Оттенки оранжевого

— По-моему, рыбалка – извращенная форма прокрастинации, не находишь? — По-моему, тебе следует заткнуться: рыбу распугаешь. Январь в ответ только фыркает беззлобно: лениво брошенная фраза даже вниманием его не овладевает, какие уж там обиды. Надвинутая на глаза широкополая соломенная шляпа не позволяет Григорию разглядеть что-то кроме ее плетеной изнанки; закаленный палящим солнцем в дачный период, прошедший испытание временем и переездами, сей реликт дошел до нынешних дней прямиком из дедушкиного – возможно, «пра-», – платяного шкафа. Впрочем, маг оранжевого не утруждается расширением обзорного угла: слишком хорошо он знает лекаря, дабы понять, что сию секунду тот увлечен поплавком. Январь весь терпение и слух, напряжение на грани с расслаблением – такое, право слово, только на рыбалке возможно, за это Локтев ее и любит, – и даже непроизвольно качает ногой в воде. Надо же, самоконтроль у селедки не железный, думает Локтев; не чужды, значит, общечеловеческие качества зеленым истуканам, мысленно подмечает книгочей, и идея эта благополучно затухает в разморенном мозгу да теряется где-то под сонным мороком. Странная форма их дружбы со стороны больше походит на плодотворное сотрудничество. Не сказать, чтобы Григорий, по природе своей неразговорчивый, задавал тон посиделкам и тусовкам их книгочейского костяка, могучей кучке прожженных старейшин, мэтров московской библиотеки, флагмана Клуба Смертников и так далее по списку; с Яном оранжевый маг, тем не менее, спелся, но возник оный симбиоз благодаря удачному стечению обстоятельств и схожести характеров, а не из целенаправленного стремления обоих студентов. На даче Твириновых Григорий проводит самые благодатные летние дни – те самые, когда кружит голову стойкий запах скошенной травы и цветущих яблонь, и легче дышится в меру прогретым воздухом, ведь дурманящее ощущение свободы подкрепляется успешно закрытой сессией; выходцам литературного направления, впрочем, приходят на ум менее поэтичные ассоциации с облегчением после уборной. Дед Января зовет свою собственность штабом, непременно понижая тон и опасливо оглядываясь, и Григорий наклоняется ближе с серьезным лицом: кустистые брови сведены к переносице в жесте наивысшего напряжения, и без того хмурые черты омрачаются бременем страшной тайны, и плевать, что деревушка под Москвой гудит подобно термитнику, что на собственную веранду в исподнем выйти нельзя – соседи через окно друг с другом ручкаются, какая там «частная собственность» и «личное пространство», – а в остальном, в общем-то, вполне секретное место, хоть в президентский бункер перестраивай. Облаченный в бессменную бандану и мешковатую майку, Ян сидит на борту моторной лодки, опустив ноги в воду, и наблюдает за поплавком в стоячей, рогозом поросшей воде, а Гриша развалился прямо на полу, отгородившись от внешнего мира надвинутыми на лицо широкими соломенными полями. Ненадолго вырваться из круговорота смертей в чернильном потоке – роскошь не менее помпезная, чем отдых в вилле на тропических островах. - Клюет! – шепотом выдает Январь, перехватывает спиннинг удобнее, и Гриша готов поклясться, что пальцы у лекаря побелели от напряжения; пара мгновений – замирает, кажется, даже вода, и без того ровная поверхность на долю секунды обращается в зеркало, замедляет свой бег бойкий ветер да смолкает голос напоенной солнцем буйной листвы, - и разбивается хлестким всплеском этот сакральный миг, леска взлетает в воздух росчерком молнии да опадает бесшумно на днище лодки. - Вот черт… сорвалось. – цокает языком маг зеленого; Григорий поднимается, с хрустом потягиваясь, и сдвигает шляпу на взъерошенную копну волос – вид чрезвычайно фермерский, непринужденно-домашний, соломинку пшеницы бы в рот да лопату в руки для завершения идиллической композиции, – тянется к рыбацкому ящику и извлекает на божий свет сокровища, никак не меньше: разной длины крючки, всех калибров грузила, мотки тонкой лески и потолще связки, блесна, наживка, у далекого от удильного ремесла человека непременно голова пойдет кругом; объясняет методично, тоном почти равнодушным, как порванные снасти заменить, глубину замерить и грузила навесить, подсказывает, какой толщины крючок выбрать. Январь внимает молча, без сторонних комментариев и попутных вопросов. Локтев откидывается на дно лодки, растянувшись едва ли не во всю длину речного суденышка, нахлобучивает на лоб шляпу и прикрывает глаза, но задремать так и не успевает: всплескивает задорно вода, шлепает лихорадочно хвост по оцинкованной поверхности небольшого бидона, прерывистый вздох рыбака почти теряется в шепоте прибрежных зарослей, и Григорий улыбается самому себе: поймал, меньшего никто и не ждал. Когда-то давно Январь учил – пытался, если душой не кривить, - его играть на гитаре, да только в ходе тернистого процесса познания выяснилось, что к оному роду деятельности Гриша совершенно не способен; впрочем, как и к любому иному воспроизведению мелодичных звуков, как посредством остальных музыкальных инструментов, так и собственным голосом. Медведь широкой пятой сгреб оба локтевских уха да знатно по ним проплясал, но право слово, отсутствие таланта – меньшая из причин, по которой следует удручаться книгочею. В свою очередь Гриша ознакомил Яна с премудростями рыбацкой науки; снаряжать лодку Твиринов, спасибо родственникам, умел и сам. Одаренному терпеливостью, внимательному лекарю обучение далось легко, а размеренность рыболовного ремесла пришлась по душе. Григорий практически засыпает, когда у безмолвного, как доселе выловленный карась, мага зеленого прорезается голос: — А ты знал, что луковицы рогоза съедобны? В голодные военные годы это растение спасло не меньше людей, чем куда более известный солдатский хлеб и выпечка из лебеды. — Чего я не знал, так это того, что в редкие периоды апатии ты становишься необычайно разговорчивым. — Этого не знает ни одна душа в библиотеке, за исключением, разве что, Яды. Расскажешь остальным – мне придется тебя отравить. Досадная перспектива, знаешь ли. Гриша не знает, усмехнуться ему или закатить глаза. – Болтливые близнецы – явление слишком невозможное, чтобы мне поверили. И едва ли это разумно – раскрывать свои карты, нет? – Я подожду, когда ты забудешь. – Ты же понимаешь, что тебе придется дожить до второго пришествия? Январь улыбается едва заметно, то ли собственным соображениям, то ли в ответ на реплику друга. – Не страшно: обреченные не торопятся.