Чудовище.

Девичий голос повторял моё имя. Я не пытался считать сколько раз, да и Элизабет не была лишена терпения, но, наверное, она назвала моё имя около сотни раз. Монотонное "Хенрик" звучало не так, как то, под что я мечтал бы просыпаться. Оно долбило по ушам и бренчало в голове, как нечто противное для меня. Добавляло масла в огонь лёгкое похлопывание по моей щеке напряженными пальцами. Но сонный я не терпел это так долго и быстро сдался. – Который час? – я еле как продрал горло и понял, что оно до боли пересохло, и даже слюна не проходит сквозь него. Элизабет оглянулась в окно, на тени на стене, затем обратилась ко мне: – Наверное, четвёртый. Я не придал тому значения, хотя в любой другой день я бы вскочил, как осой ужаленный и скорее побежал бы делать дела. Четвёртый час! Подумать только... А ведь ночь была до того беспокойная, что ещё чуть-чуть и я бы протёр моё импровизированное ложе до дыр, ворочаясь во все стороны, сон никак не приходил ко мне. Тогда я клал ледяную ладонь Элизабет на свой охваченный жаром лоб и больные веки, и это меня успокаивало. – Ты тоже лёг спать? – зачем-то прошептала она. Я согласно промычал в ответ, не поняв истинного значения её слов. – Я что, и часа не спала? Ещё больше проваливаясь в своё сознание, дальше от её глухого голоса, я снова промычал, одобряя её слова. Впрочем, отчего-то решив, что на этом наш разговор окончен, я вновь зарылся в одеяльное пекло и прел там, как горячий картофель под крышкой. – Хенрик. – вновь завелась Элизабет. Я с неохотой разлепил глаза. В её руках была новенькая иллюстрированная книжка, которую я купил совсем недавно (мне пришлось сильно выложиться на неё). В ней содержалась некоторая информация о видах чудовищ и картинки почти каждого из них, а конкретно тех, которые были найдены хотя бы одним свихнувшимся, но очевидцем. Она ткнула пальцем в текст, строго отрезая ногтем одну букву. – Как это звучит? Слова мешались у меня в глазах чёрно-белой кашей и как бы я ни щурил их и не напрягал, они не желали становиться чётче. Я чуть не вжался в книгу носом, чтобы рассмотреть то, что так сильно беспокоит Элизабет, что она приняла за верное решение разбудить меня. – Это «эль», ну, «л». Как в твоём имени: Эл-лизабет. Она бы писалась так. – В твоём имени пишется эта буква? – В моём имени нет «л». Х-е-н-р-и-к, – я продиктовал ей по буквам для наглядности. – Слышишь? – Не слышу. – подтвердила она. Я с чувством исполненного долга опустил голову на подушку. Тяжёлые веки, хранившие в себе остатки сна, сомкнулись практически без моего на то желания и вернули меня в забытие. Но я не спал и чувствовал, что Элизабет присела возле меня и листала книгу. Я любил находиться в таком состоянии: не спать, но быть не в силах окончательно проснуться. Потому что знал, что мне некуда торопиться, но, если будет необходимость, я встану с постели. Это чувство лёгкости, когда ты вовсе не обременён срочными делами и можешь насладиться медленно отступающим сном. Но блаженное моё состояние длилось совсем недолго, ибо девчонка снова стала трясти моё плечо. В нетерпении я поднялся на локти. – А эта? – Тебе это зачем? – съязвил я, ставя ударение на первое слово. – Я учила буквы, но я их почти не помню. Я придержал глаза закрытыми, давая им немного привыкнуть, но всё же изумлённо изогнул брови. С трудом разлепив напряженные веки, я назвал проблемный для неё звук. Она развернула книгу к себе и продолжила всматриваться в неё совершенно диким взглядом, словно видела подобный предмет впервые. Пару раз она показывала мне текст, отделяя нужные ей слоги и буквы, и спрашивала меня о них, а порой даже называла сама. Хотя она быстро забывала то, что пыталась уместить у себя в голове за такой короткий срок, хоть и с ошибками, но она пробовала читать по слогам. – По-оле-га... – она потупила взгляд в страницу и продолжила. – ...уща-а-ая. – «Пролегающая»? – поправлял я, не глядя в текст. Она, раздраженная тем, что я перебивал её, резко дакала и продолжала. – Че-ре... з ча-щу прот... тпорп... – «Тропинка»? – Да! Ве-е-ела к (она особенно выделяла предлог «к», на нём её голос будто хрустел или ломался) отры-ит... – «Открытому». – вставил я, припомнив предложение. Она стукнула коркой книги о пол и сердито поморщила нос, опустив глаза вниз. Так обычно делают малые детки. В прочем, я дал слово, что больше не буду помогать, если она того не попросит. Вытолкнув воздушный груз из груди, она продолжила читать всё также плохо, путая, пропуская и глотая буквы. Сначала это резало мне по ушам, но затем я привык и стал слушать её без сильных претензий. В какой-то момент я сел рядом и стал следить за тем, что она читала. Меня даже привлекло это занятие. Хотя при таком чтении ни она, ни я не могли вникнуть в смысл текста. Мы оба забывали только прочитанное слово, с трудом переключаясь на другое. Однако многие бы уже потеряли терпение и бросили эту затею. Хотя мне начало казаться, что я понял, почему она делает это и старается изо всех сил. Днём ранее она презрительно смотрела на меня, предполагая, что я считаю её за дурочку. Наверное, это расстроило её и она захотела доказать мне, что может читать так же, как и образованные люди. Не могла. Но я был поражён и тем, что она демонстрировала. Здесь не все знали грамоту и даже имени своего написать не могли, а эта дикарка из леса имела навыки, превосходя многих людей города и страны. Страшнее было думать, что таким образом она пытается понравиться мне и наладить отношения. Тогда я вспомнил о том ужасном дне и проглотил пустой воздух. Проглотил так тяжело и болезненно, словно глотал всё, что случилось вчера, чтобы оно ушло поглубже и больше никогда не всплывало у меня в голове. Но отвлечься уже не представляло возможности. Теперь от занятия Элизабет меня отвлекали скверные мысли и ощущение, словно что-то шло не так. Как бы я не гнал это, становилось лишь хуже. Я хотел сходить к дому Джонсонов, проверить, не вернулся ли Альфред. Жуткий костёр появился у меня перед глазами, нескладная речь Элизабет превращалась в глухой шум и напоминала мне о криках ненависти в адрес пьяной сиротки. Я заставлял себя заплакать, ведь на фоне остальной толпы я хотел быть правильным, хотел уметь сочувствовать, хотел помолиться за упокой несчастной души, но слёзы не шли на сухие глаза. Я хотел, чтобы хоть кто-нибудь плакал о ней и корил себя за то, что не смог ни защитить, ни по-человечески пострадать. Я хотел отвлечь себя разговором. – Так почему... – я сделал короткую паузу, выбирая тему для разговора, и начал прежде, чтобы Элизабет отвлеклась от громкого озвучивания текста на меня. – Почему ты ко мне вышла, а не кто-то другой? Например, – я чуть не сказал "самцы". – Мужчины? Элизабет сильно растерялась, на лице её даже появилось какое-то смущение. Не от того, что она не хотела отвечать, а от того, что сама не знала на то весомого ответа. Да, мы говорили, что русалок на том озеро оставалось около семи, и что каждая на вес золота, а особенно те, кто может плодиться. Элизабет не может, но ведь она девушка. Разве не везде заведено так, что мужчины защищают женщин? Наверное, не везде, даже у нас, в очень редких случаях, конечно, девицы шли в армию. Но так происходило по большей части с теми, у кого любимые парни призывались на службу. Но я ведь немного не об этом хотел поговорить. – Наверное, меня не очень любят... – прохрипела она. – За что? – На свой вопрос я получил лишь пожатие худыми плечами и не более. Элизабет снова уставилась в книгу, руки её немного подрагивали на весу. – Это ведь несправедливо, обрекать почти беззащитную девушку... – А детей, значит, справедливо? – она чуть не промурлыкала это с отвратной для меня в тот жгучий момент иронией. Я замолчал. Каждый наш разговор сводился к тому, что она меня в чём-то обвиняла, а я не мог ей возразить. Я не мог её обвинить в чём-то. Хотя если так подумать, то она часто сваливала на меня чужие грехи. Я никого не губил, не обманывал, не предавал. Я даже желал мира во всём мире. Я искренне считал, что не заслуживаю такого отношения к себе. Даже если и так, то сам я старался держать язык за зубами. Но мои глаза выдавали меня, когда я смотрел на неё сверху вниз не только из-за большой разницы в росте, но и по другим причинам. Я предполагал, что именно поэтому, но в обычном разговоре я не контролировал это. Однако я опустил глаза, презирая все нормы этикета, в которых велено смотреть на собеседника, но не пялиться. – Ты хочешь возвратиться? Она осталась равнодушной к моему вопросу, её сильно увлекли картинки в книге. Да, её сознание действительно не возбуждало происходящее вокруг. Пустое любопытство, пустой гнев, всё такое пустое отражалось в её действиях. Но что-то важное, что-то такое, что могло бы заставить обычную девушку плакать или смеяться, будто проходило сквозь неё, не задерживаясь. Однако старые раны никуда не исчезли, хоть сколько раз умри, твой, даже если сломленный, дух всегда захочет отомстить обидчикам. Я убеждался в своей теории уже не раз. – Ты можешь рассказать что-то весёлое? Вопрос последовал в пустоту. – Тебе одиноко, да? Послышался глухой короткий звук и тихий треск свежих книжных страниц. Закрыв книгу, Элизабет отвернулась от меня. Но в тот момент я не чувствовал вины за то, что довёл её. Мне было так легко осознавать, что где-то под коркой трупного забвения ещё крылась маленькая напуганная девочка и много плакала, делая пресное озеро солёным от слёз. Плакала не Элизабет, а та крошка, и хоть ей было больно, мне стало до того приятно от этой мысли, что я не мог сдерживать улыбки. На фоне всех происшествий я находил в этом облегчение. И я сомневался в том, что вовсе не смыслящая в политике дикарка пошла со мной только из-за мира. – Тебе ведь хотелось от них сбежать, когда ты доверилась мне? – Я тебе не доверялась, – выдавила она из себя с огромным усилием. – Я надеялась, что ты меня убьёшь или кто-то ещё... – Тебя ведь нельзя убить. Ну... Пока ты вот такая. Она болезненно всхлипнула, словно это я взвалил на неё все жизненные страдания и заставлял её переживать. Но мне не хотелось останавливаться. Я думал, что смогу таким образом стать ей другом, пускай и сомнительным. Она бы смогла открыться мне. – Я могу приходить время от времени на озеро, приносить тебе книжки. Она замолчала, но лишь для того, чтобы на секунды три сдержать свой голос от резкого вскрика, такого странного, что я ни разу не слышал подобных. Всё было от того, что за жизнь, привыкнув к судорожным вдохам, даже тот, кто в воздухе не нуждается, будет отрывисто набирать его и выталкивать с икотой и всхлипами. Но её лёгкие в том не нуждались, не по мере растягивались и пружиной выталкивали лишнее. Это звучало очень необычно, пока я не смог растолковать происходящее. Наверное, я не собирался выполнять своё обещание. Я хотел её утешить, но нести ответственность за свои слова было бы сложнее. Если бы она ответила мне тогда, то, может, я и решился бы на такое ещё хоть один раз в жизни, но она продолжала хныкать и скулить, пока окончательно не успокоилась и не помутнела совсем. В воздухе повисла гнетущая тишина, настолько густая, что казалось, она набивалась в уши плотной ватой и собою затмевала окружающие шумы. От этой неловкости я чувствовал жар и покалывание на щеках, как если бы я зашёл с мороза в тёплый дом. Но обстановка действительно накалялась холодностью Элизабет, вызывая такие странные эмоции. Я не знал, о чем она может думать, но то, что она уже спокойна и, может быть, забыла по какому поводу ей пришлось плакать, было достаточно очевидно. Но мы будто поменялись состоянием: я чувствовал, что не мог осмелиться сказать ей ещё хоть слово, потому что совсем её не знал и не умел общаться с такими, как она. Я не был готов обидеть или оскорбить её, но наученный старыми сказками, я только и мог, что задавать туповатые, с её точки зрения, вопросы и ссылаться на выдуманные грехи. Этот страх в меня вбивали с самого детства. Нужно бояться чудовищ, нельзя дружить с ними, нельзя действовать им в пользу. Нельзя. Лишь собственная выгода. Или мы живём в своё удовольствие, или они, третьего быть не должно. Я не рассчитывал открыть в себе такие чувства, потому что не замечал никогда, что не относился к чудовищам лучше, чем кто-либо другой в этом затравленном байками городке. Я лишь хотел относиться лучше, но замахнись на меня Элизабет своей тощей рукой, я, несомненно, ударил бы её прежде, просто потому что я знал, кем она являлась. Но я не мог за неделю вытравить из себя тот страх, который вбивали мне в душу не одно десятилетие. Наверное, Элизабет учили тому же. Только тогда я понял, насколько отчаянный поступок она совершила, уйдя со мной в окружение таких страшных, уродливых и грубых тварей, как люди. Как я. – Почему тут такие безобразные изображения? – резкий голос Элизабет вернул меня в реальность из глубоких дум и даже заставил вздрогнуть. Я знал ответ на её вопрос, но говорить о том, что практически все, кто выживал при встрече с чудовищами, сходили с ума и описывали то, что приходило к ним во снах и душило почти каждую ночь, означало бы вновь её расстроить. – Детишек пугают, – я добродушно хохотнул на этом. – Чтобы в лес не ходили. Элизабет ничуть не удивилась и не приняла это близко к своему мёртвому сердцу. То было действительно логично и понятно. По крайней мере она сама прошла через это. По мере того, как она листала толстый учебник, напичканный разнообразной информацией и картинками, её лицо становилось добрее, даже немного сияло. Я не мог понять, что именно служило тому причиной, если ей действительно не нравились изображения нанятого тем автором художника. Я спросил её об этом. – Но ведь это же забавно. – созналась она. – Вы так сильно боитесь, что рисуете страшными даже детёнышей. – в подтверждение своим словам она развернула книгу ко мне и показала то, как был изображен там малыш грифона. – Ты знаешь, что они рождаются не страшнее цыплят? А тут... Ох, и клыки, и когти... – она заулыбалась. Было странно узнать такое, потому что я никогда не думал, что крылатые котята могут выглядеть не иначе, как затравленный всклокоченный комок пуха и блестящих от жира перьев, который кричал бы и шипел на всё, что видел впервые. По словам Элизабет они не выглядели такими уж жуткими, а тем более были очень слабыми и несамостоятельными, как детки любого другого живого существа, поэтому никакого вреда они нести в себе не могли. Я сел, прижавшись спиной к стене, плечом к её плечу, через него я разглядывал страницы, по которым Элизабет водила узловатыми пальцами. На каждой картинке она находила к чему придраться и могла найти ошибку почти везде. Я был уверен, что не каждого монстра, описанного здесь, она встречала сама, но могла с уверенностью заявлять, что у того было меньше зубов, а кожа другого не выглядела как иссохшая, скукоженная ягода. От этих сравнений становилось смешно, и я сам поневоле влился в это. – Смотри, смотри, – я тянул на себя книгу и указывал пальцем в неё. – Тут шерсть похожа на картофельные очистки! – ей это нравилось, а мои щёки начинали болеть от долгих улыбок. – Почему у русалок хвосты, как у корюшки? – я не уверен, можно ли было смеяться с этого, но я сам видел могучий и мясистый хвост Элизабет и от этого знания и грубой пародии на правдивое изображение я засмеялся почти не сдерживаясь. Но, наверное, она и рассчитывала на это. Каждый раз, когда мы отпускали шутки про работы полуслепых художников- дилетантов, мы следили за реакцией друг друга, и в груди теплилось чувство гордости за себя, если ей нравились мои шутки. Гоблины, по её словам, были похожи на пушистые груши. Грозный Балаур напоминал ящерку с нежным хвостом, хотя так казалось нам от нахлынувшего веселья, вряд ли кто-то выживал или хотя бы оставлял способность говорить при себе, если встречался с ним. Босорка напомнила ей толстомясую рыбу, которую она видела несколько дней назад в центре города, на каком-то из множества прилавков. Она добавила, что хотела спросить у меня её название, потому что такая жирная рыба в её озере не водится. Это было её озеро, потому что она его защищала и несла бремя своеобразного изгоя-защитника. В тот момент я понял, что совсем не уважаю остальных русалок, которые так сильно подставляли сиротку. Не знаю, сколько людей она погубила и бросила как корм для птиц, зверей или рыб, но она защищала свою территорию и тех, кого она привыкла (но лишь привыкла) звать семьёй. Это воодушевляло. Было нечто волшебное в том дне: она говорила со мной. Чуть не с пеной у рта трещала о чудесных существах, которые водятся в лесу, особенно хорошо она описывала тех, кого видела сама, показывала на их кривые изображения, стучала по ним ноготком, рассказывала об этом в деталях. И ей приходилось часто и нетерпеливо, с раздражением выталкивать из груди воздух. Она будто бы снова дышала, её глаза горели, сейчас она говорила о тех, кто был ей дорог, и тех, кто заменил ей семью после смерти. На самом деле, она много болтала, и так как я ранее не слышал за раз столько информации от неё, мне казалось, что она болтает много лишнего. Но она говорила достаточно грамотно, обдумывая фразы по ходу своего щебетания. Не всякий политик обладал такой речью, а я тем более, чему уже успел позавидовать. Она не выдавала ни описаний мест обитания, ни способов охоты, оружия, слабых мест, лазейках и прочего, но описывала характеры, вспоминала каждую ямочку, каждое пятнышко, говорила, словно влюблённая девочка, раз за разом «вздыхая». Я отполз от неё, чтобы взять с полки свои листочки, я пытался даже сделать это незаметно, хотя – вот он я, прямо перед ней. Но её это не смутило, и она поинтересовалась очень любезно, может ли она что-нибудь рассказать мне для романа, с условием, что я позволю почитать ей свои сочинения. Как-то я смел заикнуться при ней, что пишу добрые сказки, которые не пускают в печать, но ей будто бы было всё равно тогда. Но она оставила это у себя в памяти и уже знала на какой основе она пожелает заключить безобидную сделку. Я не мог не согласиться. – Почему вампиров изображают такими... – она намекала на их слащавость, абсолютную идентичность и приторность. Я пожимал плечами. – Они любят кровь девственниц, – я задумался и добавил, чтобы не показаться смешным, если окажусь неправым. – По мнению церкви. А кто, как не замечательный юноша может втереться в доверие милой даме? Элизабет язвительно усмехнулась. Она теребила липкими пальцами спутанные волосы. Я подумал тогда, что неплохо было бы расчесать и заплести их в косу, иначе она выглядела достаточно неопрятно. Да и вообще её вид говорил сам за себя: дикарка из дикого леса. Конечно, то была моя воля дать ей одно лишь платье и заматывать ступни в свежее тряпьё, но становилось жалко её, а не меня. Главный её недостаток заключался в волосах. Они не только сами по себе выглядели непослушными и чуть вьющимися, но и словно вовсе не видели расчёски сотню лет. Конечно, я мог преувеличивать, но эта та черта девушки, которая сильно ценится у мужской половины. Поэтому я так резко оценивал её волосы. Многие девушки прятали свои красивые косы под льняные чепцы, что сильно искажало их действительную красоту, но тут было совсем иное. Поэтому во время её рассказа я предложил ей свой гребень, а она, словно узнав свою давно утерянную драгоценность, почти жадно выхватила его у меня из рук и без жалости стала чесать тёмные кудри. Это действо больше напоминало втыкание вил в заранее заготовленный стог сена, но я не стал вмешиваться, боясь сделать только хуже своей помощью. – Сама я не видела вампиров, но видела пару им сродных упырей, и знаешь... – Не мечта девушки, да? – закончил я за ней, она улыбнулась мне и кивнула. – Понимаешь, я не могу описывать их иначе. Просто потому, что народ не знает правды и не примет её, посчитав меня за дурачка. – Почему ты не попытаешься добиться правды? – искренне изумилась Элизабет. Я остановил перо, уже размазавшее имевшиеся чернила по бумаге, и потупил взгляд в свои каракули. – Наверное, потому что я один, а их много. И я не должен рассказывать о своих мыслях, иначе меня сочтут за изменника. – Почему ты решил, что ты один такой, если никто не может высказывать своё мнение? Зачем менять что-то в одиночку. Ведь это опасно, и тебя никто не поддержит, а так и останутся в стороне. – Будто бы ты пыталась что-то менять. Ты ведь не можешь знать, насколько мне тяжело. Хотя она понимала. Будучи изгоем, несложно понять каково это - пытаться найти хоть кого-то, кто мыслит также, как и ты. В этом мы были схожи, но я осознал это только после своих слов и её молчания в ответ. Я действительно был артистом погорелого театра, и в отличие от меня, у Элизабет были планы. Хоть и паршивые, но она знала, зачем идёт. Я же не знал как должен был выкручиваться из этой ситуации. Теперь правительство повернуло всё в свою сторону, хотя то сильно не требовалось, только если для реалистичного спектакля. Я нервно тыкал в желтый лист грязным пером, пытаясь собраться с мыслями. Вчерашний день почти выпал у меня из головы, а Элизабет заговорила мне зубы так яростно. Наверное, оно было к лучшему, потому что, когда я припомнил себе о всех событиях, которые пыталось выпихнуть из себя моё больное сознание, слабость резко накрыла меня с головой. Даже гусиное пёрышко в моей руке оказалось непосильным грузом. Я не хотел, чтобы кто-то вроде Элизабет видел это, и опустил голову, стараясь хоть немного царапать лист, почти не разбирая того, что пишу, из-за горящих от слёз глаз. – Ты знаешь, что нельзя оплакивать мертвецов, чей труп или дух ты не видел? – заметила Элизабет и сказала это еле слышно, как бы стараясь не помешать моим терзаниям, но всё же хоть как-то помочь. Этот день был таким пустым и бесполезным, мы даже никуда не вышли и ничего не сделали, но я чувствовал физическую боль во всём теле, будто я один разгрузил десяток кораблей. Особенно тяжёлой казалась голова, что стремительно начинала болеть. Я сжал губы так тесно, как только мог, и зажмурил веки, чтобы, не дай Бог, я окончательно не показал своей слабости. Когда влага ушла из заболевших от напряжения глаз, я наконец расслабился и прислушался к шуршащему хрусту её волос и жалобному свисту гребешка, который того гляди сломался бы. – Так вот, я думаю, что ты прав и менять это не стоит, – сказала она сразу, как только я расслабился. – Ну, тебе просто не поверят, если такую чушь, – она кивнула на книгу,– вбивают вам с самого детства. Пускай. Если вампиры или иные кровососы по вашей версии выглядят именно так, то лучше возьми их, как персонажа, чтобы девушка уж точно влюбилась. – я понимал, что она продолжает говорить, только чтобы отвлечь меня. После короткой паузы, вызванной затруднением с волосами, она продолжила. – Да и убить его будет достаточно легко. – Я не хотел убивать чудовище. – Тогда зачем убиваешь главную героиню? – Но она ведь человек. Элизабет убрала руку от волос, выпрямилась и округлила на меня глаза, прямо говорившие: «а что не так?». Я не рассматривал слово «чудовище» настолько глубоко. Я не имел в виду поведение или поступки, лишь намекал на происхождение. Её взор не был долго устремлён на меня. – Ты говоришь о «чудовищах» как о лесных жителях? – она опустила глаза в пол, вновь принявшись за свои колтуны. Я подтвердил её слова. – Ты говорил, что срисовываешь героиню с меня. А я – чудовище. – Нет... – у меня пересохло в горле. Но она не стала меня слушать. – Тогда в чём разница между нами? Повисшую далее тишину разбавлял только гребень, натужно проходивший сквозь волосяные узлы. Я снова уставился в лист, чтобы показать, что отвечать я не намерен. Хотя Элизабет, скорее всего, признала это за поражение в словесной перепалке, но не осталась довольна своей победой. Все эти паузы, неловкости и недопонимания были такими нелепыми и мелкими. И она, и я могли входить в чьё-то положение, мы пытались понять, но между нами до сих пор был этот самый барьер, не позволявший нам говорить открыто. Мне было тошно от происходившего, и вскоре я захотел разорвать этот барьер в клочки. Я правда хотел мира между людьми и русалками, и мы бы могли просто заключить его в сухой обстановке и без всякой дружбы, но так бы мы не продвинулись дальше, мы бы не сломали систему, не пошли бы наперекор правилам. Мы бы устроили бойкот друг другу и, возможно, во время войны не трогали бы друг друга. Но ведь это было не то, чего я добивался. У меня остался лишь один вопрос к Элизабет: если она пошла со мной только чтобы умереть, для чего сейчас она пыталась наладить контакт? – Почему ты мне открылась? – я наконец смог сформулировать это у себя в голове в более мягкой форме. – Ты так долго не доверяла мне... – Я и сейчас не доверяю тебе. – звонкий её голос звучал как гроза в мае, но далее он притих и прозвучал почти нежно. – Ты, наверное, был расстроен. Я просто не понимаю то, что ты можешь чувствовать, но, наверное, тебе непросто сейчас. Здесь я вновь решил не отвечать. Такая милая глупость залегла в самом сердце и смешалась со всей той дрянью, что скопилась во мне, поэтому это было ужасно и неприятно. Я будто чувствовал унижение, но головой понимал, чего ей стоило понять и терпеть меня эти часы. Я не мог сказать ничего хорошего ей, а от себя самого становилось дурно. Она потянулась и погладила меня по голове также, как недавно гладил её я, но более трепетно, словно ей было противно меня трогать. Скорее, она не хотела навредить мне ещё сильнее. Ко мне пришло осознание, насколько бесполезна была моя затея. Ей даже не суждено было сбыться, и сильная усталось охватила моё тело, сковывая меня, сжимая. Холодная маленькая ладонь касалась меня очень осторожно, пока Элизабет не заинтересовали мои волосы. Я чувствовал себя неважно, но пришлось болезненно сдержать улыбку, когда Элизабет начала тянуть и ерошить мне прическу. На фоне всей паршивости, что копилась во мне, я легко поддавался другим эмоциям, но пытался сдержать это, от чего начинали болеть щёки. Пряча это, я закрыл лицо руками, наконец давая себе волю растянуться в улыбке. Девица мяла и укладывала их гребешком, которым сама недавно пыталась причесать себя, изумляясь, как же так происходит, что мои волосы поддаются деревянным зубчикам, а её – нет. В груди рос страшный камень, стесняя мои лёгкие, запрещая дышать в полную силу. Я не должен был умиляться этому, думая о плохом, об ужасном. В висках и ушах затрещало от напряжения, челюсть ныла от боли, я не знал, должен я был поддаться новым эмоциям или продолжить душевный монолог, ввергая себя ещё глубже в тоску. Последнее моё решение зависело от одной только мысли, что Элизабет, не понимая меня совсем, старается и делает это с какой-то далёкой и непонятной для меня целью. Даже ей сейчас хотелось жить и быть чувственным существом, а не ходячим мертвецом, которого не принимают ни русалки, ни я, и даже сама природа отказывается от неё. Наконец, я смог расслабиться. – Ты не меня чеши, а себя, – я с трудом разлепил прижатые ладонями глаза и поднял их на неё, улыбаясь так приветливо, как только сейчас хватало сил. Её это смутило, но, следя за начёсом, который сама и сделала на моей голове, всё же принялась за прежнее дело. Стоило мне растрепать зализок, она обиженно запищала и надула синие губы, чем вызвала моё веселье. Прошла ещё одна неловкая минута, пока мы вновь не заговорили. – Так как ты хочешь назвать своих героев? – обратилась она почти профессионально. Я пожал плечами. – Какие твои любимые имена? – Любимые? – выпалил я, посмеиваясь над её выражением. – У меня нет любимых. Как можно выбрать любимое имя? Имею в виду, как вообще может нравиться чьё-то имя? – Ну... – её лицо приобрело строгий вид. – Есть же люди, которых ты ценишь? – я вставил тихое «так», о котором она не просила, ведь знала ответ. – Их имена могут напоминать тебе о хорошем. Например, имя твоей мамы. Я снова пожал плечами. Лёгкие смешки вылетали сами по себе, отчего лицо Элизабет холодело в выражении ко мне, а её щёки округлялись, становясь словно мягче. Наверняка, кипи в ней кровь, она ещё и краснела бы. И такая картина ничуть не вызывала желания перестать насмехаться. День не обещал выделяться чем-то, так я считал. Хотя именно в этот день произошло одно из важных событий для нас обоих: мы преодолели барьер между нами. Хоть Элизабет, по причине своего состояния, и подавленный я, вовсе не оценили всей значимости этого тёплого момента, он стал решающим. До тех пор мы говорили, пока день не стал приближаться к вечеру. Заходящее солнце не красило небо в яркие тона, ибо было закрыто серой пеной облаков. Погода портилась, но дождь не обещал быть сегодня, хотя птицы и бродячие звери тучно пыжились в своих скромных городских обиталищах и ерошили свой пух, волнуясь. Но детям, которые в тот день поздно освободились от церковной службы (которую я набрался наглости проспать), были уверены, что то был волшебный день для игр. Они шумно спорили о том, что для «охотников» было слишком мало народу, что нужно хотя бы человек двадцать и один ведущий. Пока шёл спор, ребята медленно стекались из своих домов по одному и по двое, кто-то даже вывел старших братьев и сестёр, чтобы наверняка хватило игроков. Я стоял, упёршись руками в треснутый каменный подоконник, пока за моей спиной не раздался голос: – Ты не хочешь поиграть с ними? – звонко и с вызовом сказала Элизабет. Её слова заставили задуматься. Конечно, я был не против. – Тебе не понравится игра, – выдал я так, как всё было. – Я знаю о чём она. Правда, немного не помню правил. – Надо убивать. – я прищурился, глядя в окно. Хотя я был заинтересован в этой идее, но мне не нравилась перспектива того, что Элизабет тоже собиралась играть. – Ты разве не устала? Она замолчала, чему я был не сильно рад, но был спокоен. Через мгновение она выразила своё желание горячо и страстно, так, словно это должно было вернуть её к жизни. Уж лучше бы она была беззаботным жестоким ребёнком, а затем счастливой девушкой, и женой, затем мамой, чем прошла всё то, чего ей пришлось натерпеться. Я хотел понять, какого это - быть ею, а она – каково быть мной. Я улыбнулся ей с вызовом, будто заранее хотел, чтобы мы попали в разные команды и мы бы, совсем по-животному, словно нас вовсе не волновал никакой мир во всём мире и прочая гуманная мораль мечтателя, сразились бы в рамках детской игры. И никто бы не остался обижен и не испугался другого. Я заранее знал, что она не хотела убивать меня, и чётко понимал, что сам не хочу её смерти. Между нами не было вражды, остался только азарт предстоящей игры. Мы выбежали на улицу, чем сильно обрадовали голосовавших за «охотников». Элизабет никогда не видели на этой улице, поэтому посчитали нужным познакомиться с ней. Дети пришли от нас в восторг, им всегда интереснее было играть в «охотников» со взрослыми, потому что взрослые были хитрее. Я не сомневался в хитрости Элизабет. И это была не та игра, где кто-то превосходил другого по высоте, ловкости или умственных способностях (кроме той же хитрости и стратегии, а в пределах улицы наученные «охотники» ничуть не уступали настоящим), игра была больше на удачу и умение прятаться. Мы с Элизабет действительно попали в разные команды, и в этот раз она была охотником. Мне же досталась роль оборотня. Моя сила заключалась в том, что я мог «убить» одного охотника или «ранить» двух, которые замирали на 60 секунд громкого отсчёта, пока я должен был сбежать. Свою способность я мог применять раз в пятнадцать минут. Пока Элизабет и другие охотники остались громко считать до пятисот (вот так дети и учились считать), я и ещё восемнадцать других чудовищ стали разбегаться по разным углам. По правилам нельзя было убегать дальше, чем за пять домов и прятаться в них же. Поэтому особо быстрые малыши лезли на деревья, на крыши ближайших невысоких домов (мой не был исключением), откуда их руганью шугали, как приблудных котов, на факельные столбы, прятались под мостик, гнувшийся дугой над тоненьким истоком на другую улицу. Мне было тяжелее найти место, потому что даже детям порой негде было спрятаться, что говорить обо мне, который мог бы сойти за троих сразу. Я думал об этом впервые. О том, насколько тяжело спрятаться в городе. Но я смог превратить это для самого себя в некую загадку, которую я смог бы использовать в своём романе, от этой мысли я преисполнился ещё большим азартом. Я нашёл себе место на деревянном карнизе крыльца двухэтажного дома, стены которого были выложены из бугров булыжника, истёртых в виде удобных выступов сотней детских ног. Прежде чем мне удалось забраться, я потрудился исцарапать вспотевшие ладони. Крутой и узкий карниз шёл по периметру дома до его центра на стене, противоположной крыльцу. Было рискованно перебираться туда, но я, держась за крошащийся булыжник, смог удержаться и даже не упасть и ничего себе не сломать. Здесь, на внутренней стороне двора, мне пришлось держаться за деревянные ставни, потому что детские руки выточили опору, за которую держаться мне не позволял мой рост, а те ставни могли открыться в любой момент. Благо «этажи» было слишком громким названием. Скорее маленькая коробка, на которой стоит ещё более мелкая, падать было не высоко. Во всём моём теле колотился дикий страх, как бывает всегда, когда играешь в игры с прятками. Страх того, что тебя найдут, был в людях и чудовищах с самого их Божьего создания. Путём игр дети познавали взрослый мир, но ощущения были почти настоящими. Я боялся за Элизабет. Только в тот момент я понял какую огромную ошибку совершил, отпуская её с человеческими детьми. Во мне до сих пор горело чувство недоверия к ней, и я пытался себя успокоить тем, что ничего с ней случиться не может. Детям она понравилась сразу, а больше всего девочкам, которые всегда ровнялись и будут ровняться на старших и красивых. Элизабет была красивой для детского понимания, а с такими нет ценнее дружбы. Я слышал её звонкий голос среди других и отличал её сразу из толпы, потому что кроме неё я за последние дни никого не слушал так радостно. Я надеялся, что всё пройдёт хорошо, что она также, как со мной, не станет говорить лишнего. Что никто не посмеет взять её за руку и почувствовать леденящий душу признак смерти. Я не подумал изначально и решил, что будет лучше не думать об этом вообще. Руки мои тряслись, держа меня, и все те ужасные мысли и события, что копились во мне. Я наивно позволил себе расслабиться, довериться ей. Я вцепился в оконную раму до жалобного древесного скрипа. Я хотел завершить игру, забрать Элизабет и уйти домой, потому что так было бы лучше. Я не знал чем, но позволять себе и ей играть в детские, чёрт возьми, игры, когда весь мой мир трещит по швам... Меня стало бросать то в жар, то в холод, пальцы стали потеть, и я подумал, что лучше было бы слезть, ведь я не удержался бы. Отсчёт давно закончился, что означало, что охотники вышли из места встречи. Я не знал как поступить. Только тут я услышал, как кто-то подбегает к этому зданию и, как можно тише, смеясь и шутя, начинает лезть во все знакомые места. Если меня поймают, то по правилам, до конца игры я должен буду сидеть в месте встречи и ждать завершения игры. Конечно, когда я был в такой ситуации, то правила меня не сильно волновали, но это означало, что мне пришлось бы искать Элизабет по широкой и шумной территории, а сил у меня оставалось не много. Но скорее я думал о том, что быстро сорвусь и начну нервно рвать на себе волосы. Я бы делал это уже сейчас, если бы не был вынужден удерживать себя. Я полез вверх, туда, куда не лазали дети, на крышу, которую отделывали деревом, крошенной черепицей и сеном. Я понимал, что на ней удержаться было ещё тяжелее, но делать было нечего. Группа маленьких охотников уже подползала к тому месту, где ранее стоял я. По их возгласам стало ясно их искреннее изумление о том, что тут никого нет, и получалось, они потратили время зря. Я же прижался к крыше всем телом. От неё самой пахло сыростью и гнилой травой, но в доме наверняка что-то готовили, потому что дурные запахи изредка перебивались или напоминали запах жареных овощей. – Шевели копытами! – ругался снизу один охотник на другого. – Сам шевели. – обижался второй. Без присмотра взрослых они быстро разбранились немилыми словами, подстать немытым пьяницам в кабаках. Мне бы и резало этим уши дальше, если бы я снова не различил голос Элизабет. Я не знал, что именно она выкрикивала, а затем беззаботно смеялась в один хор с малышами, но решил тогда, что с ней всё хорошо. Крыша оказалась совсем пологой, почти даже прямой и очень старой, неуклюже сделанной, выцветшую до белизны сухую траву на которой очень давно не меняли. Я смог разлечься на ней, выглядывая одним глазом на главную сторону улицы. Здесь я наконец успокоился и смог переварить всё произошедшее. Я не стал вмешиваться в игру, для себя я просто выбыл. Элизабет наверняка было весело, а её главной целью было найти меня. Я просто припомнил каким голосом она говорила, что хочет поиграть. Наверное, с ней давно так не возились, не собирались вокруг неё, как вокруг чего-то действительно очень важного. С моего места я несколько раз замечал её фигуру мамы-утки, за которой кучкой топали маленькие утята. Пока я периодически слышал и видел её, мне было спокойно. Неустанно я возвращался к Альфреду. Те короткие моменты, когда я забывал о действительно важном человеке, были лёгкими для меня, но после жгли и ранили меня же самого за то, что не без остановки оплакиваю его потерю. Элизабет была права в том, что нельзя оплакивать тех, в чьей смерти ты точно не уверен. Хотя я был уверен в смерти бедной сиротки, даже её имени я не знал. Я был причастен к этому и сам. От того мне становилось паршиво. И ни на одно из событий я не мог повлиять никоим образом. Меня выедало с костями желчное ощущение вины во всём. Наверное, за то, что бездействовал, хотя любое действие было бы наказуемо. Если б я хотя бы знал, что должен был сделать. Прямо под тем домом, на крыше которого я удобно устроился, бежала толпа ребят за кем-то крылатым. Потому что жертва крикнула спасительное «лечу!», и охотникам пришлось остановиться и следить, когда летун преодолеет положенное расстояние (насколько я помнил это расстояние равнялось одному дому). Суть была в том, что чудовища с крыльями были быстрее, чем охотники. Поэтому если позволить себе лететь, то охотники должны будут отстать. Такую способность можно было применять каждые две минуты, потому что обычно летающие не имели других сил и могли только «улетать». Вечер был душным, а город напоминал мне кастрюлю с крышкой, в которой преет горячее варево из зловонной пыли и тяжёлых испарений. Даже лёжа на месте я потел. Я не мог представить, каково было тем, кто сейчас носился сломя голову по улицам в поисках чудовищ. Я прижал голову к сырому сену, лениво выглядывая исподлобья на забавную суету, не стараясь вникнуть в её смысл. Освободиться от всех переживаний – это большее, что я вообще мог сделать. С высоты я заметил, что Элизабет бегает очень плохо. Бег её был, конечно, быстрее, чем ходьба, но при этом многие, даже самые маленькие, обгоняли её. Грязные повязки скомкались и заползли на щиколотки, напоминая дырявые чулки, однако её это вовсе не смущало. В какой-то момент дети стали взволнованно щебетать вокруг неё, и я даже видел всё это, но голова моя была пуста в тот момент, понимание происходящего почти отключилось, и мне понадобилась минута или две, чтобы выйти из забвения. Она сидела на коленях и тревожно давила из себя улыбку. Спина её почти не держалась ровно, ей приходилось опираться. Утята, что бежали вместе с ней, столпились кружком, кто-то даже пытался тянуть её за плечи. Всё, игра была окончена. Мне нужно было обежать дугой плотную улочку, прежде чем оказаться на том месте. С карниза я не слезал, а спрыгивал, за что получил от земли болезненным током в голень. Всё равно я встал и побежал к нараставшей беспокойной толкучке из последних сил. Я отлежал тело, от чего очень трудно было подчинить ноги себе, но позволить себе тратить время на разминку я не мог. Дети сразу узнали во мне друга Элизабет и озабоченно запищали, стоило мне появиться из-за угла. Её страшно колотило и шатало. – Ничего, – пояснил я, улыбаясь утятам. – Она просто сильно устала. Мне пришлось помогать ей даже в том, чтобы перекинуть холодные руки себе за спину. Я присел рядом и прижал к плечу приятный холодок, хватая её под колени. Первое мгновение это показалось мне долгожданным и волнительным, для прохлады я прижал её ближе, словно нечто очень дорогое, хотя меня больше волновала температура её тела, всё равно я прибывал в приятно возбуждённом состоянии. Я вдруг понял, что сам горю, и от того мне было и плохо, и жарко. Я еле встал на обмягшие ноги, тем более сейчас мне приходилось нести на них не только своё тело. До дома я шёл большими шагами, благо, вся игра происходила вблизи. Теперь утята молчаливым строем шли за мной и разглядывали тело Элизабет. Я надеялся, что успел до того момента, пока какой-нибудь особо умный ребёнок не поставил ей смертельный диагноз. По крайней мере они не успели позвать взрослых, которые бы точно стали чувствовать неладное и трогать ледяное тело везде, где не следовало бы. Отпирая дверь, мне пришлось присесть снова. Малышам я улыбнулся и дал честное слово, что с ней всё будет в порядке. Хотя я не был в том уверен. Элизабет находилась в сознании, но явно была на грани того, чтобы потерять его. Глаза её закатывались, расширенные зрачки, как у мертвеца, искали свет там, где его было полно, но всё равно не воспринимали его. Она не пыталась говорить, шевилиться, на меня она почти не реагировала. Ни разу я не мог столкнуться с таким заболеванием, а самого меня било судорогами, и всё лицо пылало от поднявшейся температуры. По крайней мере я не был мёртв. – Ох, я тебя не... – она начала, но не закончила. Её глаза устало и тревожно переключали своё остаточное внимание на разные предметы, но она смотрела сквозь них и пыталась взглядом выцепить мое лицо. Я уложил её на постель и крепко сжал вялую ладонь в своей. Она поняла, куда нужно устремить взгляд, пустой и мрачный, пугающий до мурашек. Она молчала очень долго, но было ясно, что она пытается сказать что-то. Девушка открывала рот, начинала говорить какие-то звуки, но в целом ничего не выходило, выглядело это как припадок. Наконец ей удалось криво сложить: – Не слыш... Элизабет явно находилась в напуганном состоянии, только тело её не нуждалось в учащённом дыхании или в подёргиваниях, лишь её губы, лихорадочно выводившие какие-то звуки, выдавали полное непонимание происходящего. Мне понадобилось большое усилие, чтобы посмотреть ей прямо в глаза, наклонившись к ней, чтобы проверить. Они вообще ничего не выражали, даже страха смерти, словно это уже произошло. Она действительно никак не отзывалась на мой голос, но старалась держать мою руку. Её зубы жалобно заскрипели, когда она сжала челюсть так, что та затряслась от напряжения. С открытыми глазами она походила на человека в жестокой агонии, только уже умершего наполовину. Но затем она начала глотать воздух судорожными вздохами. Ей не было это нужно, просто страх перерастал в панику. В такие моменты человеческое тело начинает делать это непроизвольно, для насыщения крови, но она делала это вполне осознанно, наверное, стараясь подражать живой физиологии для собственной цели. Я положил ей руку на лоб, и она резко перестала это делать. Человек не смог бы после тяжелого дыхания сразу остановиться и не дышать вовсе, поэтому после того, как воздух перестал шумно проходить через её тело, я почувствовал, что сам начинаю беспокойно дышать вместо неё, утоляя неприятную мне капризу лёгких. Элизабет до сих пор практически не шевелилась, только глаза спокойнее пустели , и тихо хрустели ледяные пальцы, если она вжималась в мою руку слишком сильно. Я поглаживал её по голове, как котёнка, пока она не выдавливала, что всё хорошо. Когда ей удалось сказать это, успокоился и я, и наконец почувствовал своё собственное состояние. Руки мои тряслись, ладони обильно потели. По всему телу блуждал горячий зуд, на который я не мог отвлекаться, стараясь успокоить Элизабет и показать своё присутствие. Наконец она смогла закрыть глаза. Время близилось к ночи, и солнце уже очень давно скрылось за горизонтом. На небе не было звёзд, было душно. Я сидел на стуле с мокрой марлей на лбу, запрокинув голову на остроугольную спинку. Изредка я протирал лицо этой же тряпицей, нагревал её своим жаром, ходил смачивать, возвращался обратно на стул, и так с десяток раз. Мысли снова стали мельтешить в моей голове, но ни одна не желала остановиться и занять моё уставшее сознание. Я предполагал, что после того, как я встал с кровати с Элизабет, я упал в обморок. Не знаю, сколько пролежал, пробудился почти без ума, обжег горло холодной водой, несколько раз запнулся об кота, который считал своим долгом всегда и везде мелькать под ногами, какой-то раз даже ударился бедром о стол и не вскрикнул. Потолок не являл для меня ничего интересного, однако смотреть было некуда. По бокам моего взора мелькали тени. Так бывает, когда сильно устаёшь и почти не осознаёшь окружения. Сначала я вскакивал, озирался и даже винил в чёрных пятнах спящую Элизабет. Уверенности в том, что она спит у меня не было. Вскоре я привык и просто переводил взгляд на ту сторону, в которой появлялась тень, где она тут же исчезала и появлялась в другом углу. Немного придя в себя, я, не вставая, дотянулся до полки и, взяв оттуда дневник, пролистал его до свободных страниц без цели вникнуть в написанный текст. Книжечка была с ладонь и очень тонкая, но описанный в ней день порой не занимал и страницы. Я зажег свечу и беспамятно что-то записал в ней о трёх последних днях. Я никогда не записывал туда свои эмоции, а теперь даже с трудом мог припомнить произошедшие события. Без особой заботы я записал их через запятую. С уверенностью могу сказать, что я старательно шевелил мозгами. «День 2 Вижу Альфреда в последний(?) раз.» «День 3 Казнь девочки, пропал Альфред, Элизабет уснула от снотворного. («Элизабет проснулась» – зачёркнуто)» «День 4? Элизабет проснулась раньше меня. Играли. С Элизабет было что-то странное, но сейчас она спит. Хорошо поговорили.» Меня не смутило то, что Элизабет спала больше суток, но сама она посчитала, что проснулась в тот же день. Это значило, что для неё дней прошло меньше. Мне казалось, я просто бредил, а всё, что произошло этим днём, было неправдой. Завтра я надеялся взять себя в руки и наконец посчитать, сколько прошло дней, потому что не был уверен ни в своих подсчётах, ни в воспоминаниях об утре. Я в первый раз был рад тому, что спал на полу. По ногам дул какой-никакой, но ветерок, остужая мою постель. В этот раз девица не свесила тонкую руку сверху, поэтому я закинул вверх свою и приложился разгорячённым запястьем к её пальцам. В этот раз я засыпал с сочащейся водой марлей на лице. Когда я собрал всю возможную прохладу, мне стало немного легче, и не заметил, как провалился в тяжёлый сон.