Чудовище.

Ночью, когда Элизабет уже перестала отвечать на мои тихие проверки, меня посетила гулкая душевная пустота. Не было ни остаточных чувств, ни бешеных эмоций, даже ощущение вины отступило. Я не считал это нормальным, но ничего с этим поделать не мог. По опыту прошлого дня я понял, что обдумывание и принуждение себя страдать результатов не дадут, оставалось только лишь смириться с этим. Наверняка, я просто вымотался, устал и давно не спал здоровым сном. Я постарался отпустить все мысли, что навязчивым маршем обходили мою голову изнутри, и уснул совсем спокойно. Я встал немногим раньше Элизабет, затем подтянулась и она. Она всё глядела в окошко, вероятно, ожидая, когда дети выйдут играть на улицу. Я предупредил её, что дети сейчас в школе, а большая часть после школы пойдет в церковь, поэтому дети выходят гулять только ближе к вечеру. Элизабет возмутилась от того, что они так часто ходят в церковь, в которой, как она уже знала, ничего хорошего не происходит. С этим я спорить не стал. Наше образование внушало детям страх и ненависть, а с ними и порок. Люди стали думать, что они выше Бога и могут убивать всех, кто им не угоден, ссылаясь на волю Божью. Но об этом я, наверное, уже говорил. О вчерашнем происшествии мы не говорили, а когда наступало неловкое или слишком длительное молчание, один из нас резко начинал вещать о чём-то глупом и незамысловатом, лишь бы не создать у другого ощущение, что он задумался о тогдашнем цирке. Пару раз мы сталкивались речью, а затем предлагали друг другу говорить, но так и не решив, чья была очередь, замолкали. Просто в то утро ничего дельного в голову не шло, лишь все те бессмысленные темы для разговора, которые только могли предложить наши сонные головы. Элизабет тогда посмеялась и назвала это "откусывать кусок воды" – что значит делать или говорить что-то, что не имеет цели и смысла. Вообще стало даже интересно услышать больше таких забавных фразочек от мира чудовищ. Элизабет еще предложила "пересчитывать дракону чешуйки", что являлось выводом из старой притчи про дракона, который воровал людей, чтобы они считали ему чешуйки, и каждый человек называл разные числа. Это выражение означало переделывать какую-то тяжёлую работу много раз из-за того, что тебе не хватает знаний. Была фраза "Пороть волка по рогам". У неё не было предыстории. Она была о том, что кто-то сильно врёт тому, кто знает правду или достаточно умён, чтобы не верить. "Срезать косу" – означало сильно влюбиться. Оно шло из древнего русалочьего обычая: девушки, которые были не согласны с предоставленными им женихами, срезали волосы под корень, чтобы в буквальном смысле отказаться от той жизни, что дала ей мать, то есть от той косы, которая росла, пока девушка находилась под покровительством родителей, выкидывала её и шла к возлюбленному, с которым у неё отрастут новые волосы, то есть – новая жизнь. Звучит красиво, и в действительности показывает насколько русалкам дороги их волосы. Однако Элизабет показала мне язык, когда я спросил, от чего же она не следит за своей косой. Хотя из этого можно было бы составить некий символ её жизни. Такой же нескладный и безобразный, как и её существование. Был до моего появления, точнее не без помощи дворовых девчонок, её волосы были прибраны. Я сам придумал эту теорию, сам же польстил себе ею. Может, оно действительно что-то значит. Около полудня в дверь постучался незнакомый мне солдат. К моему стыду пришлось встретить его в мятых штанах и ночной сорочке. Он странно смотрел на растрёпанного и неумытого меня и, наверняка, удивлялся, что я тоже часть армии. Наверное, самая позорная часть армии, ведь в те дни я буквально прохлаждался (а так считал не только он). Он был младше меня, однако, прибранный и зализанный, он считал, что имеет полное право считать себя выше. Совсем молодой и гордый тем, что поступил на службу. Парнишка принёс весть о некоем публичном собрании, на котором всем, а в том числе и мне, обязано явиться в строгом порядке. Обычно такие вещи проводились в случаях учения или комиссии, приезжавшей из других городов. Как обычно, это вызвало у меня лишь внезапный приступ лени, который отразился на моём лице. Лицо солдата тоже скривилось, при всём уважении он не смог сдержать дёргания губы, как у злющей собаки, которая готова вот-вот напасть, но, увы, её держит цепь. Со всей душой он отсалютовал мне, я ответил ему тем же. – Ну и шут... – фыркнула Элизабет, стоило парню выйти за дверь. Возможно, он даже слышал это. Я добродушно посмеялся, не смея ответить, что полностью с ней согласен, хоть и сам когда-то был похож на него. – Ты пойдёшь со мной? – Спросил её я, так и не высказав ни единого замечания по поводу её слов. – Ага... – вот тут она и выдала себя. – Чтобы как вчера, да? – Обычно там что-то рассказывают. Вроде нововведений... – я задумался, пытаясь подобрать слова. Я и сам не знал, зачем мне снова брать её. – Ну, знаешь, всякие учения о том, что нужно старших слушать и заботиться о подчинённых... – ничего более мне в голову не шло, потому что обычно именно по этой теме нас и созывали. Ненависти там не учили, ведь рассчитывали, что нас научили ей в школе и церкви, их работа заключалась в том, чтобы поднять наш патриотический настрой и научить не отступать в любой ситуации. – Тем более, – припомнил я, – шли слухи о том, что собираются вводить новую форму или её зимнюю версию... Не помню. В общем, что-то такое. – Плечи мои сами сжались, хотя я даже был уверен во время своей речи, до этого я и не вспомнил. Элизабет смотрела на меня холодно и безучастно, всем своим видом давая мне понять, что её это вовсе не впечатлило. Меня самого не волновала очередная лекция об идеях величия нашей армии. Тем более там будет ужасное скопление людей и вещание на все полки. Я позволил ей решать до времени, когда нужно будет выходить, на это она даже отвечать не захотела и отвернулась от меня. Я не воспринял это близко, но стало неприятно получать от неё отказ составить мне компанию. Однако подталкивать её на это решение я не собирался. Меня самого терзали сомнения о том, было ли вообще прилично с моей стороны предлагать ей вновь пойти со мной в незнакомое место после всего случившего, вдобавок сердечно обижаться на очевидный отказ. Какими бы моралями я себя не бичевал, противное несогласие с неизбежным упрямо не оставляло меня. По личной ли глупости или по ещё какой-то незнакомой мне черте её характера, Элизабет дала согласие в самый последний момент. Я никуда не опаздывал, но в связи с тем, что погода стремительно портилась, мне нужно было время подумать над видом Элизабет. Если что, то все шишки полетят в мою сторону: вывел "любимую" девочку в такой-то смрад в одном только платье, а сам, понятное дело, явился при параде. Она задавала вопросы, но я, увлечённый поиском чего-то потеплее, не замечал их. Вскоре Элизабет перестала говорить, видимо, поняв, что меня тревожит, потому что даже кофту, которую я ей подал, она надевала молча. Это выглядело смешно, ведь Элизабет буквально тонула в моей одежде, если не сказать, что утопала. Ей такой вид по вкусу не пришёлся, как, собственно, и мне. Уже на выходе она догадалась сложить эту кофту таким образом, что короткий рукав и жесткий ворот ушли вовнутрь, словно их и не было. Такой кусок ткани она накинула на плечи, видимо, подражая тем девушкам, что носили цветастые шерстяные шали и платки. Я посчитал такую идею достойной похвалы, а она так и расцвела, видимо решив, что пропуск в человеческое общество ей обеспечен. Из солдатского района стали стекаться люди, собираясь в небольшие дружественные кучки, каждая такая трещала о своём. Обычно я шёл с Альфредом, который всегда ждал меня возле своих ворот, высматривая, когда же я по пути подойду к нему. Но Альфред мне не встретился. Даже когда я остановился возле его дома на минуту, он не вышел и не пошёл со мной рядом. Да, меня не сразу осенило. Его исчезновение – это то, что я считал по истине невозможным, не верил в него и никак не мог привыкнуть. – А у вас пропадали (я не мог подобрать слово)... Ну, близкие? – я так внезапно обратился к Элизабет, что она не сразу поняла, что это адресовано ей. – Конечно, – мрачно отошла она от собственных дум, вливаясь в разговор со мной. – Очень часто. Неприлично часто. Меня это сильно удивило. Хотя бы потому, что, если бы люди находили чудовищ где-то в городе, это придавалось бы громкой огласке, если не публичному суду, на котором чудовище забивали камнями и сапогами. Об этом сразу знала вся округа. Да, наш город столица, но лишь потому, что он является скоплением военных сил. Само по себе место достаточно маленькое, чтобы за два или три дня об очередной твари знали даже на самой окраине. Говоря проще, я не смог бы разнести тот слух о мире с русалками, если бы город был огромным и не особо дружным. Здесь нас сплачивал страх, и сковывался он постоянной угрозой, ведь жили мы, можно сказать, в самом пекле холодной войны. Ни один умный правитель не назовёт военный город столицей только из-за этого, но нашему пришлось сделать это по экономическим причинам. Сюда везлась вся сила, сюда везли весь провиант. Но это лирическое отступление. В целом я бы хотел сказать о том, что если бы люди забирали чудовищ, то это бы оглашалось каждый раз. Я аккуратно спросил Элизабет о том, что, вероятно, сами чудовища съедают себе подобных. В ответ я получил следующее: «Нас не учат поступать, как поступают люди». Я задал невнятный вопрос, прося объяснить её слова. – Люди не едят друг друга! – Я хотел закричать, но в толпе я бы привлёк излишки внимания, поэтому голос мой дрожал от возмущения и напряжения. Я стал рассказывать, что, конечно, есть известные случаи каннибализма у людей, особенно в этом городе, который столетиями осаждался, он буквально заблокирован с начала своего создания и перевоз сюда стоит не малых денег (благо, сейчас понизили пошлины, ибо власть активно влилась в процессию с недавних пор), этим всячески оправдывая человеческих собратьев. Я на самом деле не знал, поддерживаю ли я такое утоление голода в критической ситуации (фетишизм или сектантство я, конечно же, здоровым не считал). Безусловно всё это – варварство, но окажись я в такой ситуации, что бы сделал я? Последние свои мысли я ей не озвучил. – Я не о том хочу сказать, – она посмотрела на меня абсолютно отрешённо, будто умоляя меня не тревожить её и не задавать ей лишних вопросов. О чём она думала тогда, для меня до сих пор остаётся загадкой. Такое поведение заставило меня вовсе пожалеть, что я взял Элизабет с собой, хоть я всего час тому назад думал совершенно иначе. Я ей, по всей видимости, не был вовсе интересен. Прочую округу она также разглядывала без особого фанатизма. Не было того детского любопытства, словно она жила здесь несколько сотен лет и глядела на всё по-стариковски, такими пустыми глазами, что я невольно вспомнил, что жизни в ней давно уже нет. Я чувствовал, как снова отдаляюсь от неё, а это последнее, чего бы я хотел. – Может, тебе лучше пойти домой? – Я остановился так резко, что Элизабет прежде прошла ещё несколько шагов, пока не заметила меня возле себя. Лицо её оживилось и вселило в меня странные эмоции. Если бы она выпятила нижнюю губку, то это бы хорошо сочеталось с её ребячьим негодованием. – Что не так? – Спросила она, хотя, наверное, сама всё понимала. И видимо, из-за этого я сделал очень сложное лицо, потому что она сразу перестала строить дурочку. – Пошли уже. Я что, зря силы трачу? – Это, конечно, правильно, но... – мне нечего было сказать. Ей тоже. Она изначально не хотела идти, и какой Чёрт поволок её туда за растрёпанную после сна косу, я не знаю и по сей день. – Пойдём обратно. – Отстань, – Элизабет уверенно зашагала от меня в неизвестном ей направлении за толпой, лишь бы от меня. А после с вызовом добавила: «Но если хочешь - иди». Я принял это с болезненной улыбкой, которую она, к счастью или к сожалению, заметить спиной не могла. Народ, собиравшийся на поле, не пытался преобразоваться из стада баранов в шеренгу, но разделился хотя бы по сводам. Над нами и не пытались держать верх люди в цветных мундирах лишь по той причине, что вокруг зрелища собралось много зевак и проходимцев. Многие, как и я, приходили не одни. Все ожидали чего-то. Как я уже говорил, грозились вводить изменения в форму, а такое зрелище приходилось по вкусу даже девушкам. Элизабет не была в предвкушении, видимо, ожидая худшего. Долго ждать не пришлось. На учебном поле, где солдаты обычно наматывали бесконечные круги, по краям натоптанного круга стояли люди, словно за эту черту они зайти не имели права. В центре же, маленький и практически немой, вышел очень возбуждённый чем-то человек, которого я прежде не видел. Старшие хватали его за одежду, но человек был так взволнован, что буквально рвался в центр, и не было похоже, что он как-то вообще связан с военным делом. Взъерошенный и дёрганный, он являл образ нездорового на голову идиота. Из толпы над ним посмеивались и отпускали шутки, которые забавляли даже меня, иной раз я даже краем глаза замечал, что губы Элизабет дрожат в улыбке, которую она старалась скрыть, дабы не насмехаться над незнакомым человеком. Из той же толпы стало известно, что этого чудака зовут Орлик Ружер, но я его имя забыл почти сразу же, как только услышал. Не нравилось мне то, что хмурилось небо, только это отвлекало меня от общего цирка. Элизабет же перестала хмуриться, она вступила в разговор с другой девушкой, что не побрезговала заговорить с босоногой и лохматой дикаркой. Я даже не знал, о чём они могли говорить, и догадываться я не смел из-за того, что Элизабет посмеивалась уж очень наигранно. И даже не из уважения или иных благородных побуждений, она сама того не понимала. Заинтересованность её в разговоре выглядела, как дрянная актёрская игра, но, казалось, её собеседницу, а в дальнейшем и подключившихся к ним зрителей, это вовсе не смущало и не задевало. Так делали все люди. Хотя, когда я был с ней один на один, я лестно воспринял проявления её эмоций. Я сомневался, что она пыталась выразить этим своё недоверие к чужакам, ей просто навязали то, как она должна реагировать. Шутка – смейся, страшно – трясись, грустно – дави из себя слёзы. Вспомнив о том, что Элизабет вовсе не испытывала чувств, я усомнился во всём. В её слезах и улыбках, она ведь не осознавала это всё и не чувствовала, а я не смог того заметить и не позволял трупу гнить. Иными словами, меня расстраивало то, что она всегда подбирала маску, подходящую под ситуацию. Думая об этом тогда, на поле, я вспоминал, что после каждых моих фраз, она делала паузу, даже когда нужно было злиться, она не понимала того сразу и смаковала, выбирая интонацию и выражение лица под меня. Мои ресницы дёрнулись, когда я почувствовал, как что-то мелкое ударяется в моё плечо, будто незначительный камешек. Благо капля, упавшая с неба, оставила след и не дала мне тем слишком озадачиться. Я поднял глаза на землянисто-серые облака и задрал голову так резко, что случайно принял их за второй твёрдый покров, такой же, как почва под ногами. – На тебя не капнуло? – Мне хватило ума усомниться в реальности дождя, несмотря на то, что тот грозился вылиться уже не первый день, поэтому, я как одурманенный, обратился за этим к Элизабет. Она лишь пожала плечами, хотя в то же мгновение на её платье остался продолговатый тёмный след, и более не оставалось сомнений. Я стал тянуться на полупальцах, выглядывая за головами особо наглых великанов, решивших, что они просто обязаны встать впереди. Мне не терпелось уже покончить с этим и пойти домой, пока дождь не разыгрался. Элизабет, глядя на меня, тоже стала пытаться посмотреть через плечи высокого мужчины, что загородил ей весь вид, однако роста ей вовсе не хватало. Видя это, я тронул мужчину за плечо, безмолвно кивнул ему на девицу, стоящую за ним, и он поспешно, как будто не заметил эту букашку с самого начала и сожалел об этом, потолкался с соседом, чтобы освободить узкий обзор для Элизабет. Она очень мило поблагодарила его (и кивнула мне). Несмотря на то, что большая часть уже стояла так, будто их пытались утрамбовать в маленькую невидимую баночку, здесь не было и половины армии. Вообще, стоило приглядеться, можно было убедиться, что людей в форме вообще раз-два и обчёлся, либо же они просто терялись в толпе, уступая тем невежам, которые считали, что солдатские сборы – это некое интересное шоу для любого желающего. Однако медлить высшие чины больше не могли из-за кустившихся над нашими головами туч, так что дожидаться всех не стали. Наконец Орлика вытолкали в центр, как главного придворного шута. Подобно людям в смешных нарядах, он сгорбился и весь как-то затрепетал от страха перед всеми собравшимися. Всего на минуту затих абсолютно каждый так, что я мог слышать (а не только чувствовать) дыхание нетрезвого человека, шедшее горячими порывами мне прямо в загривок. По прошествии минуты, народ стал кричать шуту, чтобы он уже начинал петь и плясать или что еще здесь может делать такой, как он. Лохматый чудак совсем скукожился до состояния изюма, пока в центр к нему не вышла пара помощников с футлярами. С ними Орлик воистину набрался духа заговорить, а точнее закричать хриплым и слишком тонким для мужчины его лет голосом. Мы с Элизабет стояли практически в первых рядах, но я так и не смог разобрать что говорил этот безумец, прижимая к сердцу футляр, похожий на очень тонкий гроб, точно там находился его собственный младенец, будто жестокая толпа была готова отнять его. Он весь трясся и будто бы не верил своим же словам; поворачиваясь то к одной половине круга, то к другой, то вовсе глядя в небо, он обращался к Богу. Элизабет спросила у меня понял ли я что-то из того, что говорил этот "перец" (я не знаю, где она могла такого нахвататься), и когда я ответил, что сам не знаю, она сказала: «Что-то про оружие говорит», – затем она стала щурить на него глаза, рассматривая. Я не воспринял её слов. После нескольких таких неуверенных жужжащих фраз, заговорил главный оратор, оглашавший обычно распорядок дня (а также в его обязанности входили и экстренные оповещения). Его голос сильный и строгий я услышал во всей его чёткости. – Этот человек, – басил оратор, – готов показать собравшимся здесь, а в особенности солдатам, – в его и без того пугающем тоне послышались нотки раздражения, такие, что стало ясно – этот тон, вовсе не предел его связок, – как называет это (казалось, что оратор готов вот-вот вставить "этот идиот") наш новый инженер – ружьё. В толпе захохотали. Всем стало ясно, в честь кого любимого Орлик Ружер назвал своё изобретение. Мне было вовсе не до шуток. Это была демонстрация нового оружия в разработке, и здесь находилась Элизабет. Я не мог оценить точно, но мне казалось, что это было гораздо страшнее того, что ей пришлось слушать вчера. Это как слышать о том, что тебя повесят, и видеть петлю уже перед собой. Я не мог упасть прямо тут или броситься в ноги Элизабет, чтобы мы ушли. Я стал тянуть её за платье, пока чудак копался в своих футлярах, а затем, когда тот встал на ноги, демонстрируя то, на что я так и не успел посмотреть, Элизабет ударила меня по руке. Совсем слабо, просто намекая не навязываться, но больнее этого удара я никогда не испытывал и ни в один момент в своей жизни не смогу испытать ничего больнее и ядовитее, чем этот шлепок. Я с силой сдавил ей запястье, пытаясь нырнуть в плотную стену из тел, которая заграждала мне путь назад. А Элизабет громко и строго отчеканила ещё до того, как я смог пробиться: – Я хочу посмотреть. Мне интересно, – на нас обратили внимание окружающие, и я почувствовал, как подгибаются мои колени. – Но это ведь не зрелище для... – я многозначительно посмотрел на неё, вульгарно намекая на то, кем она является, – ...девушки. Я сдавил её бедную руку с ужасной силой, словно пытался этим достучаться до неё, показать насколько я серьёзен сейчас, но, увы, она того не чувствовала. Кто-то сбоку заметил, что у правды и Божьего суда не бывает пола, Элизабет повторила его фразу, заглядывая мне прямо в глаза. Она истолковала эту фразу для меня совсем иначе одними лишь искрами в потемневших, зелёных глазах. Я готов был провалиться снова. Скажи мне дьявол: «Твоё время пришло», – и я бы согласился. Я бы ноги целовал любому демону, лишь бы тот забрал меня отсюда. Сейчас я позорил себя перед всеми мирами. Только я сейчас представал перед судом. И снова я не знал и даже не хотел того, что могло сейчас произойти. Я совершил столько неисправимых ошибок. Элизабет продолжала выжигать на мне раскаяние одним только своим бешеным выражением. «Прошу», – прошептал я одними губами. Не знаю, смогла ли она понять это, в любом случае, она просто вытянула руку из моей ослабевшей хватки. Я чувствовал себя последним предателем вновь. И ведь я не смог бы ей объяснить, что всё не так, как кажется на первый взгляд. Из-за того, что случилось днём ранее, я уже мысленно отпел и похоронил себя несколько раз за все свои грехи. Чувство постоянной тревоги засело прямо внутри меня, глубоко в животе, жило там и время от времени напоминало о себе. Я хотел знать почему всё шло так ужасно. Зачем ведьма дала мне этот чёртов кулон. Чего ради? Я не мог понять посыла и корил себя за всё, что происходит. Не я изобрёл это ружьё, не я проклинал кого-либо в священном месте, не я застрелил, будь неладен этот Альфред, того оленьего малыша. То не было моей виной, так почему же я раскаивался сильнее всех? Почему я должен был видеть чужие деяния и отчитываться за них? Чем Элизабет это заслужила? Я знал, что произойдёт, и заранее дышал тяжело и обрывисто, порой вовсе забывая, что нужно это делать. Я наблюдал за этим психопатом, как полоумный вглядываясь в каждое его действие. Теперь его движения говорили, и каждое о том, что, что бы ни произошло, на ком или на чём бы ни испытали оружие, умру я один. В то же место вынесли чучело, видом своим не похожее ни на человека, ни на чудовище. Это был мешок, плотно набитый пересохшим сеном и вываленный в глине для крепости. На таком тренировали молодых ребят ударять стрелой или копьём. Если кратко, то служил этот болван для испытания метательного или стрелецкого оружия. Элизабет жадно впитывала это всё. Голова моя заболела, и я подумал: не лучше ли для меня, всемирного лжеца, прямо сейчас сымитировать обморок. Да, мой недуг, как на зло, сейчас отсыпался внутри меня. Я хотел снова заставить Элизабет переживать или играть роль переживающей. Так было бы правильнее, но падать было некуда, хотя сейчас я понимаю, что эта отговорка не стоила того. На сцену вышел знающий солдат, встал в стойку. Он был правша, а мы стояли по левую его руку, поэтому ружьё он закрывал своим телом, развёрнутым в пол-оборота. Он собирался с незначительной дистанции показать мощь оружия. Теперь оратор повторял речь Орлика, называя данное изобретение пороховым, и я ждал чего угодно, но не мелкого заряда. Те люди, что кучно держались за чучелом, по одной команде бросились в рассыпную. Зачем-то моё больное сознание представило ребёнка на месте грязного мешка. Ребёнка из сказки, которого утопили, который умер вовсе не так, который вообще не заслуживал такой позорной смерти. И теперь этот образ так ясно стоял перед моими глазами, словно это я целился в него, а не незнакомый мне солдат. Начался отсчёт, но Орлик своим раздражающим визгом прервал его, прося, нет, приказывая закрыть уши руками. Считать стали заново. Я погрузился в тишину и эхо биения собственной крови в ушах, когда накрыл их ладонями в перчатках. Я слышал отдалённые «три, два...», я опустил голову и жмурился, готовясь получить по заслугам от неведомой силы, которая тогда стирала меня в порошок. В уголках напряженных глаз моих скопились слёзы, губы сжались и затряслись, слабость охватила меня без остатка. Элизабет не стала закрывать уши, она знала, что ей ничего не грозит, а на вежливые толчки окружающих выполнить приказ, она лаково посмеивалась, но не отвечала. Эти три секунды тянулись, как последние. На команде «один» я резко разжал уши, раскрыв веки лишь на мгновение, я закрыл ладонью глаза Элизабет и прижал её со спины, она вцепилась мне в руку. Раздался гром и грохот, сравнимый лишь с биением молота по наковальне, но только если на этой наковальне куют твои уши. Всё тело Элизабет сотряслось, поражённое этим до ужаса, пальцы её перестали царапать меня через одежду. Остывшие слёзы холодили мне разгорячённое лицо, когда раздался выстрел. И я не знал, и фантазии мне не хватило в тот момент представить, что случилось с чучелом. Про себя я изнывал в мольбах о том, чтобы из него не повалились детские кишки. Я стоял, как вкопанный, я врос в Элизабет и никак не мог разжать её из жесткой хватки. Она не сопротивлялась более. Ей пришлось несколько раз повторить просьбу отпустить её, прежде чем я смог расслабиться и почувствовать разливающуюся боль по всем мышцам в моём теле, так сильно я напрягся. И даже когда я ослабил хватку, я не открыл ей глаз, а она не выскальзывала из-под моих рук, повинуясь моим болезненным надеждам. Я первый разжал глаза и первое, что я увидел – было кровь. Ладонью я снова вжался в лицо Элизабет, но присмотревшись – увидел лишь ошмётки сена и глиняные черепки. Я развернул Элизабет к себе лицом и сразу впился в неё взглядом таким жалобным и больным, что она расхотела бы поворачиваться и смотреть на результат, даже если бы у неё было желание. Но в её глазах не было ничего, кроме страха. И страха не за собственную жизнь, которую уже невозможно было спасти. И тогда в её лице читалась уверенность в том, что даже живую часть чудовищ спасти не представлялось возможным. На щеку мою упала капля. Затем ещё одна. Оратор говорил что-то вдалеке о практике, об учениях и экзамене, который сдаст каждый солдат. О том, что каждый получит ружьё, если аттестуется. Но, кажется, Элизабет уже знала всё это, принимала как должное, мягко кивала в ответ оратору, который даже не видел её и не знал о её существовании. Я напряженно следил за всеми её изменениями, до тех пор, пока её нижняя губа не дрогнула в попытке сказать слово. По лицу её покатились капли, их же я почувствовал и на себе. Народ стал расходиться из-за погоды, несмотря на то, что оратор продолжал вещать. Людям было не до этого. Серое небо опрокинуло свой цвет на всё вокруг. И лица, и деревья, и земля – всё стало серым и грустным. Я знал, стоило поспешить, пока дождь не захлестал ещё пуще. Первое время я не смог даже сдвинуть Элизабет с места, так она была напугана. Всё нутро её колотилось, тонкие руки тряслись, становясь будто бы меньше в моих грубых ладонях, я звал её, я просил её, но она не отмирала никак. Так мы и стояли некоторое время, промокая. Я снял свой плащ, один край набросил себе на голову, а вторым укрыл Элизабет, уже под ним я смотрел молча в её опустевшие глаза. – Элизабет, – я громко шептал, боясь, что если я повышу голос, то она разобьётся вдребезги, – пошли, нам надо идти. Я мог взять её на руки, но я не хотел. Я желал лишь того, чтобы она пришла в себя. И хоть я мотивировал её тем, что нам стоило поторопиться, я готов был простоять вечность по колено в воде, если бы это означало, что она очнётся. Наконец её мокрые ресницы дрогнули, сбрасывая с себя тяжёлые дождевые капли. Морось же перерастала в ливень, долбивший по пальто над нашими головами. Элизабет кивнула мне, наконец соглашаясь идти. Приходилось шагать близко, но единственное, что мне не нравилось в этом это то, что я буквально чувствовал разочарование Элизабет. Всем своим телом она излучала эту вялость, а моё, по какой-то неведомой мне тогда причине, охотно впитывало эту скорбь и ненависть. Ей будто бы хотелось верить, что в том не было моей вины, но у неё не получалось. Я хотел извиниться, но боялся этим разозлить её. Хотя даже если бы я попытался, она не ответила бы мне. Девчонка словно поджала дерзкий хвост от испуга и теперь не знала, куда ей податься. Я всё удивлялся тому, что ружейный выстрел произвел на неё такое впечатление одним только звуком. Хотя не в звуке было дело. Она изначально знала для чего, а точнее для кого было то оружие, она была готова увидеть его в исполнении, и даже, наверное, готова была почувствовать боль на себе, но звук... Смерть едва ли когда-либо выла громче стона тетивы и хруста костей. Ни один предсмертный вздох не разрывал могильную тишину так, как это сделало пороховое ружьё. У смерти теперь был звук. Она не подступала тихо, она была перед лицом и заявляла о себе во весь голос, вынося приговор. И наверняка, Элизабет считала, что это мгновение, в котором звучит выстрел, было страшнее самой смерти. По дороге мы забежали в какой-то кабак. Сейчас я не вспомню его название, но он был хорош. В нём не так сильно воняло рвотой и прелой мочой, как в остальных. Аппетита это не добавляло. И я знал, что тогда мне кусок в горло не полез бы, а в худшем случае меня бы вывернуло. Мы заняли стол в углу, чтобы в тепле и относительной сухости дождаться первого же затишья, когда капли перестанут бить по крыше с такой силой, словно грозясь проломить её. Кабак и без нас был полон, и большая часть обсуждала увиденное на учебном поле. Из-за нехватки мест к нам подсели такие же охотники переждать бурю. И меня до ужаса пробрало то, с какой лёгкостью Элизабет изменилась в лице. Ничего вообще не говорило о том, что всего лишь минуту назад, ей, возможно, хотелось уйти в могилу с тем, что она узнала. Она говорила о чём-то с молодым парнем, который, по всей видимости, флиртовал с ней. Но Элизабет то ли не понимала, то ли не желала отвечать взаимностью. Хотя не сказать, что его компания была ей уж совсем неприятна. Я поражался её способности не разочаровываться в людях до последнего. А потом я просто вспоминал о том, что она не может ничего чувствовать. Для собственного удобства я опирался на ближнюю стену, слушал, как долбит по ней ливень и как неправдоподобный смех Элизабет приятно разбавляет гнетущую атмосферу. Пусть даже он ненастоящий, он не давал душевной боли охватить меня целиком, у меня ещё оставались силы дойти до дома. Я замечал краем глаза, что она частенько посматривала на меня, словно проверяя, жив ли я ещё. Иногда я поднимал голову и улыбался ей, она неуверенно улыбалась мне в ответ, смотрела в окно, видимо, намекая, что тоже очень хочет домой и ждёт, когда же дождь поутихнет. Страстный народ не унимался. Воодушевлённый новой разработкой, он вовсю пил и веселился. Кто-то даже попытался втянуть Элизабет в общий танец, который хоть и напоминал народный, больше был похож на большую пьяную неразбериху, в которой мужчины кружились вокруг краснеющих девушек. В общей жаре, где горел камин, люди пыхтели и потели, воздух здесь делался горячим и густым. Музыкантам помогал более чёткий, чем танцы, топот различной обуви и хлопки в ладоши. Глядя на них, становилось веселее, даже моя знакомая девчонка притворно втягивалась в это, сливаясь с массой. Я долго не слышал того, как меня звали из-за другого стола. Да и через толпу я не сразу разглядел того вечно пьяного вылазчика, что вёл нас с Альфредом в лес тогда на верную смерть. Он уже долгое время взывал ко мне, и то – не я это заметил, а люди, что сидели ближе к нему, которым наскучило выслушивать это. Мне вовсе не хотелось говорить с ним, особенно сейчас. Я даже думал, что стоит мне услышать его голос, меня сразу начнёт тошнить, тем более в таком ужасном месте. Но я грузно поднялся со скамейки, объяснившись Элизабет, стал проталкиваться через людей, а их было так много, что в какой-то момент я не сдержался и нарочно пихнул какую-то женщину в бок. Я опустился рядом с ним, места мне почти не было, но я продолжил сидеть, напрягая ноги, лишь бы не стоять и не тереться о людей. Он сказал, что выгляжу я, мягко говоря, хреново, но он понимает по какой причине так происходит. – Нам нужно выйти за Альфредом. Кроме Вас никто... – я подумал и добавил так быстро, как только позволял мой голос. – Я найду деньги! Хантер лишь покачал головой так, будто она вот-вот отвалится. Я чуть не всхлипнул. – Мальчик, – он обратился так ко мне не покровительственно, а чтобы показать, насколько я глупый, и даже повторил. – Мальчик, мы к войне готовимся. – С чего Вы взяли? – Возмутился я, хотя это и ребёнку было понятно, однако я хотел услышать, отчего такой выпивоха, как он, вдруг решил заговорить серьёзно. Какое такое событие смогло выудить его из запоя, в который он влез сразу по приходу из той вылазки. – Мальчик, – хрипло перекрикивал он толпу. Из его рта несло сильнее, чем от бутылки, полной спиртного. – Ты думаешь, этот дурень изобрёл такой громкий агрегат, чтобы в тихом лесу им стрелять? – А Вы думаете, что он по заказу это делал, а не потому, что он просто больной на голову? – Больной на голову знашь кто? – Он возвёл бутылку над своей головой, но не перестал пялиться на меня блестящими глазами. Продолжения мне не требовалось, чтобы понять. Он ещё не проглотил своё пойло, когда начинал следующую фразу, поэтому жидкость странно булькнула в его горле. – Это та самая? – Он мотнул головой (и снова так, словно в его шее не было костей) в ту сторону, где должна была сидеть Элизабет. Отчего-то я не удивился, что он обо всём знал. А если это не так, то явно догадывался. Единственное, что я смог тогда сделать – это подтвердить его теорию, виновато опустив голову, как делают дети, притащившие в дом какого-нибудь драного кота с улицы. Он смотрел в свою кружку, сплошь и рядом покрытую каким-то склизким налётом, и вздыхал, словно ему было на несколько десятков лет больше, чем тогда. Если бы мы не были знакомы, он выдал бы меня прямо тут, выкрикивая вслух свои доводы, и не важно было бы, как бы смотрелся он, вопросы всё равно пошли бы ко мне. Наверное, я давно выглядел невменяемым. Весь мой взвод думал об этом, но молчал, хотя слухи до меня доходили, и не раз. – Мы... Это скоро закончится, она уйдёт, – уговаривал я его, будто бы он просил моих оправданий. – Заканчивай с исповедями, – зарычал он, при этом харкнул кому-то под ноги в тот же момент. – Когда это закончится, я пристрелю тебя. На миг я всем телом почувствовал, как жизнь меня покидает уже сейчас. Но дело в том, что скорее всего, имелся ввиду мой провал. Якобы: сходи с ума, но предательствами не занимайся. И он бы посчитал меня за предателя обязательно, если бы ему не было жалко мою больную голову. И я подумал тогда, что, может, если большинство говорит так, то не схожу ли я с ума в действительности. Наверное, уже давно это задевало меня до глубины души, поэтому я решился на такой неосмотрительный шаг ближе к самоубийству. Действительно, влекло ли мной чувство долга перед человечеством или же то был некий одичалый припадок? Мне никогда не суждено было узнать, но тогда я сделал вывод, что сумасшедший никогда не признает факта своей болезни. И тогда верхи власти отпустят тебя в лес по первой же просьбе, в надежде, что ты, как лишний рот, более в этом городе не появишься. Элизабет протискивалась сквозь толпу, как вода через плотно уложенный камень, кто-то даже игриво держал её за руку, не желая отпускать полюбившуюся подругу. Несколькими шутками она отделалась от того человека и проскользнула к моему столу. На мой стыд пьяница сделал максимально доброе лицо, играя роль подвыпившего ловеласа, а я сгорел от возмущения. Элизабет даже не обратила на него внимание. Наверное, я сразу понял, зачем она так активно проталкивается ко мне, но всё равно я слушал её мольбы о возвращении домой, отнекивался из-за дождя, хотя сам желал сбежать из этого места подальше, а лучше пойти к Русальему озеру и утопнуть там вместе. Но мы вышли под ливень, который, вроде как, стал только сильнее. Шагать быстро мы не могли из-за грязи, а медленно идти - не вариант. Моё пальто уже во всю пропускало воду, однако я продолжал держать его над собой, собственный край держала Элизабет. Из-за разницы в росте я часто касался макушкой до текущей тканевой крыши, поэтому волосы у меня были мокрыми и липли ко лбу и шее. Я спросил у Элизабет, что так сильно её могло огорчить, но в ответ получил лишь вывод о том, что люди ужасные твари. Я спорить не хотел. В итоге оказалось, что какая-то придурь лезла ей под юбку. Наверное, многих свободных девушек обрадовало бы такое внимание со стороны мужчины, но отчего-то я понимал Элизабет в такой ситуации. Чтобы говорить, нам приходилось перекрикивать дождь, но нас не особо смущало то, что мы могли пообщаться по приходу в тихий дом, нам нужно было делать это сейчас, надрываясь. – Скажи, я похож на сумасшедшего? – Её мнение, даже если и отрицательное, вряд ли сделали бы погоду, но, наверное, я искал последнее создание, которое не разочаровалось бы во мне. – Конечно! – Кричала она. – Я видела, ты с котом разговаривал. А коты не говорят, – она даже пыталась говорить это осторожно, чтобы ненароком не разрушить мой мир. Я невольно засмеялся. – Многие так делают! – Значит, многие сошли с ума! Все вы, люди, такие странные, – Элизабет смотрела только вперёд, потому что хоть кто-то из нас должен был делать это. Она выглядела так уверенно, словно сделала такой вывод очень давно. – А я про то говорю, – завёл я, отнимая от неё взгляд, и снова опуская голову, – что я с тобой общаюсь вот так просто. – Но я немного лгал тем, что изначально мне вовсе не было просто и несколько дней не особо изменили ситуацию. Может, я стал чуточку снисходительнее к неизвестности. – Кто тебя знает. У людей ты, вероятно, псих, – она задумалась и добавила. – у чудовищ тоже. – Ты меня таковым считаешь? – Если скажу, что считаю, то и себя признаю такой, – она посмотрела на меня очень ласково. – Вместе легче сходить с ума. По дороге Элизабет несколько раз нарочно зачерпывала босой ступнёй сырые клочья грязи и выбрасывала ножку так, чтобы вся гадость летела прямиком в меня. Я только успевал мстить ей, как в своих нелепых больших сапогах скользил в очередной земляной борозде. Хотелось верить, что она вовсе уже не помнила произошедшего на поле. Мы вернулись грязными и мокрыми, пришлось даже оставить Элизабет на крыльце под узким козырьком, чтобы сбегать за ведром и водой. Мне нужно было только скинуть обувку, а от неё точно бы остались следы. Я хотел, чтобы она сама позаботилась об этом, передав ей воды и полотенце, но вспомнил о её ранах и панически ринулся проверять, не загноились ли они. Ощупывая рукой, я на свой ужас осознал, что никаких ран вовсе нет. Одежду тоже пришлось отмывать. Повезло, что мы обошлись без переодеваний. Забывшись в игре, я испортил подол её платья (а она мне штаны, но в том не было особой проблемы, ибо я мог их заменить), поэтому Элизабет какое-то время пришлось сидеть с влажными краями у её одежды. Мы даже о чём-то шутили. Время было вовсе не позднее, хотя трудно было определить. Я знал, что просто не могло пройти больше четырёх часов с того момента, как мы покидали дом. Я поймал себя на том, что действительно говорил с котом, и, когда я попытался себя сдержать, поговорить с ним, как с самым важным собеседником в моей жизни, захотелось ещё больше. Я даже не мог вспомнить, о чем именно обычно я вещал ему, может, таким образом я пытался переиначить свои монологи в односторонние диалоги, что ситуацию, в прочем-то, не меняло. Набравшись некоторых вещей от Элизабет, я сел за свои наброски при свете свечи, которая подрагивала, будто от холода, когда ветер и капли особо сильно бились в окно. Из некоторых своих наблюдений я хотел добавить то, что лишь чудовище будет понимать главную героиню или хотя бы пытаться понять, в отличие от церкви и мужа. Меня не покидали сомнения, что я уж слишком романтизирую их отношения, но я смотрел на Элизабет, которая для чего-то завернулась в одеяло, и понимал, что иначе я буду писать не по собственному опыту, а от себя. Хоть опыт мой и был крайне скуден и приобретён буквально на днях, я уже мог сделать что-то, что действительно было и могло бы статься. Однако я не думал о том, что некоторые слова и действия я мог растолковать не так и понять их смысл только через десять, двадцать лет, но ничто меня не смущало тогда. Я мог писать, и я делал это. Сама задумка психологического романа казалась мне бредовой в какой-то степени. Мне действительно хотелось верить в то, что найдутся умы, которые поймут то, что я хотел сказать. Которые не воспримут его как очередную книгу с плохим концом, а как нечто более весомое, во что я вложил всю свою, даже если и больную, душу. Я понимал, что бесчисленная часть человечества даже не умеет читать, что говорить до понимания глубокого смысла. Но в один день найдётся учёный или же политик, который сможет назвать меня мудрецом из прошлого, и, основываясь на моих реальных чувствах, которые я вложил в книгу, построит наконец мир и равенство. Я думал ранее о том, что мир с русалками - это крайне бредовая мысль, но в тот момент, именно в вечер шестого дня я осознал, что всё к тому и шло. Мир будет, пусть не я лично установлю его, пусть оригинал моей книги сожгут, когда высокие умы доберутся до неё, но к тому моменту я смогу изменить хотя бы одно склонное к добру сознание, и меня наконец воспримут. Я заново поверил в то, что ведьма по натуре своей не совершает ошибок. Изредка громыхал гром, сопровождаемый разрядами мгновенных вспышек света в небе. В тот момент мне не хотелось, чтобы молния попала во что-нибудь. Хотя, конечно, это не первая гроза на моей только лишь памяти, но и на памяти Вселенной, однако не помню, чтобы кто-то рассказывал про пожары, вызванные ударом Божьим в высокое дерево. Это знание я приобрёл из книг, а не из собственного опыта или опыта моих знакомых поколений, некоторым и вовсе незнакомо такое явление: возгорание от молнии. Для остальных это чистый символизм, необъяснимый и непонятный человеку. Я и сам бы хотел знать и верил бы в то, что это знак Божий, но гроза приходит сама и даже тогда, когда Богу не за что сердиться на нас. Если бы она была лишь на фоне воин или иных распрей, я бы, конечно, верил в это. За своими наблюдениями я не сразу услышал болезненные стоны, доносящиеся от Элизабет. Я даже не сразу догадался подойти к ней, я лишь рассматривал её издалека, таким методом мне лишь удалось понять, что стоны, заглушаемые громом, вовсе не от боли. Она сидела укутавшись в одеяло всем телом, хотя в том не нуждалась, и накрыв голову руками. Она сильно жмурилась и с содроганием реагировала на каждый небесный всплеск страшных звуков. Я искренне не понимал её состояния, пока сам не прислушался и не узнал редкие выстрелы за окном. Я открыл деревянные заслоны, высовываясь под дождь, но никого абсолютно не было на улице. Я даже подождал, вглядываясь во мрак через водную стену, но ничего, кроме забежавшей из хлева в дом женщины, не было. От ветра в доме потухла свеча и всё тепло куда-то испарилось. Я сильно пожалел, что сделал это. Листы мои также разлетелись, а некоторые стали неузнаваемы после того, как на них попала влага, благо, таких было вовсе не много. И даже так стрельба не останавливалась. Я полагал, что гром ей напоминает именно это. Та сцена на поле не прошла бесследно, и это сильно меня огорчало. Я долго смотрел на Элизабет, будто бы думая, что под моим взглядом ей станет легче. Мне не требовалось это, но я замирал, считая сколько раз ещё разразится небо. Я наблюдал за ней, удивляясь тому, какой ужас разобрал мёртвого от нового оружия. Наверное, она никогда не слышала пушек. Я, собственно, тоже. В условиях леса пушки были, как на суше корабли. Бесполезные, тяжелые и всеразрушающие. Однако били по ушам они сильнее. Но дело в том, что для меня пороховое оружие не было новинкой, хоть я ни разу не стоял рядом с ним, я знал о нём и о том, какую область оно может поразить. Теперь же оно стало в разы опаснее, ибо превратилось в чуть ли не карманное изделие. Теперь таскать с собой оглушительную силу не было проблемой вовсе. Ладони Элизабет были холодным. Как всегда, я положил свою сверху, теряясь в догадках, что ещё я могу сделать для неё, и тепло и осторожно погладил. Её трясло и колотило, и вряд ли я вообще оказывал помощь, хотя мне хотелось верить это. Я словно очнулся. С неловким рвением я кинулся зажечь масляную лучину, которая лежала в крошечной лампадке над самым потолком. Я зажигал её крайне редко, и даже забывал о её существовании. Этот светлячок не давал мне ни света, ни тепла, но бедность вынудила меня купить хоть что-то, чтобы сразу после захода солнца (а особенно зимой) не забиваться в свой тёмной и ветхой крысиной норе, потихоньку дичая в вечернем мраке. Тряпками я заткнул мелкие щели в окне, через которые проникал звук, и не то чтобы я сделал этим лучше, но гром стал чуточку глуше доноситься до наших ушей. Абсолютное моё неведение в её чувствах загнало меня в неловкое положение. Я всё время что-то делал, бегал из угла в угол и пытался хоть как-то поправить положение, но в сумме ничего особо не вышло. Это выходило очень неопрятно и неуклюже, чтобы хотя бы громко назвать это помощью. В итоге я мягко попытался поговорить с ней, всей душой надеясь, что гром вот-вот не зайдётся снова. Я сказал, что за сегодня она достаточно находилась и, наверное, если она ляжет спать, то не услышит этого больше. Само предложение это было воплощением бреда, и я не удивился, что она не ответила на него. Пронизанная страхом, наверное, она даже не думала о сне. Но то был единственный выход. Я не владел искусством убеждения и даже не старался понять человеческую психологию, поэтому в такой ситуации это большее, что я мог ей предложить. Однако Элизабет, видимо, понимала мою беспомощность, и побыстрее, пока небо снова не разгневалось, она легла, свернувшись плотным калачиком. Я присел рядом, и в момент, когда разразился гром, я погладил её по плечу через одеяло. Мне казалось, что сжаться сильнее она не может, но она словно пыталась превратиться в абсолютный ноль, стать настолько маленькой, чтобы просто исчезнуть из этого мира. Мне стало её до того жалко. Она совсем не контролировала своё тело, призывавшее её бояться за свою жизнь. – Сумасшедший тот, кто создал это, – проговорила она, как скороговорку из-под плотного покрывала, уголки которого я то и дело заправлял под её тело. Я просидел рядом с ней какое-то время, но гром не унимался, а ей не становилось легче ни на грамм. Тогда я предложил ей спуститься на пол, чтобы лечь возле меня. В темноте мне пришлось расстилать для неё простынь на полу. Я сразу предупредил её, что будет не так удобно, как на постели. Из-за того, что она промолчала, я понял, что это бессмысленно говорить ей. Я лёг на свою часть как обычно, но вытянул свою руку таким образом, чтобы предплечье моё оказалось на подушке Элизабет. На него она и положила голову, повернувшись лицом ко мне, но спрятавшись целиком под одеяло. Какое-то время я смотрел на этот комок, не смыкая глаз. Холод её щеки неприятно проходил по всей руке, но я даже не думал отнимать её. Я чувствовал, что Элизабет была очень сильно напряжена следующий час, как, собственно, и я сам. Мы ждали следующего раската, но так и не дождались. Я уснул сам только после того, как убедился, что Элизабет успокоилась и погрузилась в сон.