И у йети бывают дети

— У тебя даже книги есть! Джаред вздрогнул. Дженсен снова проснулся, хотя не должен был открывать глаза до самого рассвета — это необычно. Разве что… — Снова нога болит? — Джаред оглянулся на своего гостя через плечо. …разве что его снова что-то беспокоит — вот и не может спать. — Да не особо… — пожал плечами Дженсен, вглядываясь в стеллажи в дальнем углу. — Ясно. Я заварю травы… — Только не давай больше сон-траву… ну или что ты там добавляешь в свое зелье, — Дженсен присел на край кровати, поставив свой «кувшин» на пол, и завернулся в шкуру, — а то я столько сплю, что у меня уже пролежни скоро будут. — Не будут — я тебя во сне все время переворачиваю, — насупился Джаред. Дженсен поднял одну бровь, но комментировать последнюю фразу не стал. Джаред поднялся, раздул огонь в печке, поставил казанок. Зажег лучину. — А у тебя хорошая библиотека, — Дженсен доковылял до самого высокого стеллажа и щурился, рассматривая в полутьме корешки стоящих на нем книг. — Когда поменялись времена, из школьной библиотеки много книг вынесли — то ли сжечь собирались, то ли в город отвезти как макулатуру. По большей части Маркс, Энгельс и все такое. Но попадались и хорошие. А я ночью их унес. Несколько раз за ночь ходил. — Почти все по-польски… — Дженсен вытянул одну, раскрыл — на одной из страниц четко виднелся библиотечный штамп. Прочитал с трудом: — «Pewnego razu w dalekim królestwie»…*(18) Джаред скривился: — Ты же понимаешь язык. — Понимаю, но только на слух, читаю плохо — где бы я в этой глуши читал? — Я же читаю. Дженсен снова промолчал. Джаред выбрал нужные травы, противовоспалительные и обезболивающие, но и для сна добавил — чуть-чуть, гостю не обязательно все знать. Бросил их в закипающую воду и произнес заклинание на здоровье. Джаред знает много, но как раз в этом заклинании он никогда не был уверен и не знал точно, работает ли оно или травы помогали бы и так, без лишних слов, но со щепоткой магии как-то надежнее. Подождал, пока отвар потемнеет, напитается запахом, отставил. — Я до ветру, — Дженсен взял костыль, поковылял к выходу. — Мишка! — позвал Джаред. На улице тут же сверкнули два синих огонька. — Понятно, — вздохнул Дженсен, — как же без полицая. — Рррр, — послышалось снаружи, — a u ciebie dupa goła*(19)… рррр… Джаред улыбнулся, но Дженсен этой улыбки не видел.

***

— Пей, — Джаред протянул гостю кружку с дымящимся отваром. — Там еще суп остался? — Нет, но я немного налесников пожарил… — Налесники? Здесь? Серьезно? — Дженсен даже заметно приободрился. — Серьезно. — С чем? — С медом. — Ну откуда мед я могу догадаться, — Дженсен оглянулся на раскрытую дверь, где в лунном свете расковыривал что-то в земле голубоглазый медведь. — А где муку берешь? А еще масло нужно и яйца. — В деревне, где же еще. — Воруешь? Джаред вздохнул: — Воруют воры. А я меняю на орехи и грибы у одной доброй женщины. — Ммм, женщины? — Дженсен поднял одну бровь и многозначительно покачал головой. — Нет, — Джаред нахмурился, — это не то, что ты подумал. Я у нее как-то корову вылечил… Пей давай! Дженсен, кривясь, выпил. Съел теплые налесники, вытер губы полотенцем, откинулся на подушку: — Вкусно, только скучновато у тебя. Сюда бы телевизор… — И бар… — пробурчал Джаред, бросая Дженсену через дом книгу. — Держи! Дженсен поймал, прочитал: — «Е-le-men-tarz»*(20). Это что, польский букварь? — Тебе самое то, — Джаред придвинул ближе лучину, — развлекайся. Через несколько минут Дженсен благополучно уснул. Джаред забрал книжку с его груди, укрыл шкурой, оставляя непокрытым только лицо. Красивое. Ресницы густые, а губы… Трогать побоялся. Вздохнул и вышел из дома.

***

Джаред не волновался — мишка последит за гостем, а если прокараулит, что в принципе невозможно, тогда его остановит лес — не выпустит, заплутает, даст сигнал. Да и с такой тяжелой штукой на ноге далеко все равно не убежать. Надо быстрее восстанавливать силы, долечить его ногу, да и избавиться от него побыстрее. Конечно, без него в доме снова станет пусто, но… какой выход? Джаред вздохнул, поднялся: надо делом заниматься, а не бесполезные мечты мечтать, рыба сама себя не поймает. Разделся догола, вошел в воду. Ловушки у него тут давно установлены, надо их только привести в боевую готовность — он хоть и лесной человек, но на одной траве и ягодах продержать такое большое тело невозможно, все равно нужна энергия, нужен белок, хотя бы изредка. Джаред открыл заслонки, насыпал в кормушки приманку из смеси шевелящихся личинок, льняного жмыха и нескольких капель конопляного масла. Долго плавал в отдалении, остужая сильное тело. Теперь только ждать, спешить никуда не надо. Красивый он такой, что прямо жуть берет! И как природа такое создает? По каким лекалам? И почему не всех так справно лепит? Вон некоторые огромные, волосатые и с ногами, как снегоступы… Вздохнул снова. Вырвал жмут травы, намотал на руку, тер этим пучком тело. Думал о том, что надо бы мыла сварить — пахучего, можно с чабрецом*(21) и мятой. Себе и гостю, да и Мишу нужно уговорить хорошенько вымыться, а то озверел совсем, клещей нахватался, чешется — скоро еще блох в дом принесет. Да, надо будет сварить, для мишки лучше с полынью, пижмой, лавандой и щелоком — на всякий случай. А для Дженсена с липовым цветом, чередой и ромашкой — у него такая нежная кожа. Светлая, с веснушками, гладкая, а на ощупь теплая и шелковистая… Джаред нахмурился, прекратил тереть себя в районе паха, недовольно посмотрел вниз — ну вот, наливается. Как же мало ему надо, негодяю! Впрочем, и что такого? Ну встал хер при мыслях о красивом парне! Сам встал, его не просили. Наливается себе, твердеет, а в яйцах такое знакомое чувство переполнения, требующего обязательной разрядки. И что? Таким сотворила его природа, а что естественно, то не уродливо. И вообще, Джаред здесь один и его никто не увидит. Кроме разве что духов, но духи привычные. Духи поймут… — Прости, мама, — Джаред вышел на берег, отвернулся от запруды. Погладил себя по лохматой груди. Вспомнил губы Дженсена. И взял в ладонь крупный, почти полностью уже налившийся горячей кровью член.

***

Дженсен осматривался по сторонам: поляна небольшая, одно название, — кроны деревьев над ней почти смыкаются, и если что и видно с воздуха, то только небольшое зеленое пятно травы на ее середине. Так что Джаред зря парился — скорее всего, ничего те летчики все равно бы не разглядели. Деревья по бокам дома высокие и плотные — видно, что старые, но очень крепкие. Почти разумные: Дженсен даже нахмурился — будто стоят и смотрят осуждающе, следят за ним. Сердятся. Еще чуть-чуть и на них тоже вспыхнут злые голубые глаза — по два на каждом стволе. Как у того медведя-оборотня, что вышел из кустов и теперь пожирал Дженсена тяжелым взглядом. Брр, мурашки по коже! Дженсен оглянулся на мишку: — Даже в тюрьме разрешено гулять по двору, — процедил он сквозь зубы. И продолжил осмотр — надо же ему знать, что у него есть в распоряжении. Дом тоже старый и крепкий, и похоже, что построен с минимальным количеством гвоздей или вообще без них. Бревна темные, пропитанные смолой и хорошо обработанные, гладкие, тщательно подогнанные друг к другу. Пространство между ними забито то ли сфагнумом, то ли паклей, которую хозяин время от времени обновляет — кое-где из-под мха торчали пучки свежих серых волокон. Двускатная крыша — зеленая. Не от краски, а от покрывающей ее дерновины. Дженсен такую технологию в Ирландии видел и еще разве что в Норвегии — в Польше еще не встречал. Такая крыша хорошо сохраняет тепло зимой, а летом не пускает в дом жару — вот поэтому ночью было настолько прохладно, что шкуры, которые Джаред использует вместо одеяла, оказались не лишними. Рядом с домом — сарай, уходящий в землю. Или это кладовая — черт его знает, какие припасы может там хранить дикий человек. Тоже с травяной крышей. То есть даже когда с бука осенью облетает листва, с воздуха все равно видно ничего не будет — трава на крышах сольется с травой поляны, а сбоку подлететь, чтобы рассмотреть бревенчатые стены и окна, нереально — другие деревья все равно будут заслонять, лес вокруг очень густой, как стена. Хреново, не безнадежно — по крайней мере, у него есть небольшой кусочек неба в нескольких метрах от дома, и если с ним поработать определенным образом, то… И еще один кусочек неба есть — оттуда на траву тоже падает солнце. Сбоку поляны. Видимо, там когда-то тоже стояло большое дерево, даже пень остался — толстенный. А рядом молодые деревца, которые наперегонки пытаются занять место своего прапрадедушки. Дженсен доковылял к тому краю — за спиной недовольно рычал медведь, не отставая от пленника ни на шаг. Этот явно никуда его не отпустит — для того и приставлен. И сигнальный костер разжечь не даст. Зверюга! А вот нарезать палок попытаться можно. Тупая идея, да и даже самый дикий йети в наше время тоже знает значение комбинации букв «SOS», но мало ли… Лучше делать хоть что-то, чем не делать вообще ничего. Значит, для буквы «s» надо пять брусочков, для «о» четыре и еще пять для второй «s». Всего четырнадцать. Выкладывать их быстро — прямо посреди поляны, куда падает солнце. А потом махать чем попало пролетающему вертолету — да хоть той же рубахой, которую тоже сорвать с себя недолго. Дженсен покосился на рычащего медведя и подошел к тому месту, где росли прямые молодые деревца, тянущиеся к солнцу. К тому месту, где он вчера пытался вырезать себе деревяшку на костыль… — Что за?..

***

— Как же это? Ничего не понимаю. Хоть бы пьяный был, так нет же. Что за чертовщина? — Дженсен стоял на краю поляны и смотрел на то место, где вчера сам рубанул деревце, чтобы смастерить из него костыль. Деревце было. Не совсем такое, меньше и с чуть другим расположением веток, но было! Живое и зеленое. — Я-то думал, что вчера от твоего обалденно увлекательного букваря вырубился. Ан нет, все же от травы… Мишка! — Дженсен оглянулся на своего соглядатая. — Может, ты хоть пояснишь, что здесь происходит? Медведь сверкнул синим из маленьких недовольных глаз, обнажил клыки, погримасничал, пошевелил губами — человеческая речь в зверином обличье давалась ему с большим трудом: — Рррр… рррруки. — Руки. Замечательно! — Дженсен вздохнул. — «Руки» — теперь мне все стало ясно. Ты охуенно понятно объясняешь! — Ррр… Spierdalaj, debil*(22)… — прорычал медведь тихонько. — Я все слышал, — нахмурился Дженсен, — еще медведь меня матом не крыл… Мишка злорадно промолчал.

***

— Сегодня рыба будет, — Джаред потряс в воздухе вязанкой из нескольких серебристых рыбинок, подошел ближе, — я и выпотрошил уже… А что ты делаешь? Дженсен, наклонившись, прощупывал пальцами основание деревца, пытаясь найти след от топора — ведь должно же было что-то остаться! Он сам его рубил, а Джаред довершил дело. Мог бы и соврать, но костыль в руке Дженсена говорил сам за себя. Это было всего лишь вчера, а сегодня на этом месте… Дженсен выпрямился: — Как ты это сделал? — Смотря что ты имеешь в виду, — Джаред остановился рядом — высоченный, почти на голову выше немаленького Дженсена. — Дерево. Я понимаю, что это оно, но… как? — Уверен, что оно? — нахмурил брови Джаред. — Я не… Ну ты же не мог за ночь посадить другое? Тогда почва у ствола была бы мягкая, видно было бы, что ее копали. И вот это… Дженсен наклонился снова, пошатнулся, Джаред придержал его под локти, прижался щекой к стриженному затылку, вдохнул запах, прикрыл глаза. Дженсен же продолжал, распаляясь: — Вот это, внизу — это как шрам на стволе. Под тем же углом, под которым я вчера рубил. Но вместо скошенного пенька… я не понимаю. Миша сказал, «руки». Ты лечишь руками не только людей и коров, но и деревья? Это вообще реально? — Это реально, — Джаред помог Дженсену выпрямиться, сглотнул нервно, отчего-то снова рассердился. — А таким дураком быть реально? Ты когда собирался сказать, что у тебя все еще кружится голова? И болит, конечно. — Ну… э-э-э… — Дженсен запнулся и нахмурился тоже. — Поболит и перестанет, я не маленький. — Да, ты большой. Огромный тупорылый debil! Мишка за их спиной довольно крякнул…

***

Ну что ж, нога не голова, нога может подождать. Знал бы Джаред правду, не тратил бы вчера силы на дерево. Почему не рассказать? Зачем люди всегда и все настолько усложняют? Да и сам Джаред виноват — прикасаться к Дженсену он, видите ли, стесняется. Если бы трогал чаще, не пропустил бы такую серьезную проблему. Повезло, что сейчас так удачно дотронулся до его затылка щекой, а то неизвестно еще, чем бы все закончилось. — Присядь! — Джаред отобрал у Дженсена костыль, помог опуститься на траву. — Голову опускать не надо? — Не надо, — Джаред положил одну ладонь Дженсену на лоб, другую на шишку на затылке. Прикрыл глаза, замер. — Эмм… Джаред, а так и должно быть, что… Мишка рыкнул зло: — Zatykaj się ty już*(23)! Ррррр…

***

— Мне кажется, когда ты глечик снимешь, у меня одна нога будет вдвое толще другой… Я ж надеюсь, ты его снимешь? Или мишка меня так будет жрать, с глечиком? — запыхавшийся Дженсен с трудом тащился по еле заметной тропке среди густого подлеска. Джаред оглянулся: — Я же сказал тебе, он людей сейчас не ест. По крайней мере, без разрешения… — Нахрена я спросил, — бурчал Дженсен. — Дай передохнуть, я не могу уже. Ты своими… этими… — осекся. Волк рыкнул за спиной, а Джаред оглянулся: — Договаривай. — Без обид, — Дженсен поднял руки, будто сдаваясь, — но у тебя действительно большие ноги. Да и кусты перед тобой будто расступаются, а передо мной смыкаются снова. Волчара их хоть перепрыгивает, а я что с этим горшком могу? Устал — сил нет. Ты усталость руками снимать можешь? — Я на такие глупости свою силу тратить не могу, потому что если вдруг она понадобится на что-то действительно серьезное, то ее уже не останется… Лучше на закорках давай! — Что? — не понял Дженсен. Джаред повернулся к Дженсену спиной, присел: — Запрыгивай на закорки. — Куда? — На спину, говорю, ко мне забирайся. Держись за шею, но не пытайся задушить, только устанешь еще больше, а толку не будет. — Кивнул Мише: — Понеси, пожалуйста, пока костыль. Дженсен неуверенно обнял Джареда за плечи, Джаред встал, подхватил свою ношу под коленки и понес легко, как будто у него за спиной были крылья, а не семидесятикилограммовый живой рюкзак.

***

Дошли до воды. Там, дальше, наверняка болото — Дженсен догадывался об этом по хилым деревцам на том берегу. Но с этой стороны на солнце поблескивало прозрачное озерцо с рогозом у берегов и сердечками кувшинок на середине. Джаред опустил Дженсена на деревянные мостки, стоял в задумчивости. — Что? — Дженсен оперся на костыль. — Твою повязку мочить нельзя. — Значит, не будем мочить, — кивнул Дженсен. — Помогай тогда. Разделся. Джареду бы отвернуться, но надо помогать — разделся сам, взял голого Дженсена на руки, занес его в озеро и осторожно опустил в воду спиной вниз, а раненую ногу забросил на низкие мостки, чтобы она оставалась сухой. Не слишком удобно плавать с задранной ногой, но как-то помыться же ему надо. Дженсен кряхтел и фыркал: — Ух ты, прохладная! — Она из торфяника течет. Ничего, привыкнешь. — Куда ж я денусь, — Дженсен морщил нос, — отпускай, что ли, дальше я сам. Джаред спохватился, отпустил. Дженсен, заякоренный на мостках, слегка двигая руками, мог довольно долго оставаться на плаву. Его грудь блестела на солнце от капелек воды. Расслабленный член от движений колыхался из стороны в сторону — то к правой ноге прибьется, то к левой… — На, — Джаред отвернулся, не глядя протянул Дженсену кусок мыла, — сейчас травы на берегу нарву — мочалка будет. — Нарви.

***

Джаред красивый. Немножко волосатый, а в остальном очень красивый: тело сильное, подтянутое, широкие мускулистые плечи, большие руки. Ягодицы — не насмотреться, так и хочется их стиснуть. Остальное не рассмотреть — Джаред все время поворачивается к Дженсену спиной, он так мило стесняется своей наготы! Хорошо здесь. И Джаред хороший. И даже этот его «волкодведь» тоже ничего, если не нарываться — вон стоит у кромки воды, не хочет лапы мочить. Пьет воду, громко плямкая, и зыркает своими синющими беньками, морщит острый нос. Не страшный совсем. Чуть-чуть безбашенный, но не страшный. Псина псиной! Дженсен улыбнулся, отворачиваясь от вида выходящего на берег Джареда и Миши, что лакал воду длинным розовым языком. Лежал на воде, слегка двигая руками и глядя в небо. Яркое, глубокое, с белыми помпонами облаков. В воздухе — разноцветные стрекозы. И так спокойно и умиротворяюще… Век бы здесь прожить! А дольше человеку и не отпущено… Интересно, сколько лет Джареду? На вид не больше двадцати пяти, а когда улыбается, и вовсе похож на огромного ребенка… Джаред вернулся, протянул ему жмут травы, от паха Дженсена упорно отворачивался. Дженсен взял «мочалку», специально на несколько секунд задержал свои пальцы на пальцах Джареда, кивнул: — Спасибо. — Не за что, — буркнул Джаред, нахмурившись. Дженсен улыбался.

***

Чистый голый Дженсен лежал на расстеленной на траве рубахе, грелся на солнышке. Джаред старался на него не смотреть — рьяно натирал шерсть волка мылом, не пропуская ни одного участка. Недовольный оскал и рычание игнорировал. Запах мокрой собачатины тоже. — А почему он сам не вымоется? — Дженсен взял в рот сухую соломинку, лениво мял ее зубами, поднял руки в примирительном жесте. — Это просто вопрос от любопытного туриста. — Я это сделаю лучше, — нахмурился Джаред. — Пусть превратится в человека — он же может, я видел. — У человека не водятся блохи, мог бы и сам догадаться. Надо мыть его, когда он зверь. — А куда они деваются, когда он превращается в человека? Переползают туда, где… И Миша, и Джаред молча повернулись к Дженсену, волк злобно оскалился. Дженсен снова поднял руки: — Молчу-молчу, вам виднее, — помолчал несколько минут. — Джаред, а почему ты просто баню не построишь? Нет, здесь здорово, пойми правильно. Но сюда идти далеко и водичка, прямо скажем, не парное молоко. Да и ряска к заднице прилипает. На задницу Дженсена Джареду лучше не смотреть. И лучше вообще о ней не думать. Джаред отвернулся, повернулся к Дженсену спиной: — Потому что баня требует много дров. И потому что от бани много дыма и пара, а я, если ты заметил, не хочу, чтобы меня здесь вычислили. — Ладно, я понимаю, — настаивал Дженсен, — скрытность и все такое… Но где ты моешься зимой? — Здесь же. Вырубаю ополонку*(24) и… — Да ладно! — улыбнулся Дженсен. — Прямо в ледяной воде? — А ты здесь где-то видишь джакузи с подогревом? — буркнул Джаред, осторожно смывая с головы волка пену, чтобы в глаза и уши не попала. — Я мороза не боюсь. — А зачем тогда одежду носишь? Волк захрипел: — Хы-хы-гы… рррррасскажи! — И расскажу! — сердился Джаред. — Ты думаешь, я ему не расскажу? — Спорррим… — забавлялся волк, помахивая мокрым хвостом. — Ты лучше постой вот там, в тенечке — мыло надо на шерсти немного подержать, чтобы подействовало. И не смей отряхиваться… спорщик. И в кусты не лезь! — Я жже сказззал… хы-хы… не рррасскажешь, — смеялся волк, капая пеной на траву и все же с интересом поглядывая в густой рогоз, где квакали лягушки. — Тьфу ты! — сердился Джаред. — И расскажу! Если я не буду носить одежду, то… то… — Джаред внезапно покраснел, стушевался, — то сильно волосы начинают расти… везде. Боялся, что Дженсен будет смеяться, как этот дурносмех Миша, который все-таки начал красться в сторону лягушатника. Но Дженсен не смеялся, он кивнул серьезно: — Значит, йети все-таки тоже ты. — Наполовину, — буркнул Джаред. — И это ты ходишь зимой по снегу босиком, простой народ своими следами озадачиваешь. — Я, кто же еще. Я же не Миша, чтобы, если голодно, медведем обернуться и завалиться дрыхнуть до весны. Мне хотя бы иногда нужно есть, да и за лесом присматривать надо. Я стараюсь свои следы прятать, но это не всегда получается. — А я думал, ты босиком ходишь, потому что обувь себе найти не можешь. Без обид, просто факт. — Не могу, но мне и не надо, я с детства босой хожу, мне привычно. Нет, когда в школу пошел, мать ботинки мне купила — самые большие, какие в городе на базаре нашла. Точнее, не купила — на золотые серьги выменяла… — Хы-гы, — ржал волк из зарослей рогоза, шурша плотными стеблями, — перррвоклашшшке, хы… Дженсен тоже улыбался: — Так не брехали, значит, мужики, в школу ты все-таки ходил? — Ходил, — насупился Джаред. — Тогда, после войны, много ребятишек босиком бегало — времена были тяжелые, так что никто на меня особого внимания не обращал. Это когда тепло, бегали, а когда становилось холодно, малышню из домов почти не выпускали, чтобы не простудились — лекарств-то тоже не было. Но в школу босыми не пускали, вот маме и пришлось ехать в город, потому что в деревне на мои ноги ничего не нашлось… Джаред недоумевал сам на себя: что-то он разоткровенничался слишком, на него это не похоже. А еще и мишка подстрекает, гаденыш хвостатый! Если бы не был другом, то получил бы по смешливой морде кулаком! Ну и хрен с ним, можно и рассказать, все равно он ничего потом не вспомнит! — И долго ты туда ходил? — улыбался Дженсен, вынимая соломинку изо рта. — Пока борода расти не начала, — вздохнул Джаред обиженно. — И когда же она начала расти? — В четвертом классе, — насупился Джаред. Дженсен засмеялся — не издевательски, а легко и весело. — Kurwa*(25)! — вдруг слишком четко произнес волк. — Kur-wa-a-a! Он, уже в виде голого темноволосого мужика, сиганул с берега в воду, остервенело тер руками лицо, тихо матерясь под нос. Видимо, едкое мыло от блох таки попало ему в глаза и теперь безбожно жгло. — Меньше надо было ржать и по кустам шариться! — прикрикнул на него Джаред. Дженсен смеялся. Искренне, лучисто и закинув голову назад. Хохотал, катаясь по траве. Он так хорошо смеялся, что Джаред даже не обиделся — вдруг улыбнулся тоже, показывая на обросших волосами щеках милые ямочки.

***

И помылись, и повеселились, и рыбы наловили, да еще и до грозы успели домой добежать. — Ложись, не иди под дождь, — Джаред кинул на пол то ли старую куртку, то ли ветхое пальто, — я же тебя только отмыл! Мишка, уже в виде черного медведя, завалился на тряпку. Затих, ожидая своей порции рыбы. — Классно ему отмазываться! — Дженсен кивнул на оборотня. — В смысле? — Джаред тоже посмотрел на зверя, который поводил носом, принюхиваясь, и смотрел вокруг невинными голубыми глазами. — Ну, в смысле, ни стирать ему не надо, ни убирать, ни готовить. У меня типа лапки… — Он мне в другом помогает, — пожал плечами Джаред, — а убрать или приготовить я и сам могу. — «Сам могу», — передразнил его Дженсен, — давай хоть рыбу почищу или эти, как их… — Клубни сусака. — Да, его, — кивнул Дженсен. — Нож давай!

***

Пока варилась уха, болтали. — Фамилия у тебя польская, а имя для здешних мест необычное. — Мама у меня нездешняя была, не полька, — рассказывал Джаред. — Она от немцев бежала, да, видно, далеко убежать не смогла. Сначала в деревне поселилась, в пустующем доме, документы где-то достала — так у нее появилась польская фамилия. А когда каратели стали по деревням сильно зверствовать, мама в лес ушла. Так с отцом и познакомилась… — Погоди, — Дженсен даже тыкву почесал от натуги, — я понять не могу… ты все про войну говоришь. Я думал, про Балканскую… — Мы не на Балканах. Тоже мне путешественник… — хмыкнул Джаред. — Да я понимаю, что мы не на Балканах, но… немцы, каратели. Ты ничего не путаешь, дружище? Джаред вздохнул: он столько всего уже рассказал, а память парню подчистить все равно придется, так что… какой смысл скрывать остальное? — Я имею в виду войну с Гитлером. С фашистами. — Так, подожди: что-то, кажется, у меня снова голова… Джаред заволновался, положил ладонь Дженсену на голову, прикрыл глаза: — В порядке твоя голова, через пару дней будет лучше прежней. — Но… Джаред, война с фашистами закончилась… шестьдесят лет назад. — Шестьдесят три, если точнее, — Джаред поднялся, искал что-то на стеллаже с книгами, — я родился в сорок шестом, в школу пошел в пятьдесят третьем, сейчас две тысячи восьмой. Дженсен, по людскому летоисчислению мне шестьдесят два года. — Что-что? Но… ты выглядишь не старше двадцати пяти! А если бороду сбрить, то и вовсе на двадцать. — Отцу было около трехсот лет, когда он умер. Если бы не тосковал настолько по маме, пожил бы дольше. Он еще Речь Посполитую помнил… — Врешь! — Дженсен округлил глаза. — Или нет? То есть ты реально тот самый лешачон… то есть тот, о ком мужики говорили? Я был уверен, что они брешут! Подумал, может, с тех пор уже два или три поколения в этом лесу сменилось… Джаред не сильно слушал — он подошел к стеллажам с книгами, водил пальцами по корешкам. Наконец, нашел, что искал: старый пыльный альбом в потертом переплете. Снял его с полки, открыл, нашел нужную страницу. Дженсен смотрел с удивлением: на фото в два рядка стояла небольшая группка детишек, а под фото было написано: «4-й класс такой-то школы, 1957 год». А на обороте снимка написано чернилами от руки: — «Джаред Па-да-ле-ки», — Дженсен читал вполголоса, шевеля губами. — Падалецкий! — исправил Джаред, скривившись. — Моя мать была Падалецкая. Но на метле она не летала. Хотя секретов знала много — она всю деревенскую живность лечила, детишек тоже, и роды у женщины принять могла. Таких обычно называют знахарка или ведунья. — Ясно. А твоего папу она встретила в лесу, когда от фашистов пряталась, и он был… йети, — Дженсен все еще не слишком верил. — В деревне его звали лешак или леший. А мама звала Лешик — заступник. Фашисты не только коммунистов и партизан ловили — людей с необычными способностями тоже. Вроде моей мамы. Вот она и убежала на болото. Немцы за ней до самого болота гнались, а дальше идти побоялись. Там отец ее и нашел. Когда немцев прогнали, мама не сразу в деревню вернулась, ей с отцом было хорошо. Папа для нее дом построил, даже огород возле дома раньше был… Но когда я родился, мама сказала, что ребенку надо среди людей жить и ушла… — Значит, тебе… — Шестьдесят два года. Неделю назад исполнилось, 19 июля. — Ну… с прошедшим днем рождения тебя! — попытался пошутить Дженсен. Но все же округлил и без того большие глаза и выругался: — Fucking shit…

***

Губы у него мягкие и теплые — их хочется трогать, целовать, любоваться ими, пока Дженсен спит. Ну как — спит? Это можно назвать сном. По крайней мере, для него это не вредно. Легкий гипноз прикосновением руки держится недолго, минут пять. Просто чтобы не бояться, что он внезапно проснется. Чтобы не уличили. Джаред как преступник — любуется исподтишка, трогает, когда уверен, что его не поймают за руку. Джаред сам себе это делать запретил — такую красоту трогать нельзя. Табу. На такую красоту даже смотреть просто так грешно, ее даже видеть настолько близко — больно… Но так хочется! Джаред как ребенок — если нельзя, но очень сильно хочется и никто не увидит, то немножко можно. Джаред смотрит долго: уже и пять минут прошло, и десять, а он все смотрит, почти не моргая. На ежик спутанных волос — мягких, как шелк. На густые ресницы, которые почему-то хочется потрогать языком. На нос — во всех деталях — на легкую горбинку на его спинке, на четко прорисованные крылья, на веснушки. На веснушки смотрит особенно долго. Они везде: на носу, на лбу, на скулах, даже на веках. И на губах. На губы смотреть труднее всего — они полные, зовущие, с непередаваемой красоты верхней линией и игривыми ямочками в уголках. Самые красивые губы из тех, что Джаред когда-либо видел. Да и из тех, что не видел — тоже. Наверняка. Как же больно! Больно, что это все так близко, но не принадлежит ему и никогда принадлежать не будет. Смотреть на это лицо настолько пристально и жадно Джей и то не имеет права — не то чтобы позволить себе что-то большее. Табу! Нельзя. Но рука сама тянется, потому что смотреть уже слишком мало, слишком недостаточно для того, чтобы верить, что это все не сон. Что Дженсен — не сон. И Джаред трогает — рука дрожит. Трогает, едва прикасаясь к изогнутой линии верхней губы. Будто скульптор лепил, только не из гипса, а из нежнейшего бархата. И только позже зачем-то воткнул в усы короткие колючие волоски — чтобы не трогали разные там и всякие… Джаред улыбается. Дженсен пошевелился во сне, облизал розовым язычком губы. Вот глазные яблоки задвигались под тонкими веками, дрогнули ресницы… Джаред испугался. Полсекунды — и он прижался пальцами к его лбу, чтобы поймать его сон, не дать ему растаять в предрассветной синеве. Ну и что, что он снова это сделал? Не собирался, но сделал. Получилось неосознанно, и для Дженсена это неопасно, но… но это так нечестно! Сердце колотится — его чуть не поймали. Еще через полсекунды — и облава. Позорное разоблачение. Ужас какой! Дженсен спит — его лицо снова расслабилось. Еще минут на десять, не больше. Целых десять минут. Всего десять минут… Смотреть, запоминать каждую черточку — даже эти начавшие обозначаться тонкие морщинки у глаз и оспинку на лбу. Трогать — волосы, густые ресницы, твердый кончик носа, колючую щетину на подбородке, самые нежные в мире губы. Поцеловать? Нет, это уже слишком, это точно нельзя. Перебор. Полное табу! Но так хочется. Джаред хмурится, подвигается ближе. Губы Дженсена теперь блестят и манят еще сильнее. Приближается с замирающим сердцем. И прижимается поцелуем к его губам, в последний миг зажмуриваясь от страха, стискивая веки так, что глаза начинают слезиться. Джаред не знает, почему так, но с открытыми глазами он не может. Дженсен спит, не слышит и не чувствует, какой творится здесь произвол, не знает. Если бы знал, он бы никогда… ни при каких условиях… Но он не знает и не узнает никогда. Можно ли назвать это насилием? Нахальством уж точно. Сверхнаглостью. Но Джаред не может себя сдержать — целует снова и снова, не получая ответа. Целует, почти чувствуя сладость этих прекрасных губ, почти утонув в этих сладких поцелуях, почти теряя сознание от наслаждения. Так долго, пока… …пока шевельнувшийся под шкурой член Дженсена не возвратил его в этот мир. Джареду стало стыдно — член Дженсена привстал, прочертив по бедру Джея влажный след. Конечно, это не реакция на поцелуи — это не может быть она. Это обычный для всех мужчин утренний рефлекс, но все же. Все же… Дженсен пошевелился снова. Теперь Джаред не стал его усыплять, убрал руки от его лица. Осторожно отодвинулся. Сполз на пол. Закрыл глаза.

***

Дженсен вздохнул, потянулся всем телом, разминая затекшую спину. Залез рукой под шкуру, потрогал свой стояк. Приоткрыл мутноватые спросонья глаза, навел резкость: еще не рассветало, небо за окном только-только начало синеть. Дженсен приподнял голову, прищурился в темноту: на полу, рядом с кроватью, подложив под голову руку, мирно посапывал лохматый бигфут — спал спокойным молодецким сном.       *Сноски:       • (18) Pewnego razu w dalekim królestwie — однажды в далеком королевстве… (польск.);       • (19) a u ciebie dupa goła — а у тебя жопа голая (польск.);       • (20) Еlementarz — букварь (польск.);       • (21) Чабрец — тимьян;       • (22) Spierdalaj, debil — отъебись, идиот (польск.);       • (23) Zatykaj się ty już — заткнись ты уже (польск.);       • (24) Ополонка — прорубь;       • (25) Kurwa — сука, блядь (польск.)