Чудовище.

      Совершенно странный исход событий отчего-то не удивил меня. Наверное, я просто решил свалить отсутствие Альфреда на некие обстоятельства. А какие – сейчас я уже не вспомню. Просто бывает так, что не придаёшь значение чему-то необыкновенному и упускаешь из вида нечто важное, о чем будешь жалеть до конца своих дней. Группе молодых людей в составе из четырёх молодцов очевидно не было известно о гостях. Они молча ждали, пока я разбужу Элизабет, затаив дыхание. Но смотрели они на нас, как на заезжих артистов, вытворяющих невесть что. Они могли посчитать нас за хмельных и удивиться, а, может, и позавидовать наличию девушки в палатке. Мы выглядели до того нелепо. Подливало масла и то, что Элизебет почти не стояла на ногах, и я даже боялся представить какую такую пакость могли обо мне подумать. Она цеплялась за меня и еле переплетала ногами, как в тот самый день, когда они только появились. Я не мог найти причину такой задержки в её движениях и просто поросил её залезть мне на спину, чтобы это не выглядело столь позорно (в первую очередь для неё самой). Девка лишь мычала протестующе или согласно, не внушая уверенности в том, что она хотя бы понимает мои фразы. Оказавшись на моей спине, она успокоилась и перестала вовсе шевелиться. Уснула. Город был почти пустым, люди даже не выходили из домов на работу. Если я правильно мог посчитать, то наверняка я думал, что было около пяти или шести утра. Я очень хотел пройти мимо густонаселённых улиц поскорее, пока люди не проснулись, но Элизабет совсем на мне не держалась, и я вынужден был остановиться несколько раз, чтобы не уронить её. А даже если бы и уронил, почувствовала ли она это? Я знать не хотел. Облюбленные бродячими кошками подворотни кишели чёрными тенями, которые грозно гудели, стоило мне появиться близ них. Кошки так регировали на ранних гостей всегда, а я был частым, ибо ходил в дозоры. Я никогда не мог набраться смелости топнуть или шугануть их – вдруг сами нападут. Завидев, как человек тащит на себе другого из тени, они и вовсе сочли это за что-то страшное и угрожающее и ощетинили спины. Без всякого трупа на спине было прохладно, а Элизабет и вовсе не впитывала тепло и не вырабатывала его, поэтому даже когда я устал нести её, приятный холодок врезался мне в спину до мурашек и давал стимул идти дальше. Стимул поскорее скинуть её с себя. На момент я даже ощутил себя убийцей, возомнил себя преступником и немного ускорил шаг. Если бы пришлось объясняться перед каким прохожим, я даже не смог бы добудиться Элизабет, чтобы показать, что с ней всё в порядке. И на самом деле не выглядело бы это так странно, если бы цвет её кожи хотя бы издалека напоминал живой розоватый. Никто, наверное, и даже я, не осмелились определять её возраст. Ясно было, как день, что промежуток был между пятнадцатью и сорока годами, а что-то конкретное я дать не решался. Я всё же был около того, что ей было лет меньше, чем мне, а то и вдвое, но такое ощущение у меня возникало из-за её страшного детского любопытства и желания сунуть свой нос в любую щель. Её вчерашний взгляд дал мне понять, что всё совсем не так, и главная героиня моего романа способна и убить, и покалечить, лишь бы не шли ей наперекор. Я никогда не считал чудовищ, что могут принимать околочеловеческий облик, красивыми или хотя бы симпатичными. Один их вид содержал в себе жуткое уродство и безобразие. Хотя, конечно, видел я их лишь на картинках, которые могут быть легко перевраты человеческим страхом или вовсе быть составленными по словестным описаниям психопатов. На самом деле русалки были куда более зубасты и морщинисты в учебниках. Когда я только увидел Элизабет, то не поверил своим глазам, потому что хоть для меня она и не была примером красоты, всё же это совсем не то, о чём я так долго судил. Спросив о красоте чудовищ саму Элизабет, я получил лишь мечтательный взгляд, и если я растолковал его верно, то художники сильно ошибались. Стало даже странно, что она не смотрела так на меня, тогда какого же сложения должны быть тело и лицо, чтобы девушка так невинно улыбалась, думая о них. Но после я просто свалил это на то, что она более не испытывает чувств, а хранит в себе остаточное рыбное впечатление, и я знал, что меня она изначально боялась. В итоге я рассудил, что раз уж Элизабет стала доверять страшному мне, то почему красавица не может начать доверять жуткому чудовищу из леса, которое может относиться к ней лучше, чем родня и окружающие. Нет смысла доказывать читателям, которые видели чудовищ также как и я только в книжках, что они могут быть прекрасными, когда я могу сделать прекрасную историю о любви чудовища и красивого создания. Так будет даже лучше, и может даже, мою историю оценят и некоторые взрослые. Хоть их и привлекали больше постельные сцены в любовных романах, я такой делать не собирался, ибо платонической любовью можно восхищаться бесконечно, хотя сам я в такой не состоял и боялся ошибиться в описании чувств. Я высокомерно считал, что физический контакт, выписанный или даже нарисованный на бумаге, интересен больше любопытным подросткам. Элизабет проснулась и начала со мной разговор о чём-то очень неважном, наверное, спрашивая меня о пустых местах, мимо которых мы проходим. Я даже не заметил, как влился с ней в разговор, хотя и отвечал односложно и отстранённо на её слабое бормотание. Мы словно не слушали друг друга, но нуждались в каком-то звуке. По голосу я счёл, что идти она до сих пор не сможет, а мне не нужно было, чтобы она устала уже к полудню от одной только ходьбы. Я заставлял свой разум хотя бы понять те слова, которые она выдаёт мне, и, когда это наконец получилось, я пришёл в себя от своих прошлых дум и был настроен на разговор. Я с каким-то большим удивлением осознал, что её слова совершенно не связанны между собой и по большей части это отголоски её прошлых рассказов или бессмысленные фразы, вырванные из контекста, несколько имён, просьб, в которых скакали времена действий и их склонения. Более отвечать не было смысла, но в её сонный бред я вслушивался с умилением и даже пытался представить некоторые ситуации, прозвучавшие от неё. Элизабет очень скоро успокоилась и уткнулась необычайно ледяным носом в мою спину. Чтобы открыть дверь, мне пришлось согнуться вдвое и отпустить девицу на время бездвижно лежать на моей спине, как на плоском полу, благо разница в плечах позволяла её телу не сразу начать падать. Я снова заботливо расправил ей постель и с какой-то неизвестной целью накрыл её одеялом, подоткнув края под её тело. Было правильнее освободить её ноги от грязных повязок, которые снова срослись воедино с мясом, и отрывал я их с огромным усилием для себя и с надеждой, что она хотя бы раз пискнет от боли. Она не сопротивлялась совсем, больше походя на набитый кожаный мешок, с чем до последнего я пытался не сравнивать девушку хотя бы из приличия. Так она лежала на животе, прижавшись щекой к подушке. Я не хотел класть её на спину лишь по той причине, что я бы снова начал воспринимать её как труп. Коим она и была. Я даже не мог для себя понять, каким таким страшным образом её тело приобретает силы во время сна, что их хватает на какое-то время. При этом её почти невозможно добудиться и привести в чувство, говорить она также не в состоянии, когда тело просит отдыха. Я прикинул так, что у меня нет целой недели, всего-навсего половина, а вторую ей придётся проспать. Я не был уверен высасыват ли она жизнь или энергию из меня или встречных людей, потому что проверяя своё состояние, я убедился, что чувствовал себя прекрасно и даже более чем, не считая голода, но и в этом не было её влияния. Я проверял себя на пульс, больше из собственно паранойи, и до сих пор не мог свыкнуться с состоянием своей новой подруги, но всё было замечательно. Кусал губы, считал до десяти и смотрел на свою тень и отражения, но всё, абсолютно всё указывало на моё здравое существование. Я начинал кружить по комнате, ища пятый угол для себя, чтобы спрятаться или уйти от обстоятельств, в которые сам себя вогнал. Сильно на меня подействовало лишь самовнушение. Я доказал себе строгим внутренним голосом, что я схожу с ума из-за пустяка и я всегда жил в мире полном чудовищ, которых всегда мечтал увидеть. И вот я столкнулся с реальностью и ничего замечательного в этом не находил. Я не хотел обвинять Элизабет, но так было гораздо проще успокаивать себя. Она ведь чудовище, которое я забуду после совершённого дела, поэтому почему бы не свалить всё это на неё? Я ведь не скажу ей об этом, никак не покажу своей неприязни, но себя смогу убедить, что ничего страшного в моей ситуации нет, просто некое лесное создание совершило ужасный грех, пытаясь вернуться к жизни. Меня отпустило. Лишь сейчас я понял какое сильное воздействие оказывает опасное существо вблизи. Точнее сказать – её опасность вдолбили мне в голову, и я стал её бояться. Но сейчас я был сильнее её на суше, в воде, наверное, нам пришлось бы побороться. Но теперь я превосходил её и в росте, и по силе, и даже в такой вещи как ходьбе я был лучше. Я тешил себя этим и в конце концов смог смотреть в её сторону без всякой тревоги. Она уже успела перевернуться на бочок лицом от меня и лежала также неподвижно. Взяв свою маленькую засаленную книжечку, которую гордо звал дневником, записал пару слов о вчерашнем дне, подписав дату. Лишь тогда я вспомнил об Альфреде. Было около десяти утра и город уже проснулся. Я растолкал Элизабет, чтобы иметь представление о её состоянии. Она неохотно, но со старанием связать понятное предложение, послала меня ко всем чертям, конечно, в более грубой форме. Она ещё не выспалась, поэтому я предположил, что могу оставить её. Я оставил ей маленькую записку, на случай, если она проснётся и потеряет меня, путь не пугается, ведь я скоро вернусь. И вышел, заперев её в скоей комнате. Выходя, я заметил, что под моим крыльцом спрятался ребёнок, очевидно играющий в «охотников». Некая игра, придуманная совершенным гением, дабы разжечь злобу и ненависть в детях, скорее упор шёл в это, а не в развитии ловкости и интеллекта. Суть заключалась в том, что большая группа ребят делилась на охотников и чудовищ в соотношении примерно один к трём, а бывало и четырём – зависило от количества игроков. Далее чудища брали некоторые роли, например, если ребёнок брал Ыра, то он "приобретал" способность высасывать чужие души, даже если его заметят. Если Ыр убивал таким образом охотника, охотник выходил из игры, а Ыр мог снова применить свою способность только через десять минут. Если за эти десять минут Ыра находит другой охотник, то игра для чудовища заканчивается. За чудовищ также шли очки. Если ты оказался пикси, то максимум, что ты можешь сделать – это улететь, поэтому за тебя дают мало очков. Но вот если жребий выпал таким образом, что ты оказался драконом или, например, йотуном, то способностей у тебя гораздо больше, и очков за тебя дадут в разы больше. Таким образом выискивался победитель среди охотников. Если все охотники умирали, то, к всеобщему сожалению, побеждали чудища (сожалели даже победители). Наверное, тот, кто прятался под моим крыльцом, был очень слабым и не мог дать отпора обидчикам. Он заметил меня и виновато поднял на меня глаза, но я лишь широко ему улыбнулся и не прогнал из скромного убежища. Толпа ребят, пробегавшая рядом, решила остановиться и завести со мной разговор. – Дядя! – крикнул мне парнишка невысокого роста, но достаточно нахального вида (этим даже напомнил мне Элизабет), за что и получил локтем в бок от своего товарища повыше. Их было в команде три человека, это достаточно мудрое решение – действовать сообща, но по итогу выживет всё равно самый везучий. Мальчик ойкнул и поспешил исправиться, – Путник незнакомый нам до этих пор! – начал он уже правильно и торопливо. – Нам стало известно, что некая мелкая тварь (видимо, он о том, кто прятался под крыльцом) досаждает местным жителям и житья не даёт! – кричал он официально, да с таким жаром, что плечи его вздымались на каждом вздохе. – Не видел ли ты, о, странник милый, не пробегала ли здесь пакость какая, за которую сильные охотники получат монетку да избавят простой народ от нечисти... – он запнулся. – ...грязной. Поганой! – подсказывали ему друзья. Мальчик понял, что я услышал их слова и решил, что свои обязанности он завершил и выдохнул с огромным облегчением. Такой язык был принят в этой игре, даже не знаю по какой причине, но скорее из тех соображений, что сейчас охота почти не ведётся и осталась за предками, речь которых дворовые ребята перенимали от своих дедушек и коверкали как могли. Но лет десять назад я делал точно также и теперь должен был ответить бравому охотнику. – Право, насаждают, о, благородные. Но сам таких тварей я не видывал и знать не знаю, где может она прятаться, гадина этакая. – я почувствовал толчок под своими ногами, видимо, малыш, засевший там, совсем не ожидал, что я сохраню его секрет и он сможет пожить ещё немного. Я поступал неправильно с точки зрения... Всего святого. Я был обязан выдать чудище. Испокон веков со дня создания этой игры все прохожие были обязаны помогать охотникам победить, поднимая их боевой настрой. Теперь я был неправ и для малыша под крыльцом это было огромным шоком, я был уверен этом. Наверное, он сильно испугался и кровь хлынула шумным толчком по его телу, выстрелив огромной дозой адреналина, только поэтому он не вышел сам, хотя, наверное, любой ребёнок поступил бы так, если бы не впал в подобное состояние. – Искорените, добрые люди, эту чернь из жизни нашей и без того тяжёлой! – В добрый путь! – вскричали все трое кривым хором и побежали дальше, не оставшись удовлетворёнными. – Добрый путь. – я протрубил это уже вдогонку. Сейчас для меня эта игра показалась чрезвычайно жестокой, несмотря на то, что я сам играл в неё с большим увлечением. Хотя детям иногда свойственно не замечать действительного посыла, они не рождаются жестокими, если с самого первого сказанного слова не вдалбливать в их сознание о вреде этих существ. Но вообще игры и книжки с картинками только развивают детское любопытство и подначивают малышей идти и разведывать всё самостоятельно. Только уже идя в школу или церковь ребёнок может понять, что игры для него заканчиваются, и начинается действительно холодная война. И они ничуть не удивляются этому, просто начинают воспринимать все всерьёз. Без дальнейшийх промедлений я направился к дому Альфреда. Он жил совсем рядом, потому что тоже был приезжим призывником в армию и ему также выдавалась никчемная комнатка. Но его беспокойная мать отдала все деньги адмирайтейству, за что им передали в собственность размером не с мою каморку, а с мою каморку и приставленную к ней собачью будку. Хотя за те деньги, что без раздумья отдала бедная женщина, можно было бы найти жилище поприличнее, но это ничуть её не задевало, ведь главное лишь то, что рядом любимый сын. Мои родные не пошли на такое, потому что все средства шли в хозяйство, тем более, что в семье я был не один, поэтому позволить себе такое расточительство мы не могли. Однако у Альфреда была действительная подработка, нежели моё мелкое и безуспешное писательство, на которое я больше тратился, чем получал. Но я хотел писать, а работа отнимала бы всё свободное время, поэтому я в одиночку влачил более бедное существование. Ничего, мой новый роман принесёт мне прибыль и чувство исполненного долга. Та же группа ребят встретилась мне по дороге, ведя за собой на место встречи (туда, куда приходили все проигравшие, откуда начиналась игра, там же подводились итоги) какую-то несчастную девчонку, которой не посчастливилось попасться такой бравой команде. Тот, что с нахальным личиком, даже радостно отсалютовал мне. И стало странно. Вдруг начало нагнетать странное чувство. Я не мог понять, что не так из-за шума в ушах, который буквально забил мою голову, и все мои мысли пошли прочь. Я взялся за ручку двери дома Джонс и понял, что женский плач, который я слышал ещё за два забора, не был иллюзией. Наверное, они могли снова поссориться. На самом деле Альфред не любил доводить её до слёз, просто так выходило, что она была женщиной очень ранимой и привязанной к сыну, поэтому буквально любой, даже самый мелкий упрёк со стороны Альфреда расценивался как трагедия и причина, по которой можно было назвать себя ужасной матерью. Я закатил глаза по привычке, мне совсем не нравилась эта черта абсолютно ангельской женщины. Серая гуща заволокла мне глаза, и я понял это как намёк судьбы задержаться здесь ненадолго и потереть веки. Я почти не спал и был измотан ходьбой, подорван нервной вспышкой и некоторой глупой философией, лезшей мне тогда в голову. Я присел на ступени перед дверью и закрыл глаза, давя на них пальцами. Я проглаживал их через веки, и стало только больнее, поэтому я упёр локти в колени, положил своё лицо на ладони и попытался отдохнуть. Всё было совсем не то. Мать Альфреда надрывалась, ещё больше надсаждая уже охрипший голос, её рыдания были до того жалостливыми и глубокими, что я решил проверить, не случилось ли чего. Дверь не была заперта, а я не стучал никогда, для меня этот дом был практически родным. Я хотел войти бесшумно, чтобы не помешать и не стать виновником чужих разборок, но я был замечен сразу же, стоило дверному ребру шумно прочертить привычный полукруг, путь которого за много лет уже отразился на полу. Мать Альфреда налетела на меня со всей страстью, прижала меня к себе так, что я бы ни за что не вспомнил родную мать в таком объятии, скорее дружеском, с шуточным ломанием рёбер при тяжёлой хватке. Не придя в себя от счастья до конца, женщина даже успела поцеловать меня в щёку. Наверное, после этого она и осознала, что перед ней стоял не её сын, а всего лишь я. – Хенрик! – завопила она с такой досадой, что я усомнился, не прогонит ли она меня. – Где Альфред? Её губы жалобно тряслись и выдавали слова со страшной вибрацией, я не сразу смог понять, что именно она говорила. – Я не знаю. Она меня перебила: – Да как! Да не может быть! Да ты ведь... ох. – она закрыла пожелтевшим рушником своё чуть не лиловое лицо, уже посиневшее от усталости и нехватки воздуха в груди. Она вся была в поту и слезах, даже корни волос были насквозь вымокшими и казались грязными и скомкавшимися, что не добавляло красоты к её искривившемуся от душевных болей лицу. – Он не возвращался с дежурства? – Нет, – она тяжело втянула слизь, обильно шедшую из носа обратно и её голос сорвался на первом слове. – Я уж сходила туда и его ищут теперь, я думала, что до тебя в первую очередь пойдут... Она как бы даже успокоилась при виде меня и старалась стоять ближе, наверное, надеясь на то, что я ещё храню запах или хоть что-то напоминающее о сыне. Я уверен, что к тому моменту она успела его похоронить три раза, придумать самые ужасные расправы, которые можно только учинить над человеком, перебрать все варианты тех, кто и как мог съесть или растерзать единственную отраду в её жизни. Глядя на неё я наоборот забывал об Альфреде и представить боялся, что может случиться со старушкой, если он не найдётся в ближайшее время. Как минимум вся округа уже стояла на ушах от её рыданий и расспросов поисковиков. И я знал, что изначально прочешут весь город, только потом уже станут решать, пойдут ли на разведку в лес. Не пойдут. По многим причинам. Во-первых, у бедной женщины не было средств, чтобы оплатить поисковой отряд. Во-вторых, даже из тех соображений, что Альфред – никто. Он не ребёнок, не важное должностное лицо, хотя подобные бонзы не пропадают. Его не станут искать даже из доброты душевной и за деньги, потому что никто не станет рисковать своей жизнью ради человека, добровольно ушедшего в лес. Почему добровольно? Потому что выкрасть чудовищу человека с блокпоста и остаться незамеченным – невозможно. В-третьих, и что самое важное, страсти накаляются. Участились смерти и пропажи людей, детей в особенности, поэтому осталась одна лишь искра, один только толчок общества на восстание. Если народ начнёт бушевать против правительства или, чего хуже, возьмёт вилы, факела и дружным стадом пойдёт выжигать нечисть, начнутся войны - внутригосударственная или же с кровными врагами всего человечества – не имеет значения. Поляжет огромное количество невинных душ, потому что недовольства уже назрели, дай только повод и прольётся кровь, что кипит в человечестве не первое десятилетие холодной войны. Нет, Альфред не будет искрой, но если не вернётся целый поисковой отряд – этого будет более чем достаточно для начала массового геноцида как для людей, так и для чудовищ. Я предполагал, что даже солдаты в тот момент действовали максимально осторожно и спрашивали как бы невзначай, не видел ли кто такого-то человека, вот, мол, ищем. Уже сейчас они играют с огнём. Для себя я установил, что главенство и пальцем не шевельнёт в этот раз, чтобы отыскать очередного пропавшего. Они не сделали бы этого даже тогда, если бы пропала группа людей или же детей. Что уж говорить о взрослом человеке. Кажется, миссис Джон осознавала эту трагедию в полной мере на себе. – Сынок, – проскулила она, обращаясь ко мне. – Не ходи, не ходи никуда, не ищи. – она говорила это с огромным трудом, я знал, что она бы сорвалась прямо сейчас и меня бы взяла искать, если бы ей самой не сказали то же самое. – Вдруг в беду попадёшь, вдруг если вместе с ним... – нижняя губа её затряслась со страшной силой, она накрыла свой рот рукой и заскулила пуще прежнего, лишь бы не закричать. Она сжала свободной рукой моё пальто, будто я единственный, кто остался у неё. Её тронутые морщинами костяшки побелели от того напряжения, с которым она вцепилась в мою одежду. Её повело в сторону, и я подхватил бедную женщину, хоть вместе мы с трудом устояли на ногах. Миссис Джонс опустилась в кресло, колени её тряслись и ноги нервно подпрыгивали на месте. Я не мог сказать ничего хорошего для неё, я не терял детей и не думал, что кто-то из моего окружения ощутит это на себе, но беды такой никто не ждал и даже не было на то намёка или предчувствия. Материнское сердце даже не дрогнуло, отпуская Альфреда на дежурство, потому что он всегда возвращался. Мне стало дурно. У самого тело было словно набитым камнями, а веки были истёрты от отсутствия сна и изрезаны кристаликами засохшей глазной смазки. Я понимал, что её просьбу я не исполню. Я вышел за дверь в надежде наглотаться свежего воздуха и освободить голову от тяжёлых мыслей, но духота и дорожная пыль ударили мне в грудь, и стало только хуже. Стоя там, перед несчастной матерью, я знал, что ради себя, ради неё хотя бы попытаюсь найти своего товарища, но столкнувшись вдруг с реальным, таким огромным и удушающим миром, я вдруг потерял всякую уверенность. Голова моя пошла кругом, и детские крики, весело звеневшие на улице, казались мне самой страшной пыткой, словно иглы, врезающиеся в мой мозг. Но я нашёл в себе силы дойти до дома. Словно пьяный, описал вокруг замочной скважины сотню неровных кругов прежде, чем попал в неё ключом. Я быстрее забежал внутрь, захлопнул дверь и, прижавшись к ней спиной, опустился на пол. Более стоять на ногах не было причин. Но если бы я отступил, то позволил бы звать себя тщедушным. Мне нужна была помощь, чужой совет. Я не знал, что я должен делать, но гулкие отголоски светлого разума вещали в голове, что нельзя сейчас бросать всё и мчаться на поиски хотя бы потому, что это не принесёт плодов. Не слыша собственного голоса, но ясно ощущая его в глотке, я звал Элизабет из-за стены. Я не мог узнать, как громко я звучал, потому что пелена, застелившая мне глаза и уши, не пропускала и сдерживала всё одинаково. Как если бы я кричал в пустое ведро, но оно бы не отдавало звуков и не кричало в ответ. Элизабет не пришла, да и я быстро сдался, более не пытаясь кричать. Попытка встать закончилась для меня неловким падением, но благо я успел вцепиться в стену и осторожно, не ощущая ни себя, ни своего тела, добраться до основной комнаты и уже силой разбудить Элизабет. Действительно, пустая кровать позволила мне протрезветь. Даже понадобилось мгновение, чтобы осознать, что девчонки нет на месте и даже в комнате. Свою записку я обнаружил непронутой на том же самом месте, на котором поторопился оставить. Не заметила? Окно было приоткрыто и гостеприимно принимало шумы с улицы, но, благо, я наконец очнулся и оценил ситуацию. Уходя, я даже не предположил, что бумажка не будет замечена, а остывшая особа явно решит запаниковать и пойти на мои поиски. Злость во мне во всю клокотала и билась о кости, распаляя моё тело только сильнее. Такая быстрая смена эмоций не действовала мне на благо. Хоть я и пытался успокоить и заверить себя, что в том нет вины моей гостьи, тупой гнев рос во мне поминутно. Я уткнулся лбом в стену и плотно зажмурил больные веки. Желание сделать хоть что-то улетучилось, и, сам того не замечая, под нос себе я процедил «да провались оно всё» и забрал нижнюю губу под зубы, да так болезненно, что пришлось невольно проскулить. И так было до того момента, пока дверь сама не открылась, а на пороге не оказалась Элизабет. При одном её озадаченном виде возмущение накрыло меня с головой, а вся та ругань, которую я хотел ей вывалить, моментально провалилась и булькнула в пустом желудке. Элизабет смотрела совсем непонимающе и, верно, могла даже испытывать некие опасения. Я дышал совсем тяжело и громко, наверное, было ощущение, что я вот-вот что-то скажу, но на деле голова моя была пуста. – Почему ты ушёл? – её голос звучал до того бесстрастно и спокойно, что желчь поднялась во мне до точки невозврата. – Почему ты ушла?! Я разве не ясно попросил тебя вот здесь, – я круто развернулся и указал рукой на бумажку. – Сидеть на месте. – Откуда мне знать, что ты там нацарапал? Она нахмурилась и смотрела на меня также грозно, как, наверное, и я на неё. Сейчас я понимаю, что совершал ошибку и мог и должен был остановить себя, но эмоции кипели в моём теле, и я не мог с ними справиться. – Я ведь ясно написал! – В твоей пустой голове не возникло хотя бы мысль о том, что в лесу нет книг и письменности?! – она совсем не сдавала позиции. – Ах, ну, конечно... – я собирался выдать ей тираду о тупости лесных тварей и её самой, но вовремя осёкся и оставил это при себе. – Виноват! – я с иронией вскинул руки в воздух и туго улыбнулся, эти жесты она поняла и расценила верно. – У тебя день не задался? Это был самый длинный наш диалог за всё время, и по привычке я не захотел его продолжить и грузно прижался к стулу. Она продолжила стоять напротив и смотреть на меня, казалось, немного мягче. Но какая могла быть мягкость в подобном существе. Она ранее почти не называла моего имени и теперь настойчиво повторяла его, требуя от меня хоть какой-то реакции. Закончила свои повторения она длительным освобождением лёгких от кислорода и лишней агрессии. – Мне нужна помощь, – начал я обречённо, когда понял, что хоть она и стояла молча, отстать от меня она не захочет. – Альфред пропал, и никто не может найти его. Я сгорбился, уперевшись локтями в бёдра. Лишь опустив голову я заметил её ноги: стоптанные и грязные. Наверное, тогда она обежала не одну улицу, расспрашивая прохожих обо мне, и каких моральных усилий ей стоило выйти одной на людные улицы. Хотя в тот самый момет я про себя лишь поскорбил за состояние её многострадальных ступней. Её следующий ответ я никак не мог ожидать. – Я тут при чём? – выдавила она. – Что, думаешь, я и здесь насолила роду человеческому? И здесь меня застали врасплох. Да, считал. И не раскаивался за то, что, возможно, она слышала те игровые выкрики с улицы, потому что в «охотниках» принято было давать громкие отчёты, чтобы слышала и помогала вся округа. Я не должен был раскаиваться в том, что принял участие в глупой игре и, возможно, теми гадкими словами мог как-то затронуть эго Элизабет. Я не был виноват в том, но и объясняться я не хотел. Может даже, что дворовые охотники встретились ей на пути и тоже заладили свою речь о «тварях презренных» и «ошибке всех Всевышних». Она тоже была не в лучшем настроении. Я ничего хорошего не добился бы от неё и отвечать ей не стал, что наверняка сильно оскорбило её. Мне нельзя было действовать в таких условиях. Мало того, что Элизабет могла мне помешать или убить во мне последнюю надежду, она сильно действовала мне на нервы. Её давящая атмосфера не несла в себе ни капли присущей женщинам нежности или суетливого беспокойства за чужую душу. Элизабет была пустой личностью, и мне это не нравилось. Не только по отношению ко мне, но и к героине романа... Хотя речь сейчас совершенно не об этом. – Хенрик! – за незакрытой дверью появилась фигура вчерашнего знакомца Альфреда. Он выглядел сильно озабоченным. Хотя иначе и быть не могло. Увидев Элизабет, солдат потупился и напряженно улыбнулся ей, стараясь быть милым, но такое действие внушало только бешенное беспокойство. – Давай, пойдём... Не при девушке. Проходя мимо, я шепнул своей гостье просьбу не выходить, пока я снова не приду. Она устало кивнула в знак согласия. Я чувствовал спиной, что она провожает меня тяжёлым взглядом. – В общем, – солдат облизал губы и продолжил свою мысль, как только мы очутились на улице, немного заходя за угол, чтобы не иметь лишних свидетелей. – Слышал же уже да?.. – Да. – шептал я, от чего он тоже перешёл на шёпот. – Так вот. Запрещают искать. Я раскрыл рот, чтобы начать возмущаться, но он, предвидев такое, продолжил быстрее. – Нельзя, говорят, поднимать панику больше. Мы и так обежали полгорода. – Давайте обежим весь город! – Запрещают. Дело слишком серьёзное, сказали, что взойдём мы на эшафот, если поднимем шум. – Какого чёрта, Макс?! – я не был уверен, что солдата зовут так, но вчера в общей толпе я слышал это имя и предположил, что это именно он. Я так и не узнал, угадал ли я или мой вестник не исправил меня из вежливости. – Нельзя! – отрезал он дрожащим шёпотом, он тоже не был согласен с обстоятельствами. – Велели предупредить. Ситуацию вообще еле сдерживают в тисках, Альфред... Всего лишь... – он проглотил последнее слово, потому что для него Альфред не был «всего лишь...», как и для меня. – В общем. Сегодня состоится казнь. – Чья? – Предполагаемого убийцы. Я опешил: – О чём ты говоришь? Он снова вылизал засохшие, бледные губы и опустил глаза. – Решили таким образом замять. – Кого казнят? – Девушку, предполагаемую ведьму. – Предполагаемую?! – сказал я в голос, за что Макс зашипел на меня, приставив палец ко рту. – Предполагаемую? – повторил я шёпотом. – В общем, помнишь тот слух про мир с русалками или что-то такое... – я почувствовал, как тошнота подступает ко мне. – Решили свалить на это. – На русалок? – На ведьм. И на русалок. И вообще на всех. Просто скажут, что это ведьминский заговор и сделают из этого цирк, Хенрик. – моё имя он почти пропищал, его ноги подкосились. Я не хотел верить в то, что из моей байки решили сделать оправдание возможного преступления. Сколько часов назад он пропал? Он вполне может вернуться! Его ещё можно найти! Ну и что, что его нет ни в одном кабаке или казарме. Он может быть где угодно. Столица не такой огромный город, чтобы испугаться прочесать каждый уголок и найти его где-нибудь пьяного, оборванного после драки. Ну, хотя бы мёртвого. Почему всё вышло таким острым ребром и для меня, и для несчастного, который сейчас бессильно держался за меня и оплакивал не только своего хорошего друга, но и невинную душу, которую казнят. Не факт, что девушка была ведьмой, не факт, что её вообще в чем-то подозревали. Это могла быть в спешке схваченная девчонка с базара, родителям которой сказали, что она выполнит огромное дело для страны, отдав за это свою жизнь. Я хотел верить, что она была хоть в чём-то виновата, чтобы хоть раз заслужить смерти. Что скажет Элизабет, когда увидит это и услышит приговор о "заговоре"? Самое противное заключалось в том, что я был в этом виновник. Макс собрался с мыслями и утёр лицо. – Сказано явиться всем. – Солдатам? – Всем. Это показательная казнь. Я знал, что это такое. На эшафот выводили чудовище и казнили его для поднятия патриотического настроя в гражданах. Это шло как предотвращение паники – для потехи публике. Я на таких не был и ни разу не видел, кого там казнили. Тем более такое устраивали достаточно редко, и если я правильно вспомнил, то, отсчитывая от того самого дня казни девушки, десять лет тому назад на церковной площади кого-то затравили в тесной клетке. – А... Элизабет она, ну... Не может. Слабонервная, такое не выносит. – я предупредил его сразу, чтобы не возникали вопросы, почему её не будет на казни. На Элизабет у меня были свои планы. – Ну, пусть остаётся... Я тоже скажу, что болен. – и он поднял на меня взгляд. Он был болен, сомнений не возникало. Я вернулся быстро, но, казалось, Элизабет и того времени не могла выседеть, дожидаясь меня. Она взяла какую-то книгу с полки, которую я изначально хотел отобрать из-за нашей перепалки, но передумал, стараясь остыть к ней. У меня было дело важнее. И я не был уверен в том, что творю, о, кто бы тогда остановил меня от моей роковой ошибки. Я снова заварил кипятка с листьями, названия которых я уже не вспомню. Когда я ставил перед ней её крошечную кружку, моя рука шла ходуном, по воде каталась сильная рябь. – Мне очень жаль, – сипло обратился я, не поднимая на неё глаз. – За всё это... Ну, наша перепалка. Я не считаю тебя плохой или виноватой в чём-то. Я нагло врал и болезненно улыбался ей. Но по всей видимости это сработало. Однако она не притронулась к кружке, посчитав, что это не для неё, поэтому я приглашающе пододвинул её ближе. Девичье лицо смягчилось, кожа стала ровной и приятной даже на цвет. Я захотел вылить то, что намешал для неё, но она, посчитав мои действия за жест примирения, опередила и приняла горячую настойку. Я уже хотел попросить её остановиться, но что бы я сказал ей тогда? Я бы не сознался в том, что заварил ей успокаивающих листьев, отвратного вкуса которых она даже не почувствует. Я старался себя успокаивать и говорить, что сейчас она только обуза для меня и даже угроза. Я не знал, что может случиться, останься она вновь одна или пойди она тогда со мной на главную площадь, может, всё вышло бы куда лучше, но тогда я думал лишь о настоящем времени. Испытав на себе всю пустоту и бессмысленность глотания безвкусной жидкости ещё со вчера, Элизабет несколькими глотками избавилась от неё. К тому моменту я смог себя убедить в том, что поступал правильно и из добрых помыслов. Хотя я действительно не желал ей зла. Она поблагодарила меня из вежливости. Какое-то время мы сидели в разных углах, глядя в разные стороны, пока я не почувствовал облегчение от того, что снотворное не действует на неё. Конечно, это усложняло некоторые мои задачи, но моя совесть была чиста. Время близилось к вечеру. Хоть Макс не назвал точного времени, я знал его, ведь любые казни приравнивались к семи часам, тем самым руша стереотип о "счастливой" цифре семь. Мне, честно, было стыдно заводить разговор о том, что ей вновь придётся остаться здесь. Ведь я решил, что это меньшее из зол. Я оттягивал, как мог, до тех пор, пока я не понял, что у меня был шанс сильно опоздать, если я не потороплюсь. – Наверное, некрасиво вновь просить тебя об этом... Но мне нужно снова уйти ненадолго. – выдал я на одном дыхании. Конечно, она это не одобрила, ответа не последовало. Я уставился в одну точку в полу, уж очень сильно она мне не давала покоя! – Мне жаль, что мы разругались... Конечно, неприятно, но я не могу на это повлиять. – я стал для чего-то искать оправдания, хотя Элизабет не просила этого. – Но, я прошу тебя, останься здесь. Мне нужно отлучиться всего на пару часов. Элизабет всё давила на меня своим молчанием. Я ломал пальцы, словно провинившийся ребёнок, стоявший возле разъярённой матери. Однако Элизбет ни одним звуком не выдавала своего гнева, и от этого становилось тяжелее. Наконец, я осмелился поднять глаза на неё. Улёгшись грудью на стол, уютно уложив голову на родные предплечья, она спала. Ни одно моё слово не встревожило её упокоевшееся сознание. Я будто бы даже удивился этому, но вскоре мою грудь сдавили тоска и страшный стыд. Хотя уже тогда я ничего сделать не смог бы. Сон сковал её ещё сильнее, чем в другие разы. Набегавшись за мною вдоволь, истоптав ноги, усталость быстро накрыла её, а травы и вовсе добили. Она выглядела спокойнее прежнего. Обычно именно так выглядят люди, лежащие в гробу. Вообще есть поверие, что если на своих похоронах человек будто бы морщится или тень беспокойства покрывает его лицо, значит, что он умер, оставив какое-то дело или же его жизнь была до того бессмысленной, что после смерти, перебирая воспоминания, человек недовольствуется этим. Если же человек был готов умереть и остался при жизни всем доволен, то и выглядел он умиротврённо, будто бы уже смирился со всеми обстоятельствами и, может даже, доволен ими. Элизабет выглядела именно так. Ведь не о чем жалеть и бояться чего-то после смерти, если ты вовсе не жил. Она погибла не тогда, когда преобрела ноги и вышла к людям, а той ночью, на озере. Конечно, не о чем сожалеть, когда ты умер беззаботным ребёнком. Я взял её на руки, как обычно берут невест – под лопатки и колени. Через время я пойму, что такой осторожный жест был не от того, что до кровати дойти было несколько шагов и нести её на спине не было смысла, а скорее из какой-то боязливости, что это мёртвое лицо вдруг изменится и примет недовольное выражение. На этот раз я не стал как-то импровизировать с её "более живой" позой, но одеялом я её накрыл не без трепета. Лёгкие были наполнены каким-то гадким содержимым, вроде чувства или эмоции, которая скапливалась именно там и не давала воздуху поступать в полной мере. Поэтому я старался вдохнуть больше, но внутри начинало болеть от того, что я пытался взять больше кислорода, чем помещал в себе на самом деле. Я вновь оставил дом и на этот раз остался уверен, что Элизабет не выйдет ни через дверь, ни через окно. Мне пришлось сильно потревожить её тело, чтобы взять её на руки, но она даже не простонала ничего нелепого, как то обычно было. Проще сказать, я не был уверен, проснётся ли она вообще. В этот раз местом казни выступал тесный двор перед зданием адмиралтейства. Конечно, в этот раз они платили за шоу. Толпа собралась приличная, хотя в действительности здесь должна быть большая часть города, но такого ощущения не создавалось. Мне посчастливилось встать за чужими головами, так думал я. Отсюда почти не было видно приготовленного костра. Да, вообще, с людьми всегда справлялись более гуманными способами через повешание, отрубание головы или расстрел, но с чудовищами поступали воистину ужасно. Зачастую закидывали камнями или забивали насмерть. Казнь всячески растягивали и для каждого чудовища искали свои методы. Сжигание было казнью не такой уж долгой, но критически болезненной и громкой, поэтому их применяли для чудовищ, сохранивших человеческий облик, но утративших свою истинную сущность. Такую сущность могли назвать человечностью, по сути полностью забывая истинное значение этого слова. Проще было сразу сознаться в том, что если бы люди прознали тогда, кем является Элизабет, то её бы именно сожгли. Любой тогда считал, что поступал по воле Божьей, но если бы Бог хотел смерти всех чудовищ, то для чего он создавал их? Мне вдруг стало дурно, и я решил, что буду смотреть куда-нибудь вдаль, лишь бы не на сам костёр. Я хотел пропустить всё это и не знать, кто именно взойдёт туда. Я не понимал лишь того, для чего главные чины решили так подставить меня и назвать мою идею ведьминским заговором. Теперь никто не поверит, даже если я смогу наладить отношения с Элизабет, однако было бы глупо отступать сейчас. Никто не сказал, что будет легко. Я сжал кулаки так, что ногти больно впились в мои ладони, и пальцы вскоре начали болеть от долгого напряжения. Если понадобится, я буду бегать на Русалье озеро. Один. И плевать, я не желаю бросать это во имя того, чтобы больше никого не казнили ради потехи. Мысли мои прервались резким осознанием, что безучастно постоять мне не придётся, ведь волею судьбы я, по невнимательности, оказался с той стороны, откуда вели пленную. Я увидел эту особу всего на мгновение, но сердце моё забилось о рёбра так бешено, как билась бы дикая птица о прутья тесной клетки. То была не девушка – девочка, предположительно пятнадцать, может, семнадцать зим от роду. Вся грязная, побитая, она не шла - её волокли, и не потому, что она сопротивлялсь, а потому что была пьяна. И пьяна не каким-то случайным образом до забытья и невменяемости. Наверняка то было сделано специально, чтобы облегчить ей смерть, лишив права на последнее слово. Волосы её застилали лицо и были покрыты кровяной коркой и ссохлыми тёмными ошмётками былой жизни, бившейся в молодом теле. Она пыталась опираться на ноги, но они тут же подкашивались, выворачивались так, будто были сломаны, и снова бессильно волокла их по гальке, подхватываемая солдатами со всех сторон. Её несли быстро, не так торжественно, будто быстрее хотели закончить всё это. Наверняка большей части нашего полка был известен секрет этой казни. Девчонка не была ведьмой, вовсе нет. Кто-то в толпе даже язвительно шептал: «гляди, не та ли это сиротка?» – «точно, она». Толпа расступалась и быстро ссасывалась за мелким строем солдат, чтобы поближе рассмотреть виновницу. Когда строй подходил ближе к середине людского стада, громкий гогот раздался прямо оттуда. Новость о том, что эту тварь рвёт прямо посредь толпы, распространялась с бешеной скоростью, и буквально через минуту главную шутку дня слышал даже я. Я не знал, сколько алкоголя влили в бедную девочку, но с её состоянием это не было чем-то удивительным. Не испытавший на себе действия дешевого пойла ранее маленький желудок просто не выдержал и извергнул всё, на что хватило сил, на потеху окружающим. Когда же приступ рвоты остановился, наконец толпа стала раздвигаться дальше. Я вопреки своим желаниям не мог отвести взгляд и всё смотрел, смотрел и выглядывал, когда же я смогу наконец увидеть её. Всё происходило до ужаса быстро. Исчезновение Альфреда решили замять так быстро, будто бы даже были уверены, что он не вернётся. Устроили этот цирк уродов, в котором уродами выступает народ, забивая бедного пушного зверька палками. И нет, не те уроды, которым не посчастливилось родиться с безобразным лицом, а те, кому судьба уготовила жить с гадкой душой. И хоть я не мог увидеть человеческую душу, я чувствовал, что нахожусь среди ряженых под простых людей клоунов, у которых от смеха собиралось на лице море отвратительных сальных складок, обнажались вонючие желтые зубы и слезились пустые глаза. Я посмотрел в лицо одному мужчине, и рот мой заполнился желчью. Я не ел и не спал очень давно, а теперь обстоятельства колотили меня со всех сторон. Если бы меня вырвало сейчас, как ту девчонку, то на меня бы тоже показали пальцем, поэтому я проглотил горькую смесь и сплюнул остатки. Пока я был занят рассматриванием человеческих масок, девочку уже возвели на эшафот. Те, кто стоял в первых рядах считали своим долгом бросить в неё камнем, но никто их не отгонял и не просил остановиться. В черепе моём колотилась мольба к ним остановиться, но губы мои дрожали, а горло от страха неминуемого не собиралось воспроизвести хоть какой-то звук. Лихорадка взяла моё тело ознобом, пронизавшим меня до самых костей, ноющая боль раскатилась грозой по моему скелету. Каждая жилка была схвачена судорогой, и я замер в ожидании, не в состоянии отвести взгляд. Главенство так сильно подставило меня и мою идею затем, чтобы повесить на девочку ещё более страшную вину, чтобы у людей не было никаких сомнений в том, что такая тварь могла убить человека. Я был почти уверен, что в происходившем тогда была моя вина. Я стоял достаточно далеко от костра, но глаза щипало. Хотя было ясно, что то было вовсе не от дыма, я удивлялся. Чёрный столб дыма становился толще и жернее, могучей тучей поднимался к небу и таял там, среди облаков. Пьяное сознание ребёнка только тогда вернулось в реальность, когда маленькие ножки стали коптиться ещё только на дыму. Страшный вопль раздался и перекрыл сразу все звуки. Каждый замер и смотрел. И никто не вступился за неё. Наконец я смог заплакать и когда почувствовал это, то понял, что я невероятно мал и беспомощен. Порой люди говорят: «я не смогу изменить мир в одиночку», хотя так говорит каждый. Но я действительно был один. После первого душераздирающего крика толпа вновь зашумела неприличными возгласами, и каждый, каждый человек стремился выкрикнуть ей нечто едкое и индивидуальное вслед. Наверное, и было к лучшему то, что в костёр знающие солдаты набросали зелёной травы и мха, от чего дым почти закрывал всё действо и через пять минут мученица оставила этот мир и эту гадкую, пропитанную фальшью и чернотой площадь. Скорее всего к тому моменту огонь не успел даже расплавить кожу её ног как самый мягкий воск, ведь её лёгкие наполнились горячим дымом и стало просто невыносимо дышать. Какой-то зритель ударил меня по лицу. – Ишь! Ведьма! Даже на смертном одре околдовывает мужчин! Ты это самое... Не поддавайся этой шлюхе! – перекрикивал он всякий сброд для меня. – На то она и ведьма! – кричал некто рядом, случайно услышавший слова первого. Благо этот удар пришёлся отрезвляющим. Я утёр слёзы. Людское стадо явно было расстроено тем, что не удастся поглядеть на то, как ведьминское мясо будет истлевать на молочных костях и отпадывать от туловища, словно тлеющая самокрутка. Но, видимо, сам Бог теперь желал скрыть этот позор и издевательство над телом невинной души. Завеса газовой ваты не собиралась спадать, а тем, кто стоял ближе, пришлось вжиматься в общую кучу, чтобы не захлебнуться ею. Наконец я мог уйти. Я совсем не помню то, как шёл домой. Я, конечно, не спал походя, но был в забытьи и будто без сознания. Я явно не думал о чём-то важном, если вообще думал. Порой, когда я приходил в сознание, чтобы заставить себя свернуть в правильную сторону к дому, некоторые мысли всё же начинали вертеться в моей голове. Попытки схватиться хоть за одну были напрасными, и я вновь забывался. И не помню, шёл я долго или нет, не помню, попал ли в замочную скважину с первого раза. Не помню, что именно пришло ко мне на ум, когда я увидел спящую Элизабет. Наверное, я был счастлив, что на костре была не она. Я действительно был счастлив, что той сироткой не оказалась она. Глаза мои снова болели, но уже от сухости и усталости, а когда я их начинал тереть, выходило лишь хуже. Побыстрее нырнув под своё одеяло, словно спрятавшись туда, как в кокон, стал ждать, когда природа вынудит вылезти меня из него уже переродившимся, новым, чистым душою существом. Хотя скорее я желал сгнить под тем самым одеялом. Когда мне стало душно и я высунул голову, то заметил, что Элизабет не двигалась вовсе. Ни одним пальцем она не двинула за всё то время, даже её волосы не ползли по подушке вниз, а мёртвой волной растекались возле головы и водопадом вились с кровати. В тот раз я даже не испугался этого, хотя никогда настолько жутких вещей не приключалось. Щека, которой я прижимался к подушке, зудела. И всё тело покрывалось непонятным жжением, словно я должен был чувствовать это, словно заслужил это. Снова меня начинало колотить, но быстро отпускало. Резко бросало то в жар, то в холод. Слезились глаза от всей той боли, что скопилась во мне за этот страшный день, который я никогда не забуду. Я лежал долго. Вставал, ходил куда-то и зачем-то. Наливал стакан воды, хотя пить вовсе не хотел. Зажигал свечу и тушил её смоченными слюной пальцами. И наконец решил выругаться, прокричать обо всём в письменной форме. Маленькая книжечка, служившая мне личной памятью, умещала в себе всё лишь самое важное. Да и сил красиво расписывать у меня совсем не было. Я написал о пропаже Альфреда, сожжённой девочке и о том, что я обманул Элизабет и теперь не знал получится ли вообще сделать что-то. Примут ли это люди? Почему я вообще решил, что такие грандиозные политические дела может решить мелкая пешка, ничего не смыслящая в них? В любой другой ситуации с непреодолимыми барьерами я бы распалился лишь сильнее и пробил бы любую преграду на пути к цели, но теперь... Элизабет застонала во сне и тем напомнила о себе лишний раз. Да, мне было стыдно, что я пытался избавиться от неё таким поганым образом, но я действительно не видел иного выбора. Хотя теперь я осознаю, что считал её тупой и даже дикой, не способной принять просьбу. Я так мало её знал и считал себя выше неё. И мне стыдно. Я лёг на место, придвинувшись ближе к постели. В темноте я мог видеть некоторые вещи, упавшие под кровать. Я не знал какой год они уже коротают подо мной, да и явно они не были мне так нужны, раз я не старался их искать. Какая-то сладкая радость вспыхнула у меня в груди, когда спустя несколько часов после моего возвращения, Элизабет наконец подала признаки поддельной жизни и перевернулась на бок, свесив руку передо мной. Я немного колебался, но после достал свою мозолистую ладонь из-под жаркого укрытия и обхватил её ледяную ручку. Наверное, это выглядело так глупо со стороны, но я разглядывал её пальцы, согнул один и надавил на сустав, который тут же жалобно щёлкнул. Меня снова схватил жар, и пока это продолжалось, я держал её крохотную руку в своей, почти огромной, если сравнивать. Я даже не ждал, что такое действие может меня успокоить. После долгих мучений, около четырёх часов ночи я смог отдаться беспокойному сну, вцепившись в девичью руку, как в нечто ценное.