Celebrity Crush

      Когда Ким Намджун открыл глаза, в номере оказалось очень тихо и тепло, и за окном горело яркое утреннее солнце. Вчера было пасмурно, но сегодняшний день обещал быть ярким и сияющим настолько, что Намджун, не удержавшись от недовольного стона, закрыл глаза рукой. В ушах стоял странный белый шум, исходящий непонятно откуда: словно он был повсюду и одновременно только в его голове, давя на мир, как басовая нота.       Нет. Это была вода, обычная вода в душе. Намджун повернул голову на подушке и увидел, что постель Сокджина пуста и заправлена. Намджун нехотя усмехнулся. Типичный Ким Сокджин. Он проснулся в гостиничном номере, прекрасно понимая, что здесь все равно будет прибираться горничная, которая перестелет за ним белье, и, несмотря на это, разгладил простыню, аккуратно положил одеяло и взбил подушки.       Белый шум воды заполнял комнату как негромкие звуковые помехи на телевизоре, и Намджун закрыл глаза. Вставать было еще рано — у него стоял будильник на нужное время, и до него было еще далеко. Звук воды убаюкивал. В кровати было тепло, в комнате — еще теплее, и чтобы задремать, ему нужно было лишь отвернуться от окна, сияющего солнцем.       Но вдруг Сокджин запел, и Намджун распахнул глаза снова.       В любое другое время, в любое другое утро, в любом другом гостиничном номере он бы почувствовал раздражение. Не просто раздражение — это его дико взбесило бы. Кто, черт возьми, вскакивает так рано, когда они легли спать глубокой ночью после тяжелого перелета и бесконечно длинного дня, в котором из-за джетлага он потерял счет времени? Кто, мать твою, вообще, и без того встав рано, начинает распеваться в душе, как сраный жаворонок… Но это был Джин, и голос его звучал намного ниже, чем обычно — видимо, из-за раннего утра, и он просто напевал что-то в душе так, как ни в чем ни бывало.       Потому что ничего и правда не было, верно?       Намджун застонал и перевернулся на живот, пряча голову под подушкой — воспоминания прошлой ночи накрыли его цунами унижения и стыда. Господи, чем он, черт возьми, думал? Все ведь было так хорошо. Он был в абсолютном порядке, и мог разговаривать с Сокджином как обычно, был в состоянии спокойно сидеть с ним рядом на фотосессиях, спокойно с ним тусоваться, спорить о том, что они будут есть на ужин, и воровать у него из-под носа крылышки цыпленка, пока тот не видит. Все было в порядке. Все было хорошо. Он почти смог притвориться, что никогда не задумывался о нем в каком-то ином свете, кроме как о члене группы, пока Сокджин не ответил на этот тупой вопрос о краше среди знаменитостей. Он вел себя вчера, как последний кусок дерьма, и чувствовал это даже когда отдергивал руку от потянувшегося к нему Сокджина, сжимал губы, избегал смотреть тому в глаза.       Сокджин не знал. Хуй знает, как он смог бы узнать, потому что Намджун, надеясь, что ему ничего неизвестно, изо всех, блять, сил старался вести себя максимально осторожно; именно поэтому ответ «Рэп Монстр» на вопрос о звёздном краше был сродни пощечине. Он был даже хуже пощечины — это была вновь открывшаяся рана, которая только-только начала заживать.       Неважно, сколько раз Намджун смотрел на Сокджина. Неважно, сколько раз Намджун ловил его улыбку или незаметные проявления заботы об остальных, или замечал за ним неловкую искреннюю ласку. Все это было шуткой.       Кто твой звездный краш? Рэп Монстр. Это была шутка.       Намджун слушал льющуюся в ванной воду; она шепотом пробиралась сквозь вентиляцию, мешаясь с низким, глухим звуком голоса Сокджина, как ни в чем ни бывало поющего в душе «Propose». Все это было шуткой, но хотя бы на секунду он мог притвориться, что это не так, что это — реальность. В этом что-то было, даже несмотря на всю глупость и невероятность… что за хуйня, Намджун, что за хуйня, прекрати страдать этим, чем бы оно ни было, и повзрослей уже, блять, наконец, это тебе не…       В ванной раздался возглас и звук, похожий на падение — и Намджун оказался на ногах раньше, чем успел подумать, что произошло. Босыми ногами он вскочил на ковёр, по дороге в ванную запнулся о перевернувшийся ночью багаж и со всей силы ударился о дверь ванной, стуча по ней, пока перед глазами не исчезли темные пятна от резкого подъема. — Хён! Хён, ты там… Сокджин? Сокджин! Ты в порядке?       В легких не хватало воздуха. Вцепившись в ручку двери, он ждал хоть чего-нибудь.       Хоть звука.       Ничего. — Блять, — тяжело выдохнул Намджун и, пытаясь отогнать панику, ледяными мурашками сковавшую позвоночник, открыл дверь: — Хён, ты в порядке? — Нет, — голос Сокджина звучал высоко, тонко и обиженно — почти плаксиво: — Мне в глаза попал шампунь, и я не могу дотянуться до полотенца. И я уронил на ногу банку кондиционера. — Блять, господи боже, — Намджун закрыл глаза, рукой проведя по лицу: — У меня из-за тебя чуть инфаркт не случился, хён. — Круто, но ты не мог бы передать мне полотенце? Я ничего не вижу, мне глаза разъело. — Да, да. Погоди секунду, — Намджун сдёрнул полотенце с полки, предусмотрительно расположенной на другом конце комнаты — что за мудак делал планировку? — и просунул руку в угол между стеной и занавеской для душа: — Держи.       Джин вытянул руку, слепо хватая воздух пальцами, и Намджун вложил полотенце в его ладонь. — Спасибо.       Полотенце исчезло. — Боже, я сто лет не плакал из-за попавшего в глаза шампуня. Я и забыл, как это больно, — пауза: — Прости, что разбудил. — Ты меня не будил, — ответил Намджун: — Я проснулся минут десять назад. — Да? — полотенце взлетело над карнизом и опустилось на него, мягко заволновав шторку душа: — Не думал, что ты проснешься так рано. Прошлой ночью ты был еле живой.       Прошлой ночью?       Вот черт. Прошлая ночь.       Он вел себя вчера как урод из-за этого глупого интервью и прекрасно это осознавал, но Сокджин следовал за ним по пятам и говорил с ним, и они почти помирились, разве нет? Они почти помирились, они поговорили, но он продолжал вести себя глупо, а потом Сокджин сказал… — Хён, — неуверенно начал Намджун, оперевшись спиной о раковину в ту же секунду, как в душе выключилась вода: — Тебе нравятся парни?       Нельзя было выбрать момента менее подходящего, чем этот. В ванной повисла тишина, нарушаемая только жужжанием вентилятора под потолком и приглушенной капелью неплотно закрытого душа. Казалось, просто невозможно было найти более ужасного момента для подобного вопроса, но отступать было уже поздно. Он не мог. Не мог себя заставить.       Полотенце снова пропало. — Что? — Ты, вроде, сказал, что это так, — проговорил Намджун, чувствуя, как лицо начинает гореть. — Прошлой ночью. Мне просто интересно, всерьез ты говорил это или нет.       Вот оно. В этом вся проблема. Они по умолчанию должны быть натуралами. Все они должны быть натуралами, они все должны любить девушек (не слишком сильно), все должны хотеть одного и того же (не слишком много), и при этом все должны держать руки при себе и быть хорошими парнями. Намджун задумывался о ловушке его образа айдола и раньше, но никогда — в таком ключе. До того ему всегда удавалось просто отгонять лишние мысли и жить дальше в надежде, что если он будет работать так же усердно, делая хорошую музыку и отстаивая свои позиции, то люди рано или поздно проявят уважение, но это…       Нахуй это. — Я не такой. — Чего? Какой? — Не натурал, — пояснил Намджун.       Ребра сдавило, но он все равно ощутил, что дышать стало словно бы легче. Он сделал глубокий спокойный вдох. Впервые за несколько недель. — Я не знаю, кто я, но точно не натурал. Я имею в виду… не такой, как ты, — продолжил он, все больше убеждаясь, что роет себе могилу: — Мне нравятся девушки, но еще… Все не так просто, понимаешь? — Я тебя слушаю, — отозвался Сокджин и отдернул шторку.       Вау, нет. Это была очень плохая идея. Это была худшая идея. Он находился в худшем месте в худший момент своей жизни в самой неподходящей одежде — обычной белой футболке и тонких хлопковых боксерах — и… нахера он вообще зашел в ванную? Нахуя задержался? Нахуя он вошел, задержался, да еще и замер там, как идиот, когда Сокджин отодвинул занавеску душа?       По крайней мере, он хотя бы обернул полотенце вокруг талии. И на том спасибо. Едва ли это помогло — он все еще был собой, вафельная ткань собралась вокруг бедер так, словно в любой момент могла свалиться, его плечи, талия, чуть прилипшие к вискам влажные волосы и розовая после жаркого душа кожа… — Эм, — красноречиво сказал Намджун.       Этого не было ни в одном фанфике. Он читал о руках Сокджина и о его неловко согнутых пальцах, в которых он держал вещи так аккуратно, словно боялся что-то сломать; читал о его плечах — прямых, широких и мускулистых; читал о волосах Джина и его губах, о его смехе, и о разнице между его улыбками: слабой — уставшей, с поджатыми губами — сдерживающей смех, и безмятежной белозубой ухмылке — счастливой, ясной, а иногда и смущенной. Но о таком он не читал никогда. Может, он просто читал не те фанфики.       Сокджин оглядел себя, поднял глаза на Намджуна и машинальным движением отбросил со лба влажные волосы. — Мне бы одеться. Ты не против?.. — Да, — тупо сказал Намджун: — В смысле, нет. Не против. Что? — Мне нужно одеться, — повторил Сокджин. — А тебе было бы неплохо поспать еще немного.       В миг, когда Джин отдернул занавеску, Намджун застыл, но теперь сковавшее его суставы оцепенение понемногу отступило. Он сделал шаг в сторону от раковины, чуть запнувшись. Вышел за дверь. — Да. Окей. Ты прав. Я пойду прилягу ненадолго.       Простыни и подушки были прохладными и сухими; выйдя из жаркой влажной ванны, он рухнул на них, морщась от заливающего всю комнату солнца и пряча в подушках лицо — то ли, чтобы спрятаться от света, то ли, чтобы заглушить мысли о Сокджине в душе, образ которого не хотел исчезать из головы. Недели прошли с момента, как он стал видеть в Джине больше, чем просто друга, мембера, старшего брата, о котором иногда приходилось заботиться самому, и который хлопотал обо всех в ответ. Это длилось уже много недель, и каждый раз Намджун думал, что обрел контроль над ситуацией и своими чувствами, которые снова возвращались при виде кожи Сокджина, от ощущения пальцев Сокджина вокруг его запястья, или его лица, когда тот краснел и смущался.       Звук вентилятора из ванной, негромко хрустящего за стеной, мешался с шуршанием одежды — там кто-то одевался, кто-то вешал полотенце и чистил зубы. Намджун чувствовал каждое его движение так остро, что, закрыв глаза, он на мгновение смог представить, что Сокджин выйдет из ванной, сядет на край матраса и положит руку ему на спину, тихо заговорив с ним, как когда-то делали дома родители.       Дверь ванной открылась с негромким щелчком. Поступь Сокджина зашелестела по ковру. Зажужжала молния — Джин зашуршал вещами в своей сумке.       Когда Джин сел на матрас рядом с ним, пружины мягко скрипнули. Намджун ощутил на своей спине теплую ладонь. — Я чувствую, что ты не спишь, — сказал Сокджин.       Намджун зажмурился. — Спал бы, если бы ты со мной не разговаривал.       На секунду повисла тишина. Не абсолютная тишина, нет — она нарушалась шумом вентилятора в ванной и ровным дыханием сидящего рядом Джина. — По-моему, ты все еще расстроен.       Намджун застонал и перевернулся, вывернувшись из-под руки Джина и оказавшись на спине на другом краю кровати. — Я не… Я не расстроен. Я просто устал, хён. Этот тур длится уже вечность, я спал всего четыре часа, и нам скоро снова лететь. Я просто устал, — он открыл глаза, уставившись в потолок, не желая или будучи просто не в состоянии смотреть на Джина: — Ты… Как ты думаешь, кто-то из остальных тоже может не быть натуралами?       Сокджин на миг замер, но тут же очнулся и прокашлялся. — Возможно. Кто знает? — Но тогда, получается, мы не можем знать наверняка, что мы не натуралы, — Намджун пошел дальше: — У тебя никогда ни с кем ничего не было. У меня тоже. Может, мы натуралы и мы просто… одиноки. — Может быть, — Сокджин повернулся к нему, закинув колено на матрас. — Ты из-за этого расстроен? — Нет.       Черт. Слишком быстрый ответ. — Я не расстроен. Я просто устал. — М-м, — уклончиво промычал Джин, рукой поглаживая простыню, чтобы убрать складки, оставшиеся из-за Намджуна. — Ты хочешь?       Может быть, он действительно устал до предела, раз мозг работал так медленно; волосы чуть зашуршали по подушке, когда Намджун повернул голову и посмотрел Джину прямо в лицо. Тот не глядел на него. Он следил за своей рукой на простыне, лицо ничего не выражало, глаза были опущены, волосы — влажными, а кожа — все еще румяной. Губы были слегка раскрыты. — Хочу ли я чего? — Чего-нибудь, — ровно ответил Сокджин, по-прежнему не поднимая глаз: — С кем-нибудь. Ну, ты понял. Просто чтобы разобраться раз и навсегда. — Например, с тобой?       Джин дернул плечами. — Не знаю. Мы оба здесь. У нас обоих есть время до выхода. Оба сомневаемся в том, кто мы такие, — его глаза засверкали и он рассмеялся, хотя в чертах проскользнул мимолетный ужас: — Я не имею в виду, что я… просто эксперимент, ничего запредельного.       Он покачал головой и ухмыльнулся, чувствуя, как внутри что-то сжалось. — Боже, представь, что я ничего не говорил, это, скорее всего, не… — Да, — прервал его Намджун. Каждая мышца в его теле напряглась, возвращаясь в давно забытое состояние «бей или беги»: — Да, я понял, что ты имеешь в виду. Ничего сверх меры, просто… чтобы разобраться.       Он повернул голову, чтобы посмотреть на стену — куда угодно, лишь бы не видеть, как меняется выражение лица Сокджина. — И у нас еще есть время. Как ты и сказал.       Секундная тишина. Намджун слышал в ушах сердцебиение, чувствовал бьющийся в запястьях пульс и слабую дрожь в напряженных мышцах, готовых к побегу.       Пружины матраса заскрипели, и Сокджин лег на кровати рядом. Он просто опустился на простыню, накрыл колени свободным краем одеяла и положил обе руки под щеку. — Мы не обязаны это делать. Это глупо.       Он может попробовать. Он может. Он может попробовать отвернуться лицом к стене и заснуть — хотя бы притвориться — но Сокджин был так чертовски близко, и Намджун тратил так чертовски много энергии на то, чтобы об этом не думать, игнорировать все, что только что сделал Сокджин, не пытаться достигнуть того, чего он так хотел (что было нужно). Теперь, когда Сокджин находился так чертовски близко, его голос был таким тихим, и на своем горле Намджун чувствовал его дыхание, когда Джин говорил, и вообще, это была идея Джина, верно? Это была идея Сокджина, поэтому, если Намджун последует ей, это будет не его инициатива, а лишь выполнение идеи Джина. И боже, может, даже если ни один из них не желает того, он сможет расслабиться впервые за несколько недель, и все вернется в норму. Да, ведь? Да?       Мы не обязаны это делать, сказал Сокджин. Они не обязаны. Сокджин не шевелился, и Намджун мог просто отвернуться лицом к стене и притвориться спящим, но он неделями пытался отпустить все и забыть, и больше бы уже не выдержал. Мы не обязаны, сказал Сокджин, но они почти сделали это. Он должен выяснить. Он должен разобраться. Он должен отпустить.       Намджун перевернулся — это ощущалось так, словно его телом управлял кто-то другой, словно это был сон. Он не осознавал, как приподнял себя на одном локте и другой рукой провел по изгибу талии Джина. — Если захочешь остановиться, — сказал Намджун, чувствуя, что с трудом может выговаривать слова: — Просто скажи «стоп». Ладно? — Ты тоже, — отозвался Джин. Под рукой Намджуна его тело напряглось, словно пружина: — Это просто эксперимент, мы не должны идти дальше, чем… — Да, — ответил тот. Глаза Сокджина были полузакрыты, и он не смотрел на Намджуна, медленно розовея от кончиков ушей. Боже, ему необходимо запретить быть таким милым. — Да. Да.       Он обнимал Сокджина раньше. Он держал его за руку, он касался его кожи, он знал, какова она на ощупь, но все равно, тепло, от нее исходящее, его почему-то удивило. Под холодной ладонью Намджуна она ощущалась настолько теплой, что тот даже почувствовал странный голод: словно он должен был вытянуть весь этот жар, забрать его и спрятать в безопасном месте, чтобы насытиться им позднее, посреди холодной ночи, когда он останется совсем один. — Я не знаю, что мне делать, — приглушенно пробормотал Сокджин. Он негромко засмеялся; его щеки становились все темнее и темнее от приливающей к ним крови. — Я никогда не…       Нет.       Они никогда.       Они никогда не занимались подобным, ни один из них, и Намджун так привык, что в его голове всегда находилось решение любой безвыходной ситуации, что ощутил подлинный ступор — его рука просто замерла на поясе Сокджина. Через мгновение весь он оказался захвачен чем-то, заставившим его двигаться — в глубине подсознания проснулся какой-то животный инстинкт, который он изо всех сил старался игнорировать, и который при этом только крепчал и менялся, пока Намджун больше не смог ему противостоять — и он подался вперед, губами прижимаясь к изгибу челюсти Сокджина. Пальцами скользнул под полу футболки Сокджина. Рукой мягко провел по арке ребер. — Да, — сказал Намджун, осторожно отталкиваясь от матраса, чтобы подняться над неподвижно лежащим Джином, перекинуть через него ногу, аккуратно опуститься сверху, поддерживая себя локтями и коленями, и изогнуться, ртом коснувшись его горла: — Да, я тоже.       Тот издал вздох.       Сокджин вздохнул и вытянулся под ним, поднимая подбородок так, чтобы обнажить горло еще больше, слепо ища руками талию Намджуна, чтобы пальцами коснуться кожи — и Намджун понял, что не сможет остановиться. Он сможет, если придется. Если Сокджин скажет прекратить — он прекратит, но в тот момент Намджун убедился, что не он сделал первый шаг. Каждый раз, как Сокджин вздыхал, каждый раз, как двигался он и его бесконечно осторожные руки, гладящие талию Намджуна — тот утверждался в мысли, что не сможет заставить себя остановиться.       Не сможет.       Он целовался с девушками раньше, он обжимался с девушками раньше — это было еще до прослушивания и подписания контракта. До попадания в Бантан у него была пара девушек — типичных подростков: они зажимались по углам, попадали вместе в неприятности и относились друг к другу как к вещам, но здесь все было по-другому. Он потянул футболку Джина вверх, рукой скользя по ровной плоскости живота, ладонью провел по груди — плоть была совершенно иной — ровной, гладкой, крепкой; кожа едва поддавалась под кончиками пальцев. Это было иначе, необычно, но Сокджин дышал, и его теплые руки блуждали по бокам Намджуна так, словно он терял терпение.       Намджун завис над ним так, чтобы его колено оказалось между ног Сокджина, снова наклонился и потянул край футболки Джина наверх. Послушно выгнувшись в ответ, тот убрал руки из-под футболки Намджуна и вытянул их над головой, чтобы тот нетерпеливо смог стянуть ее прочь и отбросить в сторону, на пол, а потом снова нырнуть к его шее, губами прижимаясь к ложбинке между ключиц.       Джин снова вздохнул, тяжелее и глубже, чем прежде, звуча почти отчаянно, и запустил пальцы в волосы Намджуна. Тот вздрогнул, понимая, что совсем теряет голову, теряет ее так сильно, что в голове проскользнула мысль — если бы не существовало мира, где он не сможет поцеловать Ким Сокджина, который будет под ним стонать, запуская пальцы ему в волосы, то жизнь не имеет смысла вовсе.       Руки Сокджина высвободились из прядей и спустились чуть ниже, к шее, плечам и груди, гладя их и чуть царапая. Пальцами он неуклюже вцепился в край футболки, потянул наверх — и Намджун почувствовал, что потерялся окончательно.       Как только футболка Намджуна оказалась на полу, Сокджин приподнялся на локте, цепляясь свободной рукой за его смуглое плечо, и притянул к себе еще ближе, чтобы поцеловать шею, и блять, как бы ни было охуительно целовать Сокджина, ощущение его губ на своей коже было сродни смерти: от прикосновения влажного рта к горлу, Намджун на мгновение отключился, забыв, жив он или уже мертв. Ему снилось подобное — он, дрожа, просыпался в кромешной тьме со сбитым дыханием, рвущим грудь, со стучащей в висках кровью и страхом, пронзающим все тело от внезапной нежданной мысли, что он мог говорить во сне, а Чонгук — спать недостаточно крепко; но все это были сны, невнятные и смутные, а прямо здесь, прямо сейчас, Ким Сокджин теплыми губами касался его горла, и это было похоже на видение из загробной жизни.       В какой-то момент Намджун понял — в глубине его души зреет надежда, что не он один думает так. Если Сокджин не представлял этого, не старался избежать, не пытался не желать, разве было бы каждое его прикосновение столь нарочито осторожным и жадным, словно он многократно прокручивал в голове сценарий, пока в легких не кончался воздух, а кончики пальцев не начинали болеть от желания дотянуться, прикоснуться, взять? — Ты в порядке? — Да, — выдохнул Намджун: — Да, все хорошо, это…       Договорить ему не дал оглушительный сигнал собственного будильника и громкий требовательный стук в дверь, раздавшийся одновременно с музыкой. В ужасе попытавшись отпрянуть друг от друга, они запутались в руках, и Намджун с размаха упал на пол, тяжело приложившись лопатками; Сокджин, приземлившийся на него, потратил почти десять секунд, в бешеной борьбе пытаясь помочь им обоим выпутаться из простыни, обвившейся вокруг конечностей и каким-то образом почти неразрывно связавшей их вместе.       Вскочив, Сокджин уже натягивал футболку — Намджун не успел даже перевести дыхание, глядя с приоткрытым ртом, как Джин решительно движется к дверям, весь бесконечно красный и взъерошенный. — Надень футболку немедленно! — прошипел он, задержавшись в проеме и взглянув на ошарашенного Намджуна через плечо. — И выключи будильник! — Сейчас, — пробормотал Намджун, пытаясь встать на ноги и вытащить свою футболку из-под простыни: — все-все, можешь открыть дверь, я нашёл ее.       Матерь божья. Намджун стремительно натянул на себя футболку, все так же быстро, тяжело, неровно дыша; сердце неприятно кольнуло от щелчка открывшейся двери и послышавшегося из прихожей голоса Сокджина. В говорящем с ним человеке он узнал их менеджера, глухим басом бормочущего что-то невнятное. От страха все его чувства обострились. Бросившись выключать будильник, параллельно пытаясь накрыть постель простыней так, чтобы сцена в номере выглядела как можно менее подозрительно, он не мог даже адекватно говорить и складывать фразы в слова.       Но это не выглядело так уж подозрительно, да ведь? Случайный внимательный наблюдатель подумал бы, что Намджун плохо спал ночью и много ворочался, сбив простыни, но едва ли кому-то в голову пришло бы, что на самом деле он только что вжимал Сокджина своим телом в матрас, наполовину его раздев и собираясь зацеловать его ко всем чертям, пока кто-то не постучал в дверь их номера.       Дверь захлопнулась. Намджун поправлял взбитое одеяло и смятые простыни, когда поднял глаза и увидел в дверях задыхающегося от смущения Сокджина. — Что он сказал? — У нас меньше времени, чем мы думали, — заикнувшись на половине предложения, ответил Сокджин, и его глаза чуть блеснули, когда он на долю секунды посмотрел на Намджуна, прежде чем отвести взгляд и уставиться в пол. — Автобус приедет через десять минут, мы должны быть уже одетыми и ждать внизу. — Вот как, — просто сказал Намджун. — Окей. Круто. Эм… — Десять минут, — повторил Сокджин, словно пытаясь заполнить повисшую тишину, и приблизился к багажу, чтобы открыть самую верхнюю сумку. — Но сначала нужно одеться.       Всего через восемь минут все семь мемберов, нагружённые сумками и одетые в большие пуховики, уже стояли в лобби отеля. Чистые лица без макияжа были скрыты лицевыми масками; мешки под глазами прятали большие солнечные очки. Намджун ощущал разливающееся в теле электрическое напряжение от вновь и вновь возвращающихся мыслей об утре и о том, когда ему теперь удастся прижать Сокджина и вытянуть из него внятное объяснение произошедшей херне. В нескольких шагах от него Чимин и Тэхён молчаливо пихали друг друга локтями, рядом кивал Юнги; но Сокджин, стоящий по другую сторону от него так близко и так далеко одновременно, тупо изучал пол и свои ноги, не реагируя на Намджуна, как бы тот ни пытался поймать его взгляд.       Тишина была нарушена, только когда они начали забираться в фургон. — Я и не думал, — начал Чонгук, прерывая затянувшееся молчание: — Что без храпа Намджун-хёна так прекрасно спится.       Намджун состроил ему рожу. — Ну спасибо, сопляк. — А я выспался, — послышался сзади голос Джина: — Если что, могу снова с ним поселиться. Если, конечно…       Намджун оглянулся, поймав взгляд Сокджина. Он выглядел обеспокоенным, смущенным и румяным; застенчивым и встревоженным одновременно — точно так же, как в момент, когда Намджун наклонился к нему и впервые поцеловал его в шею. — Если, конечно, Намджун не против. — Не-а, — ответил тот, с трудом сохраняя ровный тон. — Я не против.