Чудовище.

Дорога тянулась очень долго. Неуклюжая девица то и дело спотыкалась и падала. Через каждые пять минут я поднимал или подхватывал её, похлопывал по платью, любезно впитавшему в себя тонну дорожной пыли, и только тогда мы продолжали путь. А она улыбалась, смотрела на свои ноги, но ни в коем случае не на то, что под ними. Я раздражался, и спасло её от упрёков только то, что в один момент она наступила на лесную лягушку. Они отпрыгнули в разные стороны, кто квакнул, кто взвизгнул от неожиданности. Но страх Элизабет очень быстро сменился на детское любопытство, и она ступила шаг с секретной дороги, чтобы побежать за лягушкой. Благо, я вовремя дёрнул её за руку, да так, что в её запястье что-то жалобно щелкнуло, но она этого будто и не заметила. – Ты что, лягушек не видела?! Ответа не последовало, она была увлечена беспрерывным вглядыванием в то место, где в последний раз шоркнуло свежей травой несчастное хладнокровное, пока я тянул её за руку, как мама ребёнка от прилавка с леденцами. Иногда её ноги врезались в камни и выступающие корни с такой силой, что мои веки рефлекторно содрогались от ужасного звука, который издавали её несчастные пальцы. Мне было жаль её, она ничего не чувствовала, почти не держала равновесие, обращала внимание на любой звук извне и – снова запиналась. Я чувствовал эту тупую боль словно на себе: ступни неприятно зудели. Я предполагал, что ещё немного и она разорвёт свою кожу в кровь и не заметит того, как будет оставлять за собой свою же мясную кашу. Она отвлекалась на любой шорох, коих в лесу было много. Пару раз напротив дорожки пробежали зубоскальные гномы, гонясь за какой-то бедной зверюгой, в кронах деревьев звонко хихикали над пузатыми птицами маленькие пикси, цокали копыта, шуршала листва от перебежек в ней крохотных ног, гудел и жужжал воздух от взмахов крыльев. Лес ожил, встречая меня на обратном пути. Я тоже часто навострял на всю эту какофонию свои глаза и уши, пропуская каждое падение Элизабет. Жизнь кипела, но никому абсолютно не было до нас дела. Сойди я или Лиза с дороги, лесные твари явно бы заметили нас, но пока, до тех пор пока мы здесь, им совершенно всё равно, будто нас и не существует вовсе. Даже когда лесная тварь пробегала прямо передо мной, она не считала нужным возмутиться или испугаться и шла мимо. И стало приятно замечать, что я знаю названия всех существ, что попались мне на глаза за то время. Особенно я был рад увидеть крылатую собаку, которая учила своих щенят летать. Ну, как летать, их крылья были в воздухе, а толстые полулысые животики лениво висели и глядели вперёд, как будто вовсе не унаследовали той грациозности, с которой держала свой позвоночник их мама. Зато их хвосты, похожие на закрученные тонкие морковки, беспрестанно крутились из стороны в сторону. Было бы замечательно завести такого малыша себе, ведь что могли обычные собаки? Клянчить еду и вгрызаться в ещё живую добычу? Такая собака была бы для красоты. Статная сука показывала живой пример своим благородным отпрыскам. Она была больше похожа на волчицу, но, как говорилось в учебнике по чудовищеведению, когда-то такие существа дружили с нами, поэтому за ними закрепилось название собаки. А полулюди... Совершенно разного сочетания с животными, они просто неописуемы. Они все были обнажены по ту часть, что пренадлежало животному, даже девушки (в тот момент меня это мало беспокоило). Их тела словно на расстоянии пахли здоровьем и жизнью, у мужчин – физическим трудом, а у женщин будущим материнством, но никто не обладал лишними складками, образованными алкоголем, ничьё лицо не выдавало курильщика, в глазах не было похоти или той злости, которая обычно сияла в потускневших глазах столичных горожан. Запахи были сравнимы лишь с целым базарным двором с пряностями, хотя такого разнообразия не встретишь даже за сотней лавочек. Каждая травинка издавала свой собственный запах, ветер, проходивший через листья дикой малины и земляники, наполнял мои лёгкие, его сменял порыв яблонь, их – гвоздика и шиповник. Казалось, стоит мне наступить на нежный подорожник и он тут же пустит свой запах, который разыграет во мне аппетит, а вид случайно сломанной ветки берёзы, кровоточащей сладким соком, наполнит рот слюной. Да и любое дерево здесь, стоило бы лишь снять кусочек коры или отломить лёгкий прутик, станет пахнуть, как гора опилок в столярной мастерской. Не мудрено, что я вновь не заметил, как Элизабет впечаталась в землю. Я подал ей руку, и она стала медлено подниматься, сотрясаясь в коленях. Я не мог злиться в такой обстановке и даже хотел задержаться здесь, полюбоваться ещё немного. Ведь в городе я не встречу такого, отлученный от леса. Жители этого места смогли сохранить всё то, что было передано им их предками в девственной непорочности. Явно стоило сильно потрудиться, чтобы не уничтожить всё это. Иметь огромную силу воли. Ведь я никогда не считал, что глупые существа не осознают, что все эти травы можно превращать в специи, с которыми еда была бы в разы вкуснее. Любой бы додумался до этого рано или поздно. Просто они поняли, что если каждый съест по травинке – травинок не останется. Если каждый захочет деревянный дом – не останется деревьев, и если каждый станет пить лишь воду, а не чью-то ещё горячую кровь – воды на всех не хватит. И тогда они бы опустились до людей, которые за последний кусок пищи готовы были бы выцарапать друг другу глаза, залезть в глазницы грязными пальцами и проткнуть ими мозг. Нет, люди не ограничились бы глазами, пошли бы глубже, пока не осознали бы, что едят чужие потроха, пока не поняли бы, что уничтожили всё, но из зависти, что кто-то уничтожит больше, продолжали бы пожирать друг друга и вскоре... А впрочем, люди не закончатся, пока они не перестанут считать удовольствие грехом. Ведь нет ничего прекраснее, чем поступать так, как хочешь ты, а не Бог, но прикрываться его волей. Дай человеку запрет дышать – он будет дышать не от того, что это нужно для жизни, а из вредности, из жадности и животной тяги к запретному плоду. Сколько бы раз священник не сказал слово «грех», что бы он этим словом не обозвал, всё равно, будь это пьянство, разврат, кражи или убийства, ведь нет ничего приятнее удовлетворения и кормёжки собственной гордыни. Но вот, запахи стали всё меньше дразнить мой пустой желудок, звуки плавно сходили на нет, и в груди зародилось печальное чувство. Я не хотел покидать лес и нырять в городскую ежедневную суету. Я так прикинул, что мы шли около двух часов по часовому пути. И Элизабет как-то резко стала лучше ходить. На мой вопросительный взгляд она сказала, что может больше не кривляться, ведь смысла задерживать меня здесь больше нет. Я не придал значения её словам, но позже я пойму их смысл и глупо улыбнусь сам себе. Я просто был рад, что она перестала падать через каждые два метра. Её спина сделалась прямее, шаг более ровным и прямолинейным, рожица увереннее. Хоть она и прихрамывала с непривычки, она выглядела, как настоящий (немного пьяный) профессионал в ходьбе. Лес стал заканчиваться крохотными лиственницами, ещё совсем молодыми. Домика ведьмы я уже не обнаружил на той самой окраине. С городом нас разделяло широкое поле, которое обрамляло границу между «мирами», как позолоченная кайма на тарелке. Отличие от других полей было лишь в том, что на этом поле почти не росла трава. Истоптанная лошадьми и чужими копытами, тысячами солдат от того и другого «мира», пропитавшееся кровью и гноем, могло породить лишь червей и сомнительных насекомых-падальщиков. Такие поля не засеять больше культурными растениями, на них не прилетят птицы, и редкое извращенное животное приходит умирать именно сюда. Даже ястребы и вороны словно считают это поле неприятным. Природа отказывалась верить в существование столь отвратительного места, где происходили самые страшные воины, отсекались головы, строились высокие баррикады. «Место, где трава не растёт» – эти слова для стариков значили гораздо больше, чем для нового поколения. Ни у кого, и даже у меня не дрогнет сердце, стоит пройти по месту жуткой скотобойни. Не приснятся никогда кошмары про мертвых солдат, не почувствуешь холода прикосновения призраков. Ничего. Ведь те войны не имели смысла, они пусты, как и это гиблое поле. Даже те, кто придает теперешней холодной войне большое значение, не смеет думать о настоящих войнах, как о чем-то стоящем внимания. Ими не пугают детишек, про них не сочинают страшилок старые бабки. Никто не считает важным отдавать дань уважения тем воинам, что отдали свою жизнь на обработку в мясорубке животной ненависти. И нет, никто не задумавается почему так происходит, все считают, что в должной степени почитают былые времена тёмной истории, и по факту, это и есть так. Многие прекрасно знают почти наизусть события тех времён, но просто забывают отдать честь проходящему мимо ветерану или раз в году принести букет цветов на поле сражения. Это не неуважение. Мы просто забываем. Элизабет было гораздо легче шагать по холодной земле, которая изредка влажно чавкала и засасывала босые ножки, хватаясь за них мёртвой хваткой. Я выбирал места посуше, обходил лужи. Это не было для меня весельем – пачкать солдатские сапоги, за которые мне больно влетит. Но мысль снять их и пробежаться с ней мелькнула у меня в голове. Её перебил видневшийся в дали блокпост. Как же я мог забыть о нём. Чтобы спокойно пересечь блокпост без обманов и тайных лазов нужно разрешения от патриарха, главнокомандующего армии или старейшины. Я своё получил от второго. В этом случае выдается "билет", и пограничники НЕ несут ответственности за жизнь ушедшего в лес. Это за самоубийц и браконьеров блокпост и его командир наказываются штрафами, а так человек уходит по своей воле. При этом важна цель ухода и тот факт, что человек, отпускающий своего подопечного, даёт обещание, что ушедший «находится/лся/лась в полном здравии и свежей памяти», считает до десяти, отбрасывает тень, отражается в зеркале, цвет крови красный. И ещё куча мелких проверок, которые меня ждали при выходе из города и будут ждать при входе. Цели отхода могут быть разные: поисковая, охота на животных, разведка (на эти обычно отпускают целые группы человек, действующих не от лица армии, церкви или богачей, а лишь для самих себя), а также «скрытая причина», но причина, официально подтвержденная высшим чином. Вот такая и была у меня причина. Проще говоря у меня нет права приводить с собой живого человека, иначе бы в документе была надпись «...с поисковой целью...», но таковой, увы не было. Я крепко сжал зубы и сказал через них Элизабет замереть, в надежде, что солдаты ещё не обратили на нас внимания. Нас не пропустят вместе. Придумывать бредни про то, что Элизабет вышла из города у другой заставы и мы встретились в лесу, когда она искала потерянный документ, – было бессмысленно. Либо молча не пропустят, либо решат проверить, что выйдет для нас боком. Элизабет смотрела на меня, видимо, понимая причину задержки, и не торопила меня. Я кусал губы. – Залазь, – в итоге сказал я и чуть опустился в коленях, отведя руки назад. Она наспех отряхнула чёрные от грязи пятки и вскарабкалась мне на спину, положила ладони и подбородок мне на плечи, приготовившись слушать мои следующие указания. Руками я крепко прижал её ноги к бокам. – Тебе нужно расслабиться, понимаешь? – не понимала. – Просто притворись мёртвой, может, они не станут проверять. Она уткнулась лицом мне в шею и свесила руки через мои плечи, теперь они безжизненно болтались перед моим лицом. Придерживая, я снова отряхнул ей ступни и, как можно осторожнее, подкинул её повыше, чтобы взять удобнее. Она не издала ни звука, чем вызвала ком в моём горле, но я пошел вперёд. Я не чувствовал дыхания на своей шее, отяжелевшие конечности совсем не сопротивлялись толчкам моего тела и вяло свисали с меня как дополнительные, но бесполезные. Она была чудесной актрисой. Осталось лишь мне не упасть перед ней и солдатами... Ближе к палатке мои ноги перестали слушаться, я через силу выбрасывал их вперёд и отталкивался, про себя стараясь поддержать их: «и левой... и правой... у меня получится, и ещё раз, и левой, правой...», даже дышать становилось тяжелее, я не знал, как собирался говорить и строить из себя эдакого героя. Солдаты встретили нас удивлёными взглядами, они озабоченно топтались на месте, напрасно вспоминая, видели ли они какую-нибудь девушку, незаметно прошмыгнувшую мимо них лёгким призраком. – Очень интересно мне узнать, – нахально начал я без всякого приветствия. – Неужели вы не смогли уследить за взрослым человеком! Это же надо такие глазища иметь (чего ты на меня вылупился!) и не смочь. Вы что, спите, когда люди толпами проходят мимо вас? – тут солдаты пытались вставить своё слово, но я перебивал. – Вы знаете, куда я собираюсь пожаловаться на вас! Да на всю вашу часть и командира вашего! Из-за вас... невинная душа! Прости меня, Господь, пропала! – Да, видимо, не в нашу смену... – Не в вашу? Может, в мою? А ведь это север, а я на юге. Что же она обошла так много? Да вот потрогай, ни кусочка гнили, да и трёх дней ещё не лёживала в лесу! – Так ведь... – Не стыдно сейчас оправдываться? Да пусть вас всех сейчас жалования лишат! На что вы хлеб простого народа едите, а потом защитить не можете! – изголялся я. Оба глядели на меня с великим ужасом, а я задыхался, ноги тряслись. Я не знал, кто из нас боится сейчас сильнее. Руки Элизабет безвольно колыхались, а пальцы её застыли в одной каменной позе и им было хоть бы что. Я старался не выдавать себя, хотя мой голос срывался на разные ноты то там, то тут, и я мог списать это лишь на раздражение. Мои ноги окончательно стали подкашиваться, когда один из солдат взял худое запястье, проверяя его на пульс. Я замер, как им, наверное, показалось, от великого возмущения, но на самом деле меня пронзил животный страх, внутренности связались в тяжелый узел и тянули меня к земле, а то и сразу в неё. Солдат задумчиво отпрянул и переглянулся с другим. Каждый из нас в этот момент понял – действительно, мертва. На спине выступил холодный пот, впитался одежду, которая прилипла таким образом. Я вдруг не захотел шевелиться и вовсе, чтобы мёртвая дрянь встала и ушла с моей спины когда ей надоест, чтобы я не прикасался к ней больше, не чувствовал ледяную потовую склизкость под своей рукой, как мне казалось, холод впитывался через мою кожу в мясо и в самые кости и хрящи, неприятно зудящие от него. Хотелось потереться, разогреть огонь в них, в костях, убрать этот ужасный лёд, но лишь задумывался об этом, как вспоминал, что лежит у меня на спине. – Проходи. – виновато выронил солдат и бросил обреченный жест рукой в сторону города. И я пошел, ощущая тяжесть собственного тела, не сказав им больше ни слова. Меня предупреждали об этом и отчего-то я решил, что мне будет легко смириться с этим. Наверное, я даже не решал, просто не обратил внимание, не подумал, не захотел подумать и это знание застало меня врасплох. Вроде бы, что плохого в этом, ведь будучи русалкой она дышала, и холодная, но всё же кровь отбивала свой такт по венам, а теперь... Ничего не осталось от прежного человека, жизнь как бы сказала: «закончилось её время в мире людей, и не пытайся вернуть её назад». И теперь сама природа отказывалась принимать своё дитя и поддерживать её существование. Она не должна была перерождаться, это не её мир, зачем она нарушила этот закон природы. Теперь природа злилась, а Элизабет стала живым мертвецом. Умерев человеком один раз, она получила второй, такой ценный шанс в виде чудовища, но глупая русалка посчитала, что она умнее всех и может в любой момент перевоплотиться назад. Получай своё бездыханное тело! А может, она знала, но пошла на это лишь ради мира. Я должен буду задать ей этот глупейший вопрос, иначе он не даст мне спать. Это я втянул её в это нарушение. Отойдя за пять сотен метров от солдат я плавно стал наклоняться назад так, чтобы Элизабет медленно сползла с меня. Я как бы пригласил её ступить на землю, но не ждал, что она вновь упрётся в неё ногами. Она приняла приглашение, чем сильно облегчила мои душевные истязания. – Да как вам не стыдно! – шепотом передразнила она меня с очень напряженным лицом. Видимо она пыталась держать строгую гримасу, но смех так и рвался из неё. Она таки не выдержала и сдавлено хихикнула, стараясь вести себя тише. Я не видел в этом необходимости, но издал такой же тихий, болезненный смешок. Мне действительно было плохо. Здорово было видеть её ожившую. И я повёл её домой. Я не видел смысла без обдуманных слов идти к командиру, представлять её там. И что бы она сказала? Она может и оскорбить его, поэтому мне нужно для начала объяснить ей как общаться со старшими по званию. Да и причина была не только в этом. Я видел её хорошей героиней для своего романа, для которого мне также нужна информация. В целом, я хотел, чтобы она осталась у меня на какой-то срок. На пару дней. Я успею выудить из неё всё, что мне нужно для книги, заключить сделку и распрощаться с ней и плохими отношениями с Русальим озером. И с ощущением того, что я говорю с мертвецом. Неудобно было то, что мне придётся вести её через весь город. Мой дом находился на юго-востоке, в совершенно противоположной стороне от дома ведьмы, от которого я собирался идти до озера. Я не знал, что может выйти, если я поведу её по шумным улицам. Существо, не видавшее жизнь или же давно не видавшее людской суеты. Как она может отреагировать? Невзрачную её, хоть и чудаковатую, босую, низкорослую, очень легко потерять в толпе людей. И что тогда? Испугается или пойдет напролом? Мне не хотелось об этом думать. С другой стороны не будет ничего милого и в том, чтобы идти в обход, через узкие улочки, в которых также легко заблудиться, и я волновался больше за то, что потеряю дорогу я, а не она, ведь я почти не знал тех мест. – Ты не побоишься пройти через людное место? – наконец я решил обратиться к ней самой, чем попусту гадать. Она скучающе подняла глаза в небо, изогнув брови. Она наблюдала абсолютно за всем, ей не было до меня никакого дела, но я переспросил громче. Она лишь пожала плечами. Элизабет сама не знала, и это настараживало ещё сильнее. Оставалось лишь нырнуть в эту неизвестность с головой. Низкие деревянные домики с каменными фундаментами и отделкой пестрили разнообразными вывесками. Они покачивались и вещали каждая о своём. Будучи ребёнком, я пытался прочитать их все, но я не успевал из-за потока улицы, с которым меня уносило дальше к другой, которую я также не успевал дочитать. Поэтому я особо и не знал, что где находится, но иногда на качающихся деревяшках были рисунки, по которым я догадывался, что за лавочка может находиться в таком-то месте. Открытые прилавки встречались не так часто, лишь у домов с высокими окнами, и то, если хозяин окна позволит. Харчевни, пивные, мастерские, булочные и кожевенные лавки были буквально на каждом углу и повторяли одна другую, зато повсюду стоял аромат горячей еды, а из окон вытекал видимый для глаза жар печи и пар. И ни один хозяин ни за какие гроши не откроет окно на безлюдный район, абсолютно все выпускали вкусные запахи на главную улицу. Я всегда считал это лучшим приглашением погостить. Улицы были чисты от нежелательных объедков, собаки в этом месте были жирные и добрые, давались гладиться и перед каждым виляли хвостом, не брезговали хрустеть упавшими яблоками, а когда выкидывали груду куриных костей – счастливый визг было слышно во всех уголках. Чего не скажешь о горделивых кошках, которые всегда клянчили всё самое вкусное и сочное, но судя по их формам никто не отказывал им в угощении. Что до битого стекла и клочков рваной одежды – этого добра было навалом. Каждый пьянчуга считает своим долгом помериться силой с товарищем на глазах у молоденькой дочери владельца или работницы пивной. Во время драки девицы разбегались в страхе, а остановить этих бесов было уже невозможно. Поэтому дорожная пыль кое-где была темнее, пропитанная кровью и пролитым спиртным, но никого это никогда не удивляло. Было видно, что Элизабет нравится здесь абсолютно всё. Её детское выражение лица так и говорило, что она хочет попробовать здесь всё от покупки полевого цветка, до той самой пьяной драки. Её улыбка была заразительной, я не мог не умиляться, когда она в очередной раз останавливалась и разглядывала какую-то отдельную вещь вроде бочки под сточными желобами, толстого кота, лениво жарящего масляной бок под лучом солнца, яблок разных цветов на открытых прилавках. Она пинала и вздымала пыль высоко в воздух, чем вызывала сильное недовольство прохожих (их лица в тот момент нужно было видеть!). Хотя, я думаю, она и сама вдоволь наелась этой грязи и не заметила того. Некоторые вывески висели довольно низко. Элизабет не пропускала ни одну из них, неуклюже прыгала до них, била по влажным деревяшкам ладонями и скорее бежала дальше. Её хромота никак не проходила, но я думал, что это скорее от того, что она уже устала. Она была обычной, очень счастливой девушкой. Почти с каждой крыши струилась ниточка воды, стекая в грязную лужу, которая скапливалась в продолбленной поколениями дождей ямке в камне. Совсем недавно лужи были гораздо больше, об этом говорили комочки грязи вокруг них, оставленные испарившейся водой, как года оставляют на деревьях свои кольца. Элизабет не обходила и их. Казалось, наличие на улицах людей её совсем не волновало, меня это сильно радовало. Я был всё же прав, когда решил, что и мёртвый может устать. Призадумавшись, я даже заключил, что она должна была устать и никак не позже меня, ведь откуда бы у неё была энергия. Всякие её весёлые выплясывания закончились уже после того, как мы прошли центральный рынок и церковную площадь (здорово, что в этот день плаха была пуста и никого не наказывали и не держали в колодках, я не хотел знать, как Элизабет отнеслась бы к этому). Среди полупустых улочек, когда город более не мог предоставить ей ничего нового, она успокоилась и пошла мирным шагом за моей спиной. Она постоянно говорила, отзываясь о том и о сём, что понравилось, а что нет (а такого практически не было). Постоянно слыша её звон, я не боялся потерять её. Для такой девки не нужен был колокольчик на шее и было даже забавно слушать эти нотки. Но лишь нотки, я ни в коем разе не пытался уловить смысл этой болтовни. Звенит о чем попало, ничего интересного, но так радостно, так весело. Её голос грел душу. В какой-то переломный момент окружение стало сильно нагнетать, голос Элизабет перестал звучать уверенно. Хоть она и продолжала трещать, она делала большие паузы, даже понизила тон. Я обернулся на неё посмотреть, что же не так и заметил, что она оглядывается по сторонам. Это вызвало у меня усталую улыбку, ведь даже здесь она находит, чем заинтересоваться. За своим умилением я не заметил беспокойного метания зелёных глаз. Мне понадобилось ещё мгновение, чтобы осознать, что каждый, кто проходит мимо или до нашего появления, слоял простым зевакой, теперь пялились на неё одну. Она не сразу поняла это, поэтому продолжала рассказывать что-то с очень кривой улыбкой, пока не подняла лица на меня. В её глазах было написано одно лишь «почему?», но я не мог ответить на этот немой вопрос. Мы остановились и она схватилась за моё пальто, будто бы я привёл её в то место, где нельзя было находиться одной, без меня. В будущем я пойму, что именно было в её голове. Она оказалась брошенным котёнком, окруженная стаей голодных собак, и вся надежда на меня рушилась в бездну, ведь лишь я мог знать, кто она на самом деле, и лишь я мог поведать об этом людям и привести её на растерзание. Её пронизывал страх. Я совершенно непонимающе глядел на людей, они пялились в ответ, пытаясь отыскать смысл происходящего, но я и сам не понимал в чем проблема, пока Элизабет не сократила расстояние между нами, и мой взгляд случайно не упал ей за спину. Её ноги оставляли кровавую дорожку из небольших отпечатков ступней. Её след был чётким, так как она хромала и подолгу задерживала ногу на каменном пути. Серость в моих глазах пропала без остатка. Люди не пялились так сильно, как мне показалось изначально, но были озадачены, поэтому тщательно разглядывали нас с Элизабет. Каждый просто думал, не больно ли этой девушке, не стоит ли предложить своей помощи или хотя бы сказать об этом. Ни один взгляд не был резкой стрелой, бившей человека насмерть, никто не осуждал и не высмеивал. Люди просто не понимали. Я так сильно заразился настроением девушки, что испугался прежде, чем попытался обдумать, словно чужой здесь. Элизабет тоже не понимала, вторая её рука сильнее впилась в моё пальто, теперь она держалась только ими, потому что уставшие ноги её сильно подводили. Страх давил на её голову, ложился на плечи. Среди всех этих людей она выглядела ничтожно маленькой, и я боялся, что ещё чуть-чуть и она разрыдается или закричит, назовёт меня предателем. – Ты, наверное, наступила на стекло, – шепнул я ей и оторвал её руки от своей одежды, позволяя ей впиться в мои предплечья. Она не восприняла мои слова. Я наклонился к её лицу. – Твои ноги кровоточат. Я должен взять тебя на руки, чтобы ты не оставляла следов. Странно, но в этот раз я не испугался того факта, что она не испытывает боли. Чуть позже я обрадуюсь, что смирился с этим, но сразу через несколько минут меня вырвет от одной только мысли. Она обернулась, потупила взгляд на свои следы, перевела его на прохожих, которые уже поняли, что их участие не нужно, поэтому почти перестали обращать на нас внимание, и посмотрела уже на меня. Видимо, в её груди зародилась новая вера в меня. По старому плану она снова залезла мне на спину, только уже без игры в трупа, и успокоилась окончательно. Оставшуюся дорогу до дома она ничего не говорила, лишь лениво поворачивала голову, разглядывая более дикие пейзажи, в сравнении с центром города (здесь были и деревья, и маленькие садики, узкие аллейки), прижималась щекой к моей спине и снова поднималась, если её что-то привлекало. Я не думаю, что она рассчитывала оставаться здесь надолго, я не говорил о своих планах, поэтому она пыталась посмотреть и запомнить абсолютно всё, чтобы до русалочьей старости оно отпечаталось в памяти. При приближении к моему дому она уже не поднимала головы с моей спины. Дома нас не встретил кот. Он всегда вёл себя так, когда я приводил незнакомцев, только позже он попробует принюхаться к нашей гостье и даже полюбит её (а я всегда думал, что кошки шипят на таких существ, как Элизабет). Я усадил её на стул и велел не опускать ноги. Я принёс ведро ледяной воды (была ли ей разница?) и осмотрел её ноги. В них действительно были крупные куски битого стекла, которые я поспешил вытащить. Я боялся любых рывков, делал это очень аккуратно, но Элизабет никак не отозвалась на мои старания. В итоге я не смог грубо и без трепета достать остальные осколки из сочащейся плоти. Кстати, кровь не была холодной или горячей, она, наверное, была просто никакой и текла больше для виду, согретая тёплым солнышком, поэтому и не была ледяной и чёрной. Несмотря на все предрассудки, я разорвал старые простыни и забинтовал ей ноги. Я был озабочен её состоянием, но пытался ссылаться на то, что не желал бы видеть кровавые пятна у себя на полу. Она не поблагодарила меня, но не из-за невежества, а просто из того, что я не сделал ничего полезного ни для неё, ни для себя. Она сильно устала, и потеря небольшого количества жизни, вытекшего из раненных ступней, давала о себе знать. Я постелил ей на своей кровати довольно рано, около семи часов вечера, но она тут же легла и уснула. Меня не покидало чувство, что я нахожусь в одной комнате с мёртвым телом, которое следует отпеть и закопать. Пару раз я будил её, лишь для того, чтобы утихомирить свою паранойю на какое-то время, она протестующе мычала, открывала глаза и вопросительно смотрела на меня, а мне нечего было сказать. Я бы солгал, если бы объяснил своё поведение тем, что боюсь за неё. Я боялся за себя. Боялся остаться наедине с бездыханным телом. Боялся, что она не проснётся в очередной раз. Та могильная тишина, что создавалась, не была наполнена мирным сопением или шорохом воздуха, блуждающего из носа по ткани белья, нет. Я довольствовался лишь шумом собственного сердцебиения, четко отдавашегося в висках. Оно раздражало меня. Я занимался тем, что описывал своего персонажа. Юную девушку по имени А. с тёмными кудрями и серыми глазами. А. – вечный ребёнок, не желающий выходить замуж за того, кто сватается к ней и тех, кого подбирает её мать. Она безнадёжная мечтательница, и в конце моей истории она погибнет, как того хочет издательство. «Ни одна история не должна заканчиваться хорошо». Что ж, я согласен на это, но никто не запретил мне в середине истории описать любовь, добро и счастливые моменты между чудовищем и невинным созданием. В конце я сделаю чудовище спорно плохим. Пускай оно ошибётся так, что это будет всего лишь промашка, поспешные действия, простое недопонимание между двумя совершенно разными особями, но именно эта ошибка позже перерастёт в ужасную трагедию, которой оно совсем не хотело. Такой сюжет я хочу видеть в своей книге, и пускай Элизабет станет мне зеркалом в мир одного из моих персонажей. Я не уверен, какое именно чудовище я собираюсь влюбить в главную героиню, но я хотел бы взять что-то красивое. Скажем, те люди-олени, которые поразили меня своей красотой этим днём. Это был бы прекрасный вариант, но мне он не был удобен по причине того, что я хотел, чтобы чудовище появлялось в городе. В идеале это был бы оборотень, вампир или хотя бы инкуб. Просто чтобы он мог прятаться среди людей и встречаться с главной героиней. Я сделал массу письменных набросков, даже прикинул в силу своих художественных способностей внешность персонажей. И когда я глянул в окно было уже совсем темно. Тогда я понял как сильно устали мои глаза и зажег свечу. Оставалось одно дело, которое не займёт у меня много времени. Я вёл дневники, которые потом выкидывал или сжигал за ненадобностью. Я писал в них от того, что иногда рядом не оказывалось человека, с которым бы я поделился своими впечатлениями за день. Я не был одинок, но ведь никому не расскажешь о том, что приютил у себя заблудшую душу, правильно? В нём были одни сухие записи. «Сегодня был весьма необычный день. Я не забуду его, но и молчать о нём не хочу. Я всё-таки смог найти общий язык с той русалкой и договориться с ней о сделке. Она ведёт себя дружелюбно, но порой сильно пугает (я посмотрел на её бедыханное тело в тот момент, а после продолжил писать). Думаю, у нас всё получится.» – больше писать было не о чем. С глухим хлопком я закрыл маленькую книжечку, поставил её на полку к другим сборникам. Я никогда не писал в дневниках о своих чувствах, я все их выливал в написание своих сочинений, а после них у меня не оставалось ни чувств, ни сил. Тем более сегодня был тяжелый день. Я повернул голову в сторону Элизабет и почувствовал лёгкий щелчок в своей шее, он заставил меня поморщиться. Пушистый зверь уже уютно устроился на девичьей спине и лежал, держа голову на весу, находясь в мирной полудрёме. Говорят, коты лечат, когда ложатся на больное место. В тот момент я вспомнил об этом и усмехнулся. «Нет, такое ты уже не вылечишь» – вздохнул я про себя. Перед тем как устроиться на полу возле своей постели, я разбудил Элизабет, чтобы было не так страшно засыпать. Она вновь недовольно замычала и вытолкнула скопившийся в легких воздух через ноздри, что она переодически делала непроизвольно. Сейчас это было ожидаемо, но когда я сидел в полной тишине, то от такого волосы на затылке вставали дыбом. – Расскажи мне что-нибудь. При скудном свете звёзд я увидел их отражения в распахнувшихся белках глаз, а зелёная радужка отражала ночные светила фиолетовым горошком. Элизабет явно ждала от меня объяснений моего каприза. – Не спится... – вздохнул я и лёг на импровизированное ложе возле кровати. Я оказался этажом ниже Элизабет. Маленький язычок цокнул, ей явно было не до того, но я вновь настоял на своём. После долгой паузы она начала: – Была лет шесть назад страшная зима, я думаю, люди тоже её на себе ощутили. – её монотонный голос явно выражал недовольство и принуждённость, после сна он казался немного ниже. – Озеро быстро покрывалось коркой. Нам, мокрым существам, старики не позволяли высовываться наружу уже тогда, когда ледок можно было сломать, дунув на него. – Она облизала губы, призадумавшись, после хмыкнула. – Кого мы тогда слушали... Мы играли в «кто дольше продержится над водой». И нам не было холодно, нет, плечи были как после ожогов: красные и страшно горели. Нам влетало тогда... Но страшнее всего было, когда кто-то умирал и всплывал, в таком положении он вмерзал в лёд и оставался нетронутый до весны. По этой же причине нам запрещали подолгу находиться на мелководье, ведь лёд там касается дна. Она уже очнулась ото сна и мечтательно глядела в одну точку. Молочного цвета треугольники женских черт на её лице мягко изгибались, когда она шевелила губами, морщила нос или хмурила брови. Я был почти уверен, что если бы она также как и я могла непроизвольно дышать, она бы вздыхала через слово. Видимо она скучала по тем временам, когда русалок было больше. Думаю, тогда они жили дружнее. А она продолжала. – Для некоторых, конечно, закон неписан, – она вставила своё раздражение в мягкий тон и продолжила уже на прежних нотах. – какой-то малёк оказался плавником во льду. Мать говорила, что его друзья слишком поздно позвали взрослых, до последнего не желая вызвать их гнев. Лёд над ним уже нарос, а любые удары под ним блокировала вода, не позволяя разбить или хотя бы расковырять крепкие оковы. – Она снова вытолкнула скопившийся в лёгких воздух. Чем-то это действие напомнило мне обречённый вздох. – В общем, лёд начал нарастать на него. Мы хотели позвать кого-то с берега, но как назло людские рыбаки не тревожили нас в этот период, а сами мы, как я уже сказала, не могли ломать лёд из-под воды. Я понял к чему ведёт повествование. – Он вмёрз? – я решил скорее подытожить. Блики стали менять свои формы на её лице: она кивала головой, потираясь щекой о подушку. – Медленно лёд хоронил его под собой. Он дошел, наверное, до сюда вот, – она откинула одяло и ребром ладони поездила в районе своей талии. – В последние дни из его рта в воду поступала кровь и в один момент он просто обмяк. Я так и не понял почему она решила рассказать мне именно эту историю. Видимо, у однажды умершего человека нет счастливых воспоминаний. Хотя причина могла быть и в том, что она выбирала историю с самым наименьшим объёмом информации о своей семье и о себе самой. Я вновь поглядел на неё: она закрыла глаза и видимо хотела поддаться лёгкому, как перья, сну. – Какому чудовищу легче всего проникнуть в город? По видимому, я надоел ей. Она даже не открыла глаз и медленно, через лень стала бормотать, шурша одеялом. – Йотунам, наверное, или драконам... Я не был доволен таким ответом. – Я имел в виду кто мог бы смешаться с толпой? Быть незаметным, нести червоточину изнутри. – Червоточину? – Ну! Не в смысле... – Никто не может. – Обиделась она. – Любой выдаст себя рано или поздно. Ты думаешь, что не отличишь, ну, не знаю, стригоя от обычного человека? – Не знаю... – Своим признанием я вызвал у неё нервный смешок. – Раз не знаешь, то не можешь и утверждать, что ты сам не являешься монстром! – Могу! – Вот ты докажи! Раскрои свою грудь и покажи мне, что у тебя одно сердце! Я опешил. Как это, разве я должен доказывать очевидное? – Стригой! – заключила она после моего молчания. – Пристала. Не могла монстра поблагороднее выбрать? – Морда для благородных больно нахальная. – Она грузно отвернулась от меня, выталкивая воздух снова, в этот раз резко, словно фыркая. Теперь я и вовсе не был доволен тем, что разбудил её. Я лишь хотел узнать больше о них, но никак не злить её и себя заодно. Я шумно выдохнул, чтобы успокоить себя и не попытаться продолжить наш спор. Будто бы с большим толчком выйдет и вся гадость, скопившаяся во мне. Но это в какой-то степени даже помогло. Успокоившись, я снова задумался. Я понял, что мы не считаем друг друга равными. По крайне мере я не считал. Всё время удивлялся, как такое существо может так мило улыбаться. Во время спора не заметил, что она отвечает так, как ответила бы любая другая человеческая девушка, но в мелкой вспышке злости я свалил её хамство на то, что многие годы она жила в лесу. Может, это я олень? В моей человеческой голове не укладывалось этого. Вряд ли она, конечно, видела в этом большую проблему, но я хотел перестать считать себя выше неё. Во мне боролись два дурака: – «Я ведь столько книг прочёл!» – говорил один. – «Что этому существу, наученному суровой жизнью, до твоих книг, прочитанных напротив камина!» – отвечал второй. – «Ведь она читать-то не умеет». – противился первый. – «Многие в городе не умеют читать, однако сделали куда больше, чем ты, добродетель» – кричал второй. От этих двух гудела голова. Таким образом я пытался воспитать в себе лучшего человека, не зависящего от внешности или сословия собеседника. Подобно тем мудрецам, что и ребёнка, и старого человека почитают за равных и говорят с ними равным, понятным языком. Но у меня выходило туго. Я всё равно не мог представить, что варвар из леса равен образованному мне. И чем больше я пытался доказать себе обратное, тем сильнее забивалась моя голова, и в итоге я не получил ничего. Мне нужно не вести беседы с самим собой, мне нужно вести беседы с ней. Чтобы поверить в то, что она существо достойное зваться не глупым, я должен увидеть это сам. Пока я не видел этого, но и обратного тоже. Пока я остановился в своих размышлениях, иначе бы я просто взорвался. От тяжких работ над собой сон очень долго не подступал ко мне. В ту ночь я смог спокойно закрыть глаза лишь ближе к рассвету.