но вот что важнее всего: Элизабет не от рождения русалка, её утопили в раннем возрасте, и ты допрашивал её по этому поводу. И тогда, когда она приобретет ноги, у неё будет шанс пожить на этой земле ещё одно короткое время. Если ровно через неделю она не вернётся в воду, то ей суждена лишь погибель. Помни, что ЭТО ходячий труп, который не нуждается ни в еде, ни в теплой одежде, нет так же и нужды в проявлении чувств, поддерживать её жизнь способен только рыбий хвост или этот кулон. Увидимся через неделю. Дополнение: Девичью красу скрывает лишь чешуя.» Я достал крупный синий камушек с черными вкраплениями на тонкой поржавевшей в местах, где звенья не касались друг друга, цепи. Я уверен, что неподдельный камень был уже для красоты, эта ведьма и булыжник бы сделала бы волшебным, только попроси, но станет ли девушка ходить с камнем с улицы на шее. Многого я не понял, а что-то я просто не захотел принять. Пускай даже она мёртвая, думать я об этом не хочу. Не понял я фразу о самом дорогом. Я невольно вспомнил своего кота и те глупые истории, когда людям говорили так, а затем отбирали у них сыновей, о рождении которых они не знали. Вот и я не знал, но сына у меня не было, а кот вряд ли бы интересовал ведьму в качестве зверушки или хотя бы заборного украшения. Я чувствовал подвох и застыл на месте, просто вспоминая что-то, что мне может быть дорого, но так ничего и не пришло в голову. Значит, когда я и Лиза завершим это дело даже раньше, чем за неделю (зачем столько времени?), мне придётся отдать ведьме… Кота? Когда мы помирим людей и русалок, я отдам ведьме кота. Мир и процветание за него? Нет, он конечно хорош, но чтобы кто-то раньше меня не захотел отдать животное за мир во всём мире… Я не боюсь этого, ведь черепков кошачьих на заборе я не видел и ведьма наверняка разрешит видеться с ним. А мысль о том, что она использует живое существо для своих личных целей заставляла меня колебаться, поэтому я постарался прогнать их от себя. Она ведь не живодёрка, а мостик между двумя живыми мирами и в этом доме живёт не первое поколение ведьм. Может, эти черепа и не её работа вовсе. Вопросов становилось всё больше, но задать я их мог лишь через неделю и это утомляло. При этом я не понял последнего предложения. Чешуя… Чешуя… Приду на озеро — посмотрим. На обороте двери рядом с козликом были выцарапаны прямо на деревянной поверхности слова: «иди в том направлении, куда смотрят люди». И не знаю почему, но я сразу понял, что речь идёт о обороте забора с человеческими черепами. И знаете, я бы лучше пошел по опасным тропам, где меня легко могут схватить, ведь я один, чем по той тропе, на которой мне в спину будут смотреть навечно опустевшие черепные коробки, в которых разные букашки вили свои гнёзда целыми поколениями. Голая, пустынная тропа виднелась из-за той части забора, но обойти преграду я пока не решался, было страшно увидеть эти кости. Голая, голая, а ещё чешуя. Стало ясно, тело девушки было закрыто лишь чешуйчатым покровом. Вот он исчезнет и что дальше? Ладно она, ведь в том вины её не будет, но мне придётся смущать её своим взглядом, а в город в таком виде она уж точно идти откажется. Только вот проблематично покупать платье без будущей носительницы. Хотя…

***

Как я и подозревал, в лавке на меня смотрели с насмешкой. Стою смешной такой, платье женское выбираю уже приличное время и даже визуально представить не могу её тела и что подошло бы ей. Даже не важна была расцветка, всё равно по моим планам нам хватит и дня, максимум, может, два, так зачем заморачиваться? Я бы её и в простынь завернул, не мне же позориться. В том-то и проблема, что не мне. Звать её, чтобы она краснела, гостья, которая в своём доме надо мной не насмехалась и никак не оскорбила, неужели так я должен показать людской народ. И всё же меня насмешливо спросили кому я выбираю платье, и я уже успел понять, что торговец сделал большое усилие, лишь бы не добавить «не себе ли?». В ту пору рыночное платье достойным сюрпризом на праздник для девушки не считалось, их и не дарили, потому что определённых размеров в одежде практически не существовало. Хочешь, чтобы рубаха была в пору — бери на заказ или обегай всякую лавку да примеряй. Поэтому и выглядел я странно. Но я был на пути к цели. Этот торговец однажды мне спасибо скажет! А пока пускай насмехается… И я предпочел не отвечать ему. Вместо этого я поставил напротив себя руки, согнув их в локтях, и скривил пальцы, будто бы держу что-то очень крепко. Я сводил и разводил руки, пытаясь вспомнить это с идеальной точностью, а торговец даже заинтересовался, что это я такое там колдую, но через несколько мгновений растянулся в самой нахальной улыбке. Руки у меня тряслись и съезжали то вправо, то влево, пока я не прижал локти к бокам, я мучился с этим. А дальше, поворачиваясь очень аккуратно, переваливаясь, боясь даже ноги согнуть, я обратился лицом к торговцу. — Вот так вот в плечах. — выдал я, вызвав ещё более счастливую реакцию у пожилого человека. Покажи я ему палец, он бы прямо как есть лопнул бы от смеха сейчас. Но кто же спорит с клиентом, возможно единственным за день. Но не поиздеваться он конечно же не мог. Он подождал, пока я опущу руки, а потом переспросил меня: «как-как, говорите?», и сделал это с настолько невинной улыбкой, что какая-то мышца моего лица судорожно дернулась без моей воли. После ещё пары таких издёвок я пригрозил, что сейчас просто уйду к более адекватному продавцу одежды, и эти слова, что не удивительно, подействовали. Он мне выдал легкое светло-зелёное платье, не отличающееся хорошим качеством и не сияющее какой-то изысканностью, но как я уже говорил на один-два дня этого более, чем достаточно. — Носите с удовольствием. — ехидно попрощался со мной продавец.

***

Лес выглядел сейчас как огромная стена, на которой заканчивалась вселенная. Её нельзя преодолеть физически. Но вот она, тропинка, идущая от домика кудесницы-ведьмы — потайной лаз в неприступной стене. Хотя если я пролезу в этот лаз, то в любом случае выпаду за край вселенной и поминай как звали. Всё было не так, но высокая крепость из деревьев внушала нечто вроде страха. Нет, не сам страх, скорее лишь пробуждал животный инстинкт и внезапное осознание того, как сильно я люблю свою жизнь. Шагать ещё час, а времени у меня не так уж и много. Точнее, много, просто я хотел покончить с этим как можно быстрее, как можно скорее заключить мир и обрести хоть какую-то защиту со стороны лесных чудищ. Пускай и незначительную, пускай, даже если слова Лизы о том, что с Последней Войны осталось всего-ничего — семь русалок — окажутся правдой. Пускай. Это первый шаг. И он будет моим. Это первый шаг через границу вселенной. Безумный, порочный и трудный. И пускай все умершие и нерожденные смотрят мне вслед. Мне жаль, что никто не сделал этого раньше. Только когда я прошел несколько метров по тропе, я вспомнил, что с ведьминого забора мне в спину и впрямь пялятся пустоголовые мертвецы.

***

Пока я шел к заветному месту, я думал. Что если есть подобная тропа и для монстров в нашем городе? Просто не все рискуют по ней пройти. Я видел взрослую оленью особь и, как и говорил Альфред, они действительно были красивы и величественны, хоть тогда он и видел лишь малыша. Видимо цари леса сразу рождаются в коронах и по их венам течет нечто более значимое, чем простая кровь, всё это как бы внушала одна лишь осанка этого существа, и я понял это, даже не разглядев лица. Но вот лесная тварь меня как будто бы не заметила. Не попыталась выстрелить в меня из лука, не побежала и даже не дёрнулась. Просто лениво глянула в мою сторону (даже не на меня), и продолжила заниматься чем-то своим. А я и проверять не захотел так ли это и поспешил удалиться. Вот я и думал. А что если по городу так же шастают чудовища, а мы их не видим, потому что стоят они на заколдованной тропе. Успокаивало лишь то, что я до этого момента о такой дороге не знал, а горожане и подавно, раз ходят дитятки по опасным путям, рискуя жизнью. А как я уже понял, чудовища мало чем отличаются от людей в некотором плане.

***

Озеро сияло, отражая солнечные лучи, лишь малую часть пропуская сквозь себя и показывая песчаное вязкое дно. При таком раскладе легко можно разглядеть, что происходит на глубине, если бы я заплыл подальше, то непременно убедился бы в этом. Русалки сильно постарались, чтобы сохранить чистоту этого водоёма, жаль только люди никак не понимают этого. Сразу было видно, что воды не касалось ни гнилое дно деревянной лодки, ни грязное тело. А кровь русальих предков была выедена некрупными обитателями Русальего озера. Бери и пей, и не страшись за желудок и кишки, эта вода даже может быть лечебной. Приятно это место днём. А может, я просто привык. Встречать меня никто не выходил. Видимо Элизабет и впрямь обиделась. Конечно, пришел, наобещал, вытянул информации сколько смог и ушел. «Вот лучше бы утопила!» — наверное так она тогда подумала, глядя мне вслед. А как позвать её, я понятия не имел. Если я закричу, то могу призвать не её, а кого похуже. Если помочусь в озеро, то сам себе не прощу, только что ведь восхищался его чистотой. Я бы и камней покидал, пытаясь привлечь внимание, да тут песок один. Я зашел на гнилую недо-пристань и уложил свёрток с одеждой и кулоном на ту её часть, которая, казалось бы, не была превращена в кашу. Вот что, конечно же, могло осквернить чистоту этого озера, но ведь не оскверняет, даже положенной вроде бы мутной зелени не отбрасывает в воду. Даже хлипкий мосток проявлял уважение к этому месту. Он и так здесь скромно расположился, ещё бы он вздумал порочить девственную стихию. И ведь кем-то он был построен здесь. А кем и для чего оставалось лишь гадать. В отличие от пристани, я был более нахальным. Я собирался поплавать, может, хоть так она заметит меня. Как я уже понял, остальные русалки, кроме Лизы, куда более трусливы, поэтому вряд ли выйдут ко мне. А если и попытаются утопить меня, то вся надежда только на то, что Элизабет вовремя сможет остановить их. То бишь, что кричи, что плыви — всё никакой гарантии, что жив останешься. Поэтому снимал я рубашку так, как если бы меня самого же заставили надевать мешок на голову, перед тем, как отделят её от остального тела. Иными словами, я как будто бы вынес себе приговор и до последнего верил, что топор треснет или палач с плахи упадет и шею свернёт. Я стянул с себя верх и уставился в середину озера. А стоит ли это того? О моём поступке в любом случае никто не узнает. Также никто и не узнает о том, что я единственный, кто придумал и захотел воплотить мечту о спокойной жизни своей и следующих поколений в реальность. Никто и имени моего не вспомнит, а вскоре и вовсе утратится память о том, что монстры и люди когда-то воевали. Так какой тогда смысл? Это вообще кому-то нужно? Если и нужно, то люди быстро подхватят слух о перемирии с русалками и кто-то отчаянный да назовётся героем и заключит этот мир вместо меня. А я сейчас, возможно, обязан жертвовать собой. И я стоял и думал, пока из-под мостка не раздался знакомый голос: — Я уже довольно долго жду, чтобы увидеть тебя без одежды, а ты стоишь и думаешь снять штаны или не снять. Не удивлюсь, если детей у тебя нет, ведь настолько тупить, когда нужно просто приспустить портки… Я даже не сразу осознал, что кто-то говорит. Сначала прослушал, а потом уже начал переваривать сказанное. Я опустился на колени и вверх тормашками глянул под мосток. Элизабет смотрела на меня устало и недовольно, скрестив руки на груди. Судя по всему, она находилась здесь ещё задолго до моего прихода. Ждала? Или просто случайно оказалась в нужном месте в нужный момент? Но я улыбнулся ей. Отчего-то был рад тому, что она здесь. А она перевернулась на спину и прикрыла глаза. Благо топить она меня больше не пыталась. –Если ты думаешь, что втёрся мне в доверие, это ещё не значит, что тебе, презренному человеку, уже можно плавать тут, как хозяину. Видимо, она совсем утратила веру в то, что я действительно возжелал мира между нашими семьями. И видеть она меня не рада. Солгал ведь ей и последнюю надежду убил. — Вылазь, — сказал я ей весело, будто бы совсем не замечая её раздражения и не принимая грубых слов. — Я принёс тебе кое-что. Она фыркнула, но вылезла. Но в этот раз не локтями на песок, а осталась по шею в воде. «Солнца-таки она боится» — догадался я. Неспроста же её кожа покрыта склизкой жидкостью, которая наверняка имеет свойство высыхать. А в самом конце весны с солнцем лучше не шутить, и прозрачная увлажняющая смазка быстро превратится в сухую бедную плёнку, а дальше солнечные лучи пойдут красными ожогами по нежной бледной коже. Я так надеялся, что и эта русалья черта пропадёт вместе с чешуёй. Я показал ей кулон и в очередной раз заслужил непонятливый взгляд. Но она явно заинтересовалась. Её глаза зачарованно следили и повторяли движения за синей блестяшкой. — Это должно дать тебе ноги. — пояснил я. Но она отчего-то промолчала, и по глазам её стало видно, что она поняла, чего я хотел, но в восторге от этой идеи явно не была. И как-то по-своему она попятилась в воде. — Не беспокойся, тебя никто не тронет. По крайней мере, если ты будешь молчать о том, кто ты есть на самом деле. И хорошо бы не отходить от меня слишком далеко, — я пытался её успокоить. Но я не рассчитывал на то, что она испугается. Я продумал свои шаги и заверил себя не умолкать, а то размышление на мостке стало бы лишь предсмертной речью, но будто бы меня это остановило. Я совсем не подумал о том, что сама Лиза может отступить, и это совсем не входило в мои планы. Но смелая девочка неуверенно потянула ко мне руку. Лежала она на животе, поэтому ей было проблематично подняться высоко, и я присел возле неё, отдавая ей изящный камень на тонкой цепи. И тут я заволновался. А если это не сработает и вся эта ведьмина беготня была напрасна? Это тоже не входило в мои планы. Но когда Элизабет надела на себя кулон, чешуя стала приглаживаться и врастать в кожу, как и массивный спинной плавник, который медленно сливался с позвоночником, тая, как восковая свеча, но не оставляя после себя ни капли из того, что плавилось так стремительно. Выемка, проходившая вдоль по центру всего хвоста, вытекала словно вода между ладоней, сходя на нет, разъединяя хвост на две равные между собой части, аккуратные, с тёмно-зелёными пятнами, медленно становившимися бежевыми. И когда самые последние щетинки бывшей чешуи слились с ровной кожей, тогда Лиза обернулась, чтобы глянуть назад. И не поверив своим же глазам ошарашено глянула на меня, как бы спрашивая «это что — оно?». И я не удержался, чтобы не улыбнуться ей с зубами. И тогда её глаза по-настоящему засияли и стали совсем детскими. Она обернулась снова и согнула одну ногу в колене. И какого же было её удивление, что нижний пояс её конечностей стал настолько лёгким, а для мускулистого пловца и вовсе невесомым. И я смотрел то на её удивлённое лицо, то на её движения, как она пытается двигать каждым пальчиком и до сих пор не хочет признать, что некоторые не хотят действовать так гибко, как хотелось бы. Но я осёкся, поняв, что сильно залюбовался, хоть я смотрел не на наготу, даже не замечал её до этого времени, всё равно позволять себе такое было нельзя, смотреть на девушку в таком виде было грешно. Я вручил ей тканевый свёрток. И снова этот непонимающий взгляд. Но она уже доверяла мне чуть больше, и это не могла не радовать — Это одежда. Всё равно не поняла. — Ты сейчас… — я попытался подобрать слова. — Нельзя так идти в город. — Почему? Этот вопрос убил меня. Я так боялся смутить её в том плане, что невольно загляжусь на неё, а ей хоть бы что. Ну смотрит мужчина и смотрит! Она даже не краснеет и прикрыться не пытается никак. Вот что меня поразило, и я не мог придумать ничего лучше, чем заставить просто надеть это. Я отошел к деревьям. И задумался. Эта девушка прожила большую часть своей жизни без одежды, её не воспитывали люди, её убеждения совершенно иные. Ей скажут иди направо, а вот русалки учили иначе — и пойдёт она налево! Ей скажут покажи белый, а она покажет черный, потому что иначе воспитана, иные взгляды ей навязывали. Я не был готов к подобным сюрпризам, но узнать и обдумать это не было лишним, хотя бы для моего романа. А дальше посмотрим. Главное чтобы это «иное» воспитание не проявилось при толпе людей. Я прождал несколько минут, а после, подумав, что этого времени было предостаточно, чтобы надеть на себя сотню платьев, повернулся к ней. Она была одета, и даже стояла на полусогнутых ногах на расстоянии трех локтей от воды, только вот никак не решалась убрать руки как опору и встать только на пару ног. Вдруг она сделала усилие и оттолкнулась руками от песка, выпрямилась на секунду, но отсутствие равновесия её тут же подвело, и она, помахав руками, возвратилась в прежнее положение, не простояв на своих двух даже секунды. Я невольно улыбнулся и вышел из-за деревьев с очень уверенной и гордой походкой, мол, вот оно – мастерство ходьбы! А Лиза поставила одну ногу вперёд, другую назад и снова оттолкнулась руками, и всё повторилось, только теперь она повалилась вбок. Глядела она на свои новые босые ножки уже не с таким восторгом, и были они уже все испачканы и исцарапаны, из чего я сделал вывод, что попыток встать на них было куда больше. — Неумеха. — совсем по-доброму сказал я, а она надулась словно малое дитя. Я взял её под мышки и рванул наверх, держа её, но утыкая при этом пятками в песок. Если бы раньше она растянулась на берегу рядом со мной, то длина её тела немного превышала бы мою, но теперь… Она была чуть ли не на голову ниже меня. Вот оно ваше чудовище и смертоносный убийца! Встать самостоятельно не может, чтобы по ваши души пойти! Я повлёк её за собой, чтобы она делала шаги с моей поддержкой, но видимо ногами по земле она двигать не научилась ещё, поэтому беспомощно подогнула их, волоча за собой, прорывая неглубокие борозды кончиками пальцев. Я вздохнул. — Ну так двигай ногами! — Да как?! – вскрикнула она. Я специально вздохнул ещё раз, но стыдно ей от этого не стало. Я приподнял её над землёй и поставил кончики её пальцев на носы моих сапог. Чувствовать что-то, кроме песка под ногами было для Элизабет не самым приятным, но она ничего не сказала. Она стояла на цыпочках на моих ногах. Я сделал шаг назад, её нога подалась за моей, и Элизабет испуганно схватилась за мои плечи. Её хвост не двигался так, что бёдра могли расходиться, и сейчас для неё это было как бы в новинку. Хоть она и была утопленницей, но ведь не меньше десяти лет, попробуй не забыть, как по земле ходить. — Я иду спиной, а ты должна двигать ногами так, — я сделал ещё шаг назад уже другой ногой. — Понятно? Она скользнула пальцами одной ноги с носа сапога к его шнуровке. Это и было первое её действие, но я не решился поставить её обратно на песок. Я сделал ещё пару шагов. И всё это время Элизабет смотрела вниз блестящими глазами. Потом она резко поджала ноги, коснувшись пяточками ягодиц и также внезапно поставила ножки назад, уверенно опираясь на мою обувь. Я стал медленно отпускать её, а она крепче цеплялась за мои плечи, боясь упасть. И так мы стояли чуть больше минуты, но я начал чувствовать, что её ноги стали беспомощно трястись. Я приподнял её вновь и снял с себя, решив, что она устала стоять на цыпочках. Но моих плеч она отпускать даже не собиралась, напротив, даже вцепилась в них, сильно давя при этом подушечками пальцев. Сейчас она стояла на ровных стопах, привыкая к ним. Тогда я сделал шаг назад, пытаясь освободиться из её хватки, но девчонка быстро сделала зеркальный шаг к моей ноге и пошатнулась. Я сам взял её за локти, и только тогда она отпустила, а я стал держать крепче. Я сделал ещё один шаг, и она другой ногой пошла за мной, слегка согнувшись в спине. Я снова сдвинулся, и Элизабет двинулась за мной. Тогда я медленно пошел спиной вперёд и девушка, неуверенно, но ступила за мной, шагая лицом ко мне, но глядя исключительно на свои и мои ноги. Она даже не заметила, как я постепенно ослаблял хватку, а потом и вовсе отпустил её, и она прокосолапила ещё пару шагов с руками, вытянутыми вперёд. А когда осознала, перепугалась, желая схватиться за меня, подалась вперёд, но я только взял её ладони в свои. Ей не требовалась опора более, ей просто нужна была поддержка. Моральная поддержка. И пройдя пару метров за руки, она выпрямила спину, насколько позволяла её осанка и отпустила, осторожно шагая самостоятельно и без меня. Я отошёл от девушки, и она наконец подняла голову от земли и улыбнулась мне. Улыбнулась так, будто бы я сделал для неё нечто, что изменило её жизнь кардинально и в лучшую сторону. Улыбнулась совсем по-детски и так радостно. — Вот видишь, ничего сложного здесь нет. — а в ответ ей я улыбнулся также радостно. Но тут я увидел, что солнце уже клонилось к закату, а после него мне уже точно нельзя было оставаться здесь. Путь предстоял неблизкий, плюс, учитывая то, что русалочка только-только вспомнила как правильно ходить, так что падений и остановок не миновать.