Чудовище.

Меня, простого солдата, отстранили от устренних построений и дежурства на некоторый срок, списав это на "отсутствие по причине тяжелой болезни". Вообще мне было тяжело понять, почему главные чины, посовещавшись, доверили столь важное дело маленькому мне, который находится в армии по обязательству, а не по контракту. Я остановился на том варианте, что мою идею желали оставить в секрете, и даже если я умру на своей миссии, об этом никто не узнает, тем более что близких в столице у меня нет. Они больше не могли терять важных людей, поэтому доверили второсортное дело второсортному человеку. Но был вариант и такой, что они всё же приняли меня за сумасшедшего и отстранили от армии навсегда. А когда бы я пришел, завершив своё дело, они бы сказали: "Ты иди, сынок, погуляй ещё..." Я не хотел рассматривать эту версию и тешил себя первой. Элизабет уже проснулась и тихо ходила по моей комнате на полупальцах, стараясь не будить меня. Кот более наглым шагом топал за ней из угла в угол, постоянно обнюхивая гостью. Вряд ли он понимал что-то, ведь такого запаха он никогда не встречал и это лишь грело его интерес. Я лежал на полу и изредка открывал глаза, не желая подниматься, но уже тогда я видел, что весь пол уляпан мелкими тёмными пятнами. Стоило попросить её со вечера не делать резких движений. Как результат - её раны открылись и стали скудно кровить. По приходу в себя я должен был убрать это. Наверное, поэтому я принимал решение лениться дальше. Я понимал, что она ходила так не первый час, ведь слишком уж много было следов, сраставшихся в разные петли и тропинки, которые, если по ним выслеживать, теряли всякий свой смысл и только сильнее путали. Я не считал, что в моей каморке так много предметов, которые стоят того, чтобы их рассматривать. Наверное, дикарка думала иначе. Моя комната была до ужаса маленькой. Я получил её в связи с тем, что поступил на службу, и решил выкупить её у адмиралтейства. Я копил и хранил деньги под досками в старинном полу. Древняя комната, хоть и была прибрана, внушала чувство отвращения, словно была до ужаса грязной, пыльной. Здесь порой, как мне казалось, пахло плесенью, но это достаточно быстро проходило. Тем более и крысы и тараканы обходили эту каморку стороной. И либо она действительно была достаточно чистой, либо даже они не желали селиться здесь (что вряд ли). Моя постель стояла немного набок, не влезая у стены вместе с крошечной тумбой у изголовья, поэтому между стеной и узенькой кроватью всегда был просвет, за который часто падали вещи и иногда так там и оставались, если я тут же не замечал пропажи. Дальше по стене перпендикулярно шел почти изящный плательный шкаф и совершенно несуразная полка для книг. Несуразная от того, что было до ужаса большой и глупо выглядела в мелкой комнатушке с мелкой мебелью. Она была почти полностью заставлена стопками тетрадей, серых книг, в которых копились сплющенные трупики мошек, бумаги, на которые я сотни раз проливал или ронял что-то жирное. В другом углу возле окна приткнулся шаткий стол, лак на котором давно облупился, и стоило мне сесть за него, выходил я уже весь в этой мелкой скорлупе, впивавшейся в кожу. Стоило предупредить Элизабет, что кое-где из пола торчали ржавые гвозди. Но я не считал, что я нуждаюсь в большем до того самого момента. Когда она разглядывала каждую мелочь в моей комнате, мне было стыдно до жжения в ушах. В конце концов она заметила, что я не спал и поспешила извиниться, если причиной тому послужила она. Я махнул ей рукой, ведь я по совести давно пропустил подъём. Я сделал себе самый примитивный завтрак, который только можно придумать, он даже не был сытным и я не уверен, что запоминал что именно клал себе в тарелку, но почти уверен, что это было что-то безвкусное и ставшее ежедневной привычкой. – Ты хочешь есть? – спросил я из въевшейся вежливости, хотя прекрасно знал ответ. Она отрицательно мотнула головой, даже не повернувшись ко мне. Моя писанина на полках сильно привлекла её своим скудным разнообразием. Там по большей части были сказки для детей, но я понимал, что будь у меня ребёнок, я бы ни за что не дал ему в руки эти полные жестокости сочинения. Скажем честно: они были отвратительны. Я уже говорил о чём они и то, что любое из тогдашних сочинений имело трагичный финал. Тогда любой наживался на даже самой плохенькой книжонке, написанной чисто из любви к деньгам, ведь наша страна не экономила на защите своих детей. Я не считал их способы гуманными. Кружка с какими-то листьями, залитая кипятком, покрывалась испариной возле ободка, и я ждал, когда страшное варево остынет. Девица глядела на белые кудряши, идущие с поверхности импровизированного чая. – Наверное, вкусно пахнет. – с грустью протянула она, опускаясь напротив меня за стол. – Ты не чувствуешь разве? В ответ я получил отрицательный сигнал головой, которую Элизабет сразу опустила на столешницу, преданно, словно собака, поднимая глаза на резной столбик пара. Ей было тяжко ничего не ощущать, я понимал это. Ощущала ли она себя умершей тогда? В любом случае, ответ опечалил бы меня, посему я не стал спрашивать. Всё было достаточно очевидно, потому что ей суждено было умереть уже раз, и, наверное, это было страшно. Её существование как человека прекратилось, но ей дали второй шанс. Теперь даже сама природа отказывалась принимать Элизабет. Сама жизнь говорила, что попытки держать себя в безопасности закончились, оставалось лишь доживать свой век, прячась в тяжёлый песок под ещё более тяжелой толщей воды. Наверное, я слишком несправедливо относился к тому факту, что её сердце не стучит. Даже если она чудовище. – Когда ты была... Ну... – я попытался начать как можно осторожнее, но она резко вставила "человеком?", словно понимая меня с полуслова. – Да... Ты была из этого города? – Наверное. – Она снова сделала эту вещь со "вздохом", наверное, лишний воздух в лёгких мешал ей каким-то образом, ведь его потоки она не контролировала и только могла напрягать свою грудь. Её ладонь обхватила горячую кружку с таким спокойствием, что мне моментально стало страшно, что она сожжет себе все пальцы. Она отняла руку и показала себе и мне: мягкая, холодная кожа сделалась иссиня-красной, почти фиолетовой, но такой эффект стал быстро спадать, как если бы простая краснота спадала с обожженной кожи. Ей не было больно или горячо, и выглядело это до той степени ужасно и грустно, что ком вставал в горле. И я не знал что сказать ей на этот жест. Я предложил ей попробовать съесть оставшиеся леденцы. Покатав во рту, Элизабет разгрызла их, как стекло и попыталась проглотить то ли от горя, то ли от того, что её рот не наполнялся слюной. В конечном счете ей пришлось отойти и выплюнуть осколки, наверное, вместе с дроблеными зубами, потому что треск стоял нечеловеческий, и она совсем не старалась смягчить движение челюстями. Вернулась она совсем вялая. Конечно, я хотел закидать её вопросами с самого утра, но так и не решился лезть к ней. Мир людей сильно ей приглянулся, но судьба распорядилась с ней жестоко. Я думаю, если бы ведьма приказала убить кого-то в обмен на жизнь Элизабет, я бы сделал это, лишь бы не сидеть напротив неё, с этими её щенячими глазами, опущенными в пол. Ей явно было тяжело, хотя я не пытался рассчитать насколько. Но и сказать мне было нечего. Бинты на девичьих ногах слиплись от просочившейся и подсохшей в них крови, иной раз они даже чавкали при ходьбе, хоть и очень тихо. Я не пожалел той же самой простыни и заменил её повязки. Ткань забилась прямо в раны и некоторые волокна пришлось отрывать. Элизабет говорила: – Дёрни, и всё!. – а я не мог, просто из собственных предрассудков. Её стопа была очень маленькой, уж конечно меньше моей, и я не мог предложить ей свою обувку, ведь она и без неё не скромно косолапила, а иногда даже хваталась за вещи, чтобы не упасть. Поэтому я замотал её ступни, словно качан капусты, в десяток слоёв и попросил её не делать резких движений своими ногами, на что она смиренно кивала. Днём она спала, а я, пользуясь солнечным светом и хорошей погодой, писал за своим столом с открытым окном. Писал о своей героине, которую в раннем возрасте выдали за молодого охотника (пока что это были лишь грязные наброски). Размышлял о том, что она его страшно не любила за его бесчеловечность, а над ней всегда смеялись прихожане за её слабохарактерность. И пусть её муж однажды приведет в дом «добычу» – чудовище, которое он захочет продать на черном рынке, а чистая девичья душа пожалеет его и выпустит из оков. Чудовище будет благодарить девушку и приходить к ней каждую ночь, делая её жизнь ярче... Я всё глядел на Элизабет. Её маленький образ не выглядел таким ужасающим днём, и видя её смятое о подушку личико, я умилённо улыбался, припоминал, что ещё я успел понять о ней за наше недолгое знакомство, и записывал это в тетрадь. От нетерпения и зуда в засиженных ягодицах я качал табурет, жалобно скрипящий подо мной, и облизывал перо, которое уже скаталось в тоненькую, чуть мохнатую палочку со стрёртым концом. Тело моё содрогалось от любой мысли, и мне уже не требовался образ моей гостьи, чтобы продолжать писать до боли в запястье. – Может, погуляем? – грустно протянул кто-то не своим после сна голосом. Я поднял глаза и увидел, что Элизабет стояла по правую сторону от меня, чего я даже не сумел заметить, увлечённый своей писаниной. Что-то меня так сильно вдохновило и, честно сказать, я очень не хотел никуда идти, но её подавленный вид заставил меня поддаться. Как бы я мог описать эту её черту? Я понимал, что неделя – это ничто, что мне нужно больше времени, чтобы хотя бы набросать персонажей. Я хотел передать словами, как её несчастный вид может довести до слёз любого, кто попытается вникнуть в грустное прошлое героини... И Элизабет. Мы вышли ближе к закату. Горизонт медленно поглощал рыжие остатки солнечного света. При этом одна половина неба горела, а вторая, словно покойная, оставалась светло-голубой, а с севера и с юга красный и голубой медленно перетекали друг в друга розовыми перьями разных оттенков. Пока я закрывал двери, то успел выбрать свой любимый оттенок розового на небе и без сомнений сказать себе, что такие нежные тона подошли бы самым красивым девушкам. Элизабет ждала меня поодаль, немигая вглядываясь в драгоценный небесный камень, который лизали тёмные тени и цветные блики, если смотреть на него случалось слишком долго. Наверное, за высокими деревьями не видно закатов и рассветов. Хотя я бы не сказал, что они всегда были красивыми, но именно в этот день нам повезло. Наконец её пятки не шлёпали так звонко по дороге, будучи заботливо завёрнуты в ткани. Хоть это и не выглядело достойным девушки, я не мог позволить себе просто так купить лишнюю обувь, которую в дальнейшем только на выброс. Так она хотя бы не кромсала их о каждый хоть немного острый предмет, лежащий на земле. Мои слова об осторожности она уже забыла и скакала весёлой ланью вокруг, совсем не замечая странных взглядов работяг и молодых пар, возвращающихся домой. При общей своей лёгкой смуглости, Элизабет была будто бы бледной, от чего цвет кожи и вовсе казался каким-то грязно-серым и вовсе неживым, но и не мертвенным, так как ледяная кровь всё же плескалась в венах, даже текла и хоть и долго, но сворачивалась. По крайне мере её тело было отличимо от того мёртвого мальчика, что я видел не столь давно. Наверное, я не считал её красивой, но, думая об этом сейчас, я хотел бы заметить, что случись ей жить и цвести в образе человека – она была бы завидной невестой. Кто знает? В весёлых глазах не было блеска, в энергичном теле чувствовалась не то вялость, не то лень и сонливость, хотя я сильно сомневался, что после долгого сна она могла растратить силы, просто ходя по комнате и бегая от кота и за ним. Не думаю, что она изменилась со вчера, скорее, я просто не обратил внимание. – Расскажи мне о себе. Элизабет посмотрела на меня так, словно не ожидала этого вопроса. После осознания моих слов она опустила глаза в своё прежнее занятие: она рвала мокрую траву и раскидывала её в разные стороны. Зелень жалобно трещала и скулила, если сильные пальцы скользили по влажным стеблям. Мелкие капли опрокидывались и тоже летели во все стороны. Когда под ней не оставалось свежей травы, она собирала в кучку всё то, что недавно вырвала и, с высоким прыжком прямо с корточек, вскидывала всё это в воздух над собой. Она вовсе не торопилась отвечать, и я уже стал думать, что ничего с ней не добьюсь. А ведь шел уже второй день. – Зачем тебе? – пробубнила она еле слышно, после очередного падения самодельного конфетти. – Почему ты пытаешься узнать? Она подняла на меня сощуренные от яркого света глаза в ожидании. – Оно мне очень нужно. – И я добавил немного тише, – Для твоего же блага... – Моего блага. – повторила она за мной ещё тише прежнего. Изначально я не расслышал, но потом я догадаюсь, что она говорила именно это. – Я – писатель, – весьма громко заявил я о себе. – Пишу книжки. – От неё ответа не последовало и я пояснил. – Это те самые бумажные... коробочки, которые ты разглядывала на полках. Девица яростно зыркнула на меня снизу вверх. Наверное, она знала что такое книги и просто решила, что я принял её за дурочку. А так и было, но её обиды я не понял, поэтому отшатнулся от её взгляда, как от огня и не попытался извиниться. Осмотрев меня с головы до ног, она, наверное, сказала себе «на таких дураков не обижаются» и уже спокойно продолжила драть несчастную зелень. – Так что?.. – О чем хоть пишешь? – перебила она меня. Незамедлительно и возбуждённо я, как можно более кратко объяснил ей все сюжетные повороты и их варианты, изредка спрашивая её мнения как лучше сделать, но не дожидался ответа и продолжал на одном дыхании. Я, если честно, многое выдумывал по ходу объяснений, потому что идеи лезли мне в голову, только когда я рассуждал вслух с кем-то, пусть даже этот кто-то молчал! Мне было интересно услышать и от неё некоторые варианты развития событий и, наверное, она бы подала мне идею, ведь несколько раз открывала рот, но я не давал ей сказать, выдвигая перед ней руку, с напряженным пальцем, как бы прося ещё один момент, и дальше рассказывал о своей идее. Мой голос к концу стал скакать от волнений, которые я переживал вместе с любимыми персонажами. Элизабет на тот момент бросила попытки вставить своё слово. Закончил повествование я смертью главной героини и, наконец, выдохнул полной грудью, улыбаясь во всю ширь. Мы шли до центра, как я понимал, я шел по привычным путям, а она просто шла рядом, не отставая от моих больших шагов. Я ещё с минуту ждал от неё ответа, ведь я выглядел так, словно собирался продолжить повествование в любое мгновение. – Что за бред у тебя в голове. Я взвизгнул от неотступивших ещё эмоций и нахлынувшего поверх них возмущения: – Почему бред?! – Да потому, – процедила она. – Такого не бывает. Тут я совсем хотел выйти из себя, но отвернулся, стараясь смотреть вперёд и дышать ровнее. – Тебе-то откуда знать? – А тебе? – совершенно бесстрастно ответила Элизабет. Я поджидал момент, чтобы остановиться и прийти в себя, а, может, даже поругаться с ней. Мы вышли на какую-то улицу, полную людьми. Здесь всегда ругались люди. Со всех сторон был шквал эмоций, который раззадорил меня лишь сильнее, при этом не на приличную дискуссию, а на прямую брань, и я решил, что зря мы пришли сюда, ведь мне тут никак не успокоиться. Мне даже интересно стало, отчего она сказала это? Я пытался всё подогнать так, чтобы выходило и красиво, и логично. Конечно, в некоторых моментах я не был уверен, но я предупреждал о них сразу. И теперь у меня возникало желание, чтобы вместо Элизабет был кто-то другой, более грамотный, просвещённый, опытный. Да даже не важно в чём. Хотя бы в любви, в чудовищах, в людях. А ведь она ничего не знала, я так решил, что она даже младше меня. Тогда с какого это века младшие стали говорить так... Я уже сорвался на быстрый и широкий шаг, и, чтобы не отстать и не затеряться в настигшей нас прохладной полутьме, Элизабет бежала возле меня, как собака без привязи: то спокойно перебирая лапами, то ускоряясь. Я хоть и видел это, но останавливаться не желал. Вечером народу было не меньше, чем днём, даже несмотря на то, что половина кабаков и лавочек уже закрывались. Хотя я бы не спешил радоваться этому, ведь город сейчас вселял какую-то безнадёжность и нищету. Вернувшиеся после ненавистной работы люди спешили заполнить все заведения для недорогой попойки. Почти возле каждой стены сидели, прижавшись к сырому дереву, вечно пьяные бродяги и кутались в свои рваные платья. И лишь от их легкой дрожи я ощутил наконец, что действительно похолодало, и я сбавил шаг. Лёгкая прохлада ложилась мне на плечи, сдувая все тяготы, и остужала лоб и виски. Я обернулся и мягко поглядел на девицу, покорно бежавшую за мной. Я улыбнулся ей, а она, видимо, растолковала моё выражение лица совсем не так, как я желал, и отвернулась. Было странно делать это сразу после явного проявления обиды, но я больше не злился, а она, наверное, злиться долго не могла. Но такой нежный жест её наверняка смутил и лишь оттолкнул от меня, однако я уже не мог перестать улыбаться. Я даже осознал в тот момент, что был голоден, а в животе повис тяжеловатый камень, будто живой, готовясь зарычать. Но единственные места, открытые сейчас, – трактиры и харчевни. Я даже не за то беспокоился, что мне подадут несвежую мерзотную пищу, будто покрытую какой-то слизью или же сохлой коркой, а за то, что это не то место, куда стоило водить Элизабет. Отчего-то возникала мысль, что это зловонное место может пробить ноздри даже мёртвому. Сейчас в таких местах не было никого, кроме пьяниц, именно поэтому над качеством еды и выпивки не заморачивались даже самые богатейшие владельцы пительных заведений. Буквально сказать: то, что выбрасывали из окна собакам, то и клали в тарелки по вечерам, и разницы не было есть это с тротуаров или же с наспех протёртых тарелок небрежной кухаркой. Собак, кстати, по вечерам становилось больше, но волноваться о них не стоило. Псина цетральных улиц не станет кидаться на прохожего, даже вряд ли сможет дать отпор из-за набитого разнообразной жратвой брюха. Такие собаки были счастливыми, и мне совсем не нравились. Военные собаки жилисты, красивы и проворны, вот они действительно собаки, а не избалованный ласками коврик, который позволит о себя вытереть сапоги, лишь бы кинули гнилую косточку. Гуляки шатались посреди улицы, жадно щипая дам попухлее за нежные места. Те вскрикивали, но будто бы даже совсем не возмущались. Я стал держаться ближе к Элизабет, чтобы не допустить такой расправы с ней. Я не знал как она может отреагировать. Для наглядности я шёл рядом, как верный сопровождающий и сигнал, что данную особу трогать совсем не стоит. Я бы сам побоялся. – Так вот как ты болеешь! – жесткая ладонь с силой врезалась мне в спину и со всех сторон послушался дружеский хохот. Я узнал Альфреда прежде, чем успел повернуться. В его глазах читались сотни намёков и животрепещущих вопросов. Я прикинул так, что было бы глупо отнекиваться и говорить, что Элизабет мне никто (и даже не ровня), и выдохнул так обречённо, как только хватало моей сдержанности, чтобы не упросить Альфреда уйти и забрать с собой своих друзей. С натянутой улыбкой я поднял глаза в небо, после опустил их на Альфреда, подмигивая. Он до сих пор не убрал руку с моего плеча, а теперь понимающе похлопал меня по нему и только тогда соскользнул с него. – Представь хоть! – громко намекнул он, обращаясь скорее не ко мне, а к моей спутнице, и надвинулся на неё, чтобы совсем по-дружески пожать ей руку обеими своими лапами и напугать её этим. – Элизабет, – отозвался я, щелкая его по плечу, намекая отпустить, иначе с его энтузиазмом он вытресет из неё последние соки. – Это Альфред. – Лиззи, я так рад! Мужчины примерно нашего с Альфредом возраста стояли возле. Я всех их видел, это были его хорошие друзья, но сам я не имел чести. С ближними из них я потрудился поздороваться за руку, с остальными кивком головы. Наверное, они расходились на этом месте, потому что кто-то стал махать рукой в толпу, тазом уже развернувшись в другую сторону. Я сомневался, что кто-то осмелится доложить на меня, потому что все смотрели так понимающе, и, хоть мы и не были знакомы, они словно радовались за меня. Альфред повлёк Элизабет за локоть куда-то в сторону по улице. Его пустая болтовня была куда более привлекательной для неё, нежели моё пытливое давление. Я думаю, это мужская самозащита перед девушками, и в любой другой ситуации я вёл бы себя также. Глупый и безобидный флирт перерастёт в романтику только если дама того пожелает, и это знает каждый, кто привык считать себя хоть немного галантным. Наши спутники понемногу расходились, тихо прощаясь со мной без особого уважения, без желания отвлекать нашего Ловеласа от красивенькой особы. Ну конечно, будучи её спутником, я так халатно позволял своему товарищу буквально у себя на глазах крутить хвостом перед своей "судьбой". Но мне не было особого дела до своей дальнейшей репутации среди мужской половины молодого населения. Конечно, вот будет проблема, если слух дойдет и до девушек... – А потом... А я..! – горячо рассказывал Альфред, жестикулируя так, что несчастной Элизабет пришлось пару раз уклониться от размахов неосторожных рук. Я даже подумывал распрощаться с ним, но подумал, что Элизабет может быть интересно с ним, так от чего же я буду отвлекать. – Лиззи, – наконец он обернулся на меня. – А как вы познакомились? Я облизал губы, потому что нам придётся врать вдвоём, ведь он вряд ли даст говорить одному. Хотя Лиззи смотрела на меня из-за худого плеча огромными глазами. По всей видимости она либо не знала, что ответить, либо не поняла вопроса. – Ну... где мы могли встретиться, – засмеялся я. – Ты сам-то как считаешь? – Разве что на рынке, только там продают такие сокровища. – он посмотрел на Элизабет, явно ожидая её реакции, но ей словно и дела не было. Обычно такое поведение его только сильнее пробивало на комплименты. Наконец я осознал, что мы шли в другом направлении от моего, да и, собственно, Альфреда, дома. – Ты сейчас с кем дежуришь? – мне даже пришлось повторить вопрос два или три раза, даже одёргивала от себя на последний раз Элизабет. – А, я один. Решили не ставить на неделю, на которую ты отпросился по причине (ха-ха!) болезни. Тем более раз новичков в этом году было достаточно, мне один день убрали за их счёт – выходной сделали, в общем, а то, говорят, ненадёжно одного ставить, но сказали, мол, два дня из трёх точно отстоишь. – Одиноко будет две ночи стоять? – А ты присоединиться желаешь? – я подумал, что этот вопрос не мне, а дорогой Лиззи. – Ночь сегодня звёздна будет. Я поднял голову и не увидел там ни одной звезды, хотя было достаточно темно, чтобы мелкие цветные вкрапления уже проклёвывались. Конечно, какое там чистое небо, если и трава, и дорога вечером были сырыми. Даже если дождь был мелким, а он должен был быть мелким, раз я не заметил его за работой, то небо должно быть закрыто мелкими тучками, через которые не пробьётся ни один свет. Поняв, что от меня ответа не дождёшься, Альфред обратился к Лиззи и та, даже не зная, на что идёт, согласилась, а потом затравлено посмотрела на меня, желая узнать, о чём говорит это громкое существо. Хотя я и сам был довольно громким, просто с Элизабет особо не покричишь, поэтому Альфред был мне хорошим другом. Изначально в моей голове зрели возражения, но всё-таки страх перед мертвецами и скука с девчонкой, не желающей идти со мной на контакт, меня одолели. Я постепенно стал вливаться в разговоры, а со временем и Элизабет, осмелев от моего участия. Мы больше травили шутки и Альфред считал должным рассказывать странные ситуации из армии, совсем недостойные женского сознания, но именно на них Элизабет искренне смеялась в один голос с Альфредом, а мне приходилось краснеть, хотя, не спорю, некоторые истории были хоть и похабными, но забавными. Я был рад, что девицу это совсем не смущало. Особенно её смешил рассказ о том, как мы большим отрядом гонялись за одной крольчихой, которую приказали зарезать. А мы, не будь дураками, использовали те знания, которым нас учили. Построили тактику по поимке и загнали мохнатую в угол. «Благо, зверь тогда побежал в город, а не в лес» – подумал я. Но если истории Альфреда были про лес, я начинал кричать громче него – «Подожди! Подожди! А помнишь эту?..» – и обрывал его на полуслове. Отчего-то было приятно после всего слышать, как Элизабет смеётся звонче с моих баек, чем с тех, что травил Альфред. Наверное, мы многих перебудили в ту ночь и пришли вовсе не в положеный срок, опоздав на час или полтора. Но, как сказал Альфред: «Благо, ни один зверь не проскользнёт мимо меня, потому что я лучший солдат, и ты (Лиззи) можешь ничего не бояться, стоя возле меня». И, да, я тоже это слышал. Когда серая точка блокпоста зрела на мутном горизонте, Альфред вдруг сорвался с места и быстрее побежал к крупной палатке, рассчитаной на 4-5 человек, если битком. За палаткой открывалось огромное поле и зубья чёрного леса, и этот пейзаж ничуть не отличался от того, от которого мы с Элизабет зашли в город. Альфред уже бежал назад, неся с собой свёрток, похожий на почтовый, затянутый лентой, и эту ленту он расковыривал на ходу. Последние метры он преодолел широким шагом и, почти торжественно, накинул на девичьи плечи пыльный запасной плед, который не тревожился все те годы, что мы проводили с Альфредом в этой палатке только вдвоём. Элизабет шарахнулась от него, но Альфред был настойчив и закинул край пледа ей за спину, изображая для неё кокон, который мог бы нагреться от тепла человеческого тела. Мог бы. – Я заметил, у тебя такие руки ледяные, и ты молчишь, бедняжка, – он укоризненно, как я мог разобрать во тьме, посмотрел на меня, словно это я вывел девушку в холод в таком виде. Элизабет не поблагодарила его. Как и в той ситуации с осколками стекла, он не сделал для неё ничего полезного, но явно был горд собой, поэтому Альфреда это слегка разочаровало. Мы согрели на мелком огне кастрюлю, которой едва хватило на три кружки горького чая. Элизабет почти не пила, только после беспокойных замечаний Альфреда в стиле «что-то ты совсем не пьёшь», она обреченно растягивала губы в тонкую улыбку и отпивала из кружки. Кипяток её горло принимало с ужасающим спокойствием, а лицо ничуть не искажалось от отвратительного вкуса передержанных старых трав. Альфред не знал всех наших с Элизабет переживаний, поэтому не замечал и продолжал болтать о своём, иногда подбадривая девицу лить в себя чуть не кипящую воду. Плед её совсем не грел, да в том и не было потребности, темнота совсем не пугала, как обычных девушек, которые так и жались к парням, прикидываясь маленькими беззащитными детьми. Даже грустно было смотреть на девушку из совершенно другого мира. Считать её будущее сломанным я всё же не спешил, ведь кто знает, что могло ещё произойти. Может, даже лучше ей жить на дне озера, чем быть выданной замуж за богатого старика, заплатившего её семье, родить будучи ребёнком и умереть от какой-нибудь болезни. Я не знал о русальих порядках, но перебирая все самые ужасные развилки женских судеб, даже радовался за неё. Единожды, когда Альфред заставил Элизабет пить, а сам отвернул голову, вода у неё пошла носом, что она даже не сразу заметила. Мне пришлось показывать ей это жестами. Ужаснее было то, я понял, что вода не всегда шла «тем» горлом, которым следовало. Альфред перестал даже флиртовать. Как девушка, Лиззи не была ему интересна, ведь не делала того, о чём я уже говорил, и как он думал, преданно для меня не обращала на постороннего ни малейшего внимания, даже не хихикала игриво, и, наверное, Альфред даже мог завидовать мне, а я, невольно вжившись в роль, мысленно хвалил Лиззи за такое воздержанное поведение. Хотя в одном мой товарищ был прав: ночь действительно сделалась звёздная, и теперь мы сидели и выглядывали среди мелких небесных песчинок рисунки, соединяли их и говорили, что на что похоже. При этом мы редко замечали ассоциации положения звёз друг друга, каждый вырисовывал свою картинку. Мы даже в шутку ругались каждый раз, когда мнения расходились. – Знаешь Лиззи, – с затаённым дыханием прошептал Альфред так, чтобы я слышал. Он бросил победный взгляд в мою сторону и только после этого заговорил. – Я недавно чудовище поймал. – Альфред... – я начал, но это был не тот случай, когда он был готов уступить мне. – Ох, правда? – Элизабет подняла брови так, словно ей действительно было интересно. Во всех её жестах ощущалась одна лишь ирония и желание заткнуть "героя". – Да. Правда, это был кро-охотный оленёнок. Я его подстрелил. – у меня буквально ком в горле встал, не давая звуку выйти наружу, хоть я и выдавил из себя это «Альфред», оно не было услышано. – Во-от такусенький. – и развёл руками, припоминая, какой же была его жертва. Элизабет смотрела на него столь спокойно, столь наиграно, что меня отпустило на мгновение, но её глаза, обращённые к огню, потускнели так сильно, что будто бы даже и свет не смел отражаться в них. Леденящий ужас охватил меня и сковал мой голос, так что шевеление моих губ даже не дало результата для меня самого. Элизабет провела ладонью по пламени, Альфреду понравится такой фокус, но попробовав между словами, он разочаровался в своих способностях и продолжил уже без пауз. – Знаешь! Выходит, с виду маленький, а страшный! Лицо безобразное, да и вид весь... – я, кстати, знал, что это ложь. – Сам на меня набросился... Знаешь, как страшно! Так я ему в голову (хотя тогда он лишь прострелил бедро). Элизабет взялась за толстый горелый сук, который держал конструкцию небольшого костра, и вытащила его без особого страха обжечься. Ветки рухнули с глухим стуком друг о друга, а тлеющие огненные светлячки взмыли в воздух целым роем и угасли, падая на пути к земле. Дым, клокоча, сделался чёрным, но после того, как успокоились ветки, разделился между ними, исходя от каждой в более тусклых своих формах. Я сорвался с места, но осёкся, стоило девице поднять на меня исподлобья свой абсолютно дикий вгляд коричнево-рыжих от огня глаз, я покорно сел на место. Альфред не заметил нашей немой перепалки и добродушно посмеялся, наивно считая, что Лиззи сделала это ненарочно. – Замечательная история. – сладко улыбнулась она для него, здесь как раз не хватало игривого женского хихиканья для полной картины. Актёрское мастерство Лиззи смогло убедить Альфреда в его правоте, и он радостно побежал на поиски сухих веточек, что оставляло на с Элизабет наедине на спокойных десять минут. Стоило Альфреду повернуться к ней спиной, её улыбка пропала и сменилась тоненькой сжатой линией губ. – Ох, Альфред, – почти как влюблённая позвала она его, чем вызвала у него огромное удовольствие. – А у того оленёнка были светлые кудри? – от такого вопроса опешил даже я, а Альфред и вовсе остановился и стал ломать голову то ли вспоминая, то ли решая, чего ради дорогая Лиззи это спрашивает. В итоге он всё равно беззаботно пожал плечами, после этого Элизабет его отпустила. Когда он отошёл, Элизабет стала копаться палочкой в неостывшем пепле, постукивая и что-то рисуя в нём. – У одного оленьего вождя пропал младший брат, – начала она шёпотом, явно придя в себя. – Он приходил оплакивать его ко мне на озеро, – она захлопала ресницами так часто, что я подумал изначально, что её глаза таки устали от костра. Но стоило капле сойти с её лица в пепел, как моё сердце сжалось. – Тебя это тревожит? – ответил я таким же шёпотом и подался вперёд. – Замечательный был малыш, – её голос скользнул на тихий всхлип, и она тут же осеклась. Не испытывает чувств? Да, не испытывает. Новых. Но старые чувства сидят так глубоко в этом теле, что ни одна смерть не заставит позабыть их. Я погладил её по голове и безрезультатно предложил, что, может, это совсем другой ребёнок, но легче ей не стало. Её состояние подрывало и то, что сейчас она находится в таком теле, что человеческая жизнь, такая интересная и полная противоречий, которые хочется разгадать (а недели так мало), не даст ей шанса пожить ещё немного. Хотя бы самую малость. Она утёрла лицо грязной от пепла пятернёй, измазав его. – Что? – спросила она, когда я заулыбался так напряженно, стараясь скрыть этот факт. Она глянула на свою чёрную ладонь и подняла на меня лицо, поворачивая разными сторонами. – Есть что-то? Я достал чистый платок из грудного кармана рубахи и концом макнул в остывшую кружку с жутким пойлом, которое на результат не повлияло бы, и стал стирать с её лица чёрные мазки. Её щёки были горячими, она ближе всех сидела к костру, и тогда я шутил про себя, что было бы грустно, если её мясо скоптилось бы. Чернильные пятна были свежими, поэтому я стёр их без особого труда. Сухой стороной платка я собрал разводы. Наконец, она поблагодарила меня, до того я был рад такому, что был рад поблагодарить её. На её лице даже образовалась слабая улыбка, я заключил, что свою миссию я выполнил. Впереди оставалось всего половина ночи, поэтому я уточнил у Альфреда, собирается ли он спать. Получив отрицательный ответ, я сказал, что положу на его кровать нашу гостью. Он изумлённо поглядел на меня. Видимо, он для себя установил неоспоримое правило о том, что влюблённые спят вместе, и теперь я рушил весь его мир. Но я не желал ничего объяснять, дождался разрешения и пошёл спать. Пропитанная вонью сиграет ткань, натянутая по сути на пару балок и вкопанная в землю с краёв служила нам импровизацией кровли, которую мы звали палаткой. Достаточно плотная ткань была прожжена кое-где, а то, что я осмелился бы звать потолком, было усеяно желтушными пятнами и черноватой копотью. Если случилось бы ставить кровати вплотную, то влезло бы штук шесть без каких-то проходов и мест для столиков и прочего. Пока эта кровля числилась за мной и Альфредом, тут стояло лишь две постели, хотя этого и не требовалось, так как спали всё равно по очереди. Мелкая тумба стояла между нашими постелями, но до неё нельзя было дотянуться, приходилось вставать. На такую еле влезала тусклая лампадка и две кружки, больше поставить туда было нечего, да и не вошло бы. Пол был чёрной землёй, утоптанной не одним солдатски поколением, и даже после нас её продолжат топтать, не давая сырой земле взрастить ни травинки. Здесь было сыро и прохладно, пока она была пуста. Стоило зайти и немного подышать, чтобы воздух здесь согрелся, а ткань над постелями набухла от скопившейся влаги. Из-за этого там было несколько заплат, ибо от скопившейся влаги росла и пахла плесень, которую приходилось вырезать порой ужасными кусками. Хотя был один район ближе к земле, где при нас с Альфредом волокна стали гнить. Мы улеглись по разным койкам друг напротив друга. Немного дальше, чем в первую ночь, но я был счастлив спать не на полу. Она всё ворочалась и так и этак, хотя день был тяжёл по некоторым причинам и ей давно следовало погрузиться в сон. Не думаю, что её тело могло затекать, просто надоедало лежать в одной позе и глядеть в одну и ту же жесткую палаточную ткань. – Мне было, наверное, лет девять, – вздохнула она наконец. Видимо ей так это наскучило, что она решила поболтать со мной. А может думала, что пока я не узнаю правду, я каким-то колдунским образом не позволю ей уснуть. – Когда, ну... – по тому как она долго выталкивала воздух из груди, я понял, что она сильно напряжена и, наверное, сжимает губы. – Ну, ты понимаешь... Я понимал к чему она ведёт, поэтому затаил дыхание. – Я с группой каких-то мальчишек отправилась в лес, через секретный лаз, где были кусты и не стояло солдатских палаток. Как девчонку меня постоянно брали на слабо. Говорили съесть червя ещё живого, украсть что-то. Мы лазали на крыши домов и прыгали по ним, меня с радостью принимали за свою после очередного спора, – она резко понизила голос. – В этот раз мы зашли слишком далеко. – она сделала долгую паузу, тревожа мой интерес так сильно, что несколько минут для меня казались целым часом. Наверное, она вспоминала. Я услышал в темноте, как она облизала губы, и только после это она продолжила. – Мне сказали прыгнуть в это дурацкое озеро, но я не смогла. Кто-то очень сильный схватил меня ещё на том мосте, ну, под которым я от тебя пряталась (я тихо хмыкнул), и поволок на дно. А дальше... Дальше я не знаю, что было... Я сглотнул накопившуюся во рту вязкую слюну, но даже после этого мне не удалось выронить ни слова ей в ответ. – Моя мачеха, ну, в озере, была той, кто меня утопил. Не из злобных помыслов, она решила, что ребёнок, о котором она всегда мечтала, но не могла иметь, сам пришёл топиться к ней ночью от угнетения судьбы. Но мы ведь просто играли! – в её тихом звучании я услышал обиду и скорбь. – Она умерла во время Последней войны. – Мне так жаль... – Заткнись. – шикнула она горячо. – Я ни чуть не жалею о её смерти. Если бы не люди, то я бы сама... – она не стала заканчивать свою мысль. Помолчав совсем немного, я начал: – У тебя есть хорошие воспоминания? Я чувствовал всем телом, что она не спала, но ответа не последовало. Словно накрытый крышкой тихого гроба я ждал, но она так и не заговорила со мной. Наконец мне стало ясно, что Элизабет уснула и уже окончательно повернулась ко мне, чтобы в мёртвой неподвижности пролежать вот так до утра. Я видел её умиротворённое лицо, снова немного мятое, но милое. Если бы я не знал, кто она, она бы могла мне понравиться. Но не будь она собой в другой жизни, её бы могли воспитать совершенно иначе, и я бы прошёл мимо как мимо очередной, похожей на остальных девиц. Сказать проще: она бы мне нравилась, не будь она мёртвой. Этот день многое показал, и я сильнее влюбился в свою главную героиню. Пускай она будет такой же, как Элизабет, пусть за невинностью скрывается настоящий гнев и желание бунтовать, пусть в больном теле кроеть ся больше тяги к жизни, чем во всём живом покруг. Пусть Элизабет позволит мне тянуть до последнего, чтобы я мог срисовать с неё этот образ. Кровать Альфреда оказалась не такой удобной, как моя. Скорее, я просто привык к той обстановке, что окружала меня во время сна в палатке, но теперь всё было другим, хотя я просто спал возле другого навеса. Я не смог спать долго, и лишь стоило расползтись кромешной тьме по теням, я слез с неубного ложа, словно мученик, и вышел на улицу, где тонким слоем лёг пушистый туман. Через два или три часа должны будут явиться дневные сменщики и заменить Альфреда. Но самого его нигде не было. Я прождал достаточно, чтобы любой вернулся из кустов или из плена, но он так и не являлся. Я прошёлся по окресностям, почти потеряв из виду блокпост, но ничего. Продрогший до костей я стал ждать хоть кого-то. Первыми пришли сменщики.