И у йети бывают дети

Дженсен уже не мог посчитать, сколько он здесь находится. Две недели прошло или три. Или даже месяц? Офигеть, как быстро может лететь время! Вроде только середина лета была? А роса на траве по утрам уже холодная, как в конце сентября. И борода у него отросла — пальца на два, не меньше. Никогда так быстро не отрастала… Да и его скульптура в некоторые ночи как будто делается сама. Вроде только лапы вырезал, а у нее уже кое-где на боках шерсть прорезана — неровными волнами. Вроде бы он вчера такого не делал… Дженсен доковылял до березки, потрогал начинающие желтеть листья. Джаред вздохнул за его спиной: — Осень в этом году будет ранняя. — В глаза отчего-то не смотрел. Дженсен догадался: наверное, оттого, что им скоро надо будет расстаться. Нога Дженсена уже почти зажила, и скульптура почти готова — причин оставаться ему здесь больше нет. Дженсен нахмурился: — У тебя есть морилка или лак для наружных работ? Может, можно попросить у той женщины… ну, у которой ты муку покупаешь? — У меня деготь где-то есть. Я поищу. — Поищи.

***

— Ну, не дергайся, — Дженсен придержал Мишу, тот недовольно клацнул клыками, — я срежу аккуратно, больно не будет. А щетина отрастет после любого из твоих следующих перевоплощений, ведь так? Будешь даже красивее, чем раньше. Дженсен попросил Мишу стать на время кабаном — ему нужна была хорошая жесткая кисточка, чтобы закончить скульптуру, а щетина дикого вепря подходила для его целей больше всего. Видимо, Миша тоже об этом знал, потому что он снова недовольно клацнул кабаньими клыками, и как только Дженсен снова поднес к его холке большие швейные ножницы, кабан вдруг зарычал, и прямо под пальцами Дженсена щетина вдруг втянулась, а вместо нее полезла черная медвежья шерсть. Дженсен вздохнул: — Ну Миш, пожалуйста, не жадничай. — Мишка, разреши ему! — к ним подходил Джаред. — Ну как, заканчиваешь? — Не совсем еще. Покрою дегтем и посмотрю, что выйдет. Если не понравится, уварю деготь еще, чтобы он был гуще и темнее. И могут еще выявиться недостатки — после покрытия я это сразу увижу. Ну, трещинки мелкие или еще что-то. Тогда придется еще полировать. И вообще… — Красивая, — Джаред присел возле скульптуры, погладил ее ладонью, — почти как живая. Даже шерстинки под пальцами ощущаются. Как такая красота у людей может получаться? В тебе явно есть божья искра — можешь даже не пытаться этого отрицать. Дженсен и не пытался, сам погладил деревяшку ладонью, подул, еще раз прошелся суконкой: — Если хорошим лаком покрыть, дольше простоит. Хоть память обо мне осталась бы… — Дженсен нахмурился, поднялся, опираясь на костыль. Джаред не ответил. А Миша толкнул Дженсена боком. Послушно подставил Дженсену холку с пучком длинной кабаньей щетины.

***

Дальше он уже не мог это игнорировать. Дженсен приложил ладони к животу и прислушался — это еще не биение жизни, а лишь легкое дыхание, но не обращать внимания, что в нем зародилось что-то новое, дальше нельзя. Противоестественно. Что-то уж слишком он очеловечился — Дженсен даже улыбнулся этому факту. За живот держится и наверняка со стороны видно, как он улыбается безумно-счастливой улыбкой. Надо же!.. Нет, у Дженсена не появилась внезапно матка и рожать в муках, корчась от боли, ему не придется. Да и его будущий ребенок не похож на зародыш — он не из плоти и крови, а из слияния двух магических энергий, и руки, если уж прикладывать, то скорее к груди, а не к животу, но… осознавать и чувствовать, что он где-то там, внутри — чертовски приятно! Так вот в чем смысл его жизни — он родился и живет ради этой жизни, какую бы форму она ни приняла. И то, что он очеловечился, не так уж и плохо — он будет любить свое дитя, как матери любят своих земных детей. Он будет беречь его, учить и баловать, ласкать и обнимать, а Джаред… перед переходом Джареду будет приятно узнать, что он тоже приложил к этой новой жизни частичку себя. Миша внимательно следил за ним, и казалось, что своим звериным чутьем уже догадывался, что происходит что-то значительное. Не мешал. Дженсену не надо было этого делать, не надо было обязательно касаться, как Джею. Дженсен умеет делать такое на расстоянии, но уж слишком этого хотелось: нахождение в физическом теле имеет свои бесценные преимущества, в физическом теле он может чувствовать, а это приятно. Дженсен улыбался: он присел, его взгляд излучал сияние — легкое, золотистое. С улыбкой прикоснулся к статуе медведицы, положил на нее ладони. Как Джаред это делает? Наверное, ему надо сосредоточиться, отрезать себя на время от всего — запахов, звуков, зрительных образов. Надо чувствовать только свои ладони и направить энергию сквозь них. Чтобы она свободно перетекала. Шершаво. Дерево под пальцами теплое и слегка шершавое — прямо как шерсть животного. Живое. Оно шевельнулось под пальцами и сделало первый вдох.

***

Миша подошел на несколько шагов, не дышал. Он во многом зверь и лишь частично человек. Он лучше видит, слышит, обоняет. Он лучше чувствует — там, где человеческие чувства заканчиваются, его ощущения просто обостряются еще сильнее. А порой ему не надо даже чувствовать, иногда он просто знал, будто знания давались ему свыше. Кажется, люди называют это инстинктами или сверхчувствительностью. Сердце колотилось. Миша втянул воздух: пахло… еще одним медведем. Из ниоткуда. И запах был до боли знакомым, он не мог ошибаться — мишино сердце заколотилось так сильно, что он слышал его в ушах и в кончиках пальцев всех четырех лап. Дженсен уже убрал руки, а скульптура все продолжала меняться. Она слегка поменяла цвет — из почти черной стала бурой, на ее спине начала лосниться здоровая густая шерсть. От глубокого равномерного дыхания зашевелились бока, а потом задвигались уши, улавливая звуки вокруг. На мишиных глазах статуя подняла голову, глянула подслеповато, понюхала воздух — она тоже ощущала его запах, но пока еще не понимала, что происходит. Отделилась от земли, встала на ноги, отряхнула с боков прилипшую к шерсти землю. Миша знал, что такого никто не умеет на Земле. Знал до этих пор. Ни одно живое существо. Джаред силен, но и он не может вдохнуть жизнь в мертвое. Дженсен поднялся, не уходил. Смотрел на свое творение, продолжая светло улыбаться. Улыбаться светом. Золотым, солнечным. Медведица, наконец, тоже осознала, что рядом стоит незнакомец, коротко рыкнула в сторону Миши, развернулась и косолапо заковыляла в заросли. Живая, как будто не была только что воссоздана из деревянной статуи. Как будто и не умирала. Его Вики. Дженсен грустно улыбался: — Ты же все это время знал, зачем я ее делаю. — Не вссе вррремя, — прорычал медведь. — Но почти все. Ты после той грозы начал догадываться, кто я, верно? Когда я случайно поставил дерево на место. И ты чувствовал, чем все закончится. Работать одновременно с двумя таким разными магическими творениями, как ты и Джей, и не попалиться было трудно. Спасибо, что не выдал меня, друг… Почему ты не бежишь за ней теперь, чего ждешь? — Дженсен повернул к зверю лицо, смотрел пронзительным золотым взглядом. Говорить в теле зверя трудно. Ах, как трудно! Но Миша постарается: — Джарррред, — прорычал он не слишком разборчиво. Не важно, что неразборчиво — Миша точно знал, что Дженсен его понял. Тот кивнул: — Я позабочусь о нем, его судьба уже не в твоей власти. Догоняй ее, а то она может убежать слишком далеко… Миша побежал догонять Вики. А Дженсен должен был остаться и сделать то, зачем пришел.

***

Дженсен вернулся к дому, вышел на середину поляны — он не хотел преждевременно тут все поджечь. Он менялся: кожа вдруг стала золотиться, будто веснушки становились все больше и больше, постепенно сливаясь в сплошную золотую поверхность, блестящую, как расплавленный металл. Она сияла все сильнее и сильнее, впитывая в себя солнечный свет и раскаляясь. Глаза стали яркими — в них все еще пробивались зеленые искры, но золотого в них стало несравнимо больше. Волосы заколыхались подобно языкам пламени в костре. Глиняное сооружение на ноге, которое он все это время пренебрежительно называл «глечик», само собой треснуло вдоль, раскрылось и осталось лежать на траве в виде двух створок с прилипшими к ним огрызками бинтов. Он просто вышагнул из этих створок, словно Афродита из раковины моллюска, когда впервые вступала на морской берег после своего рождения. Внезапно на нем вспыхнула одежда, но кожу и волосы она не опалила — ткань просто рассыпалась в прах и искрами поднялась в небо. Он старался притушить себя, как только можно, сдержать до поры, чтобы не ослепить того, кто… — Дженсен?! — Джаред стоял за его спиной, не в силах отвести взгляда от того, что видел. Дженсен оглянулся — в его лице, все еще напоминающем человеческое, сквозила бесконечная печаль: — Мне жаль, — произнес он мягко, — но я не тот, за кого себя выдавал. Прости…

***

Джаред щурился, прикрывая лицо руками: тот, кто еще пару минут назад был Дженсеном — его Дженсеном, теперь светился слишком ярко и постепенно разогревался, так что стоять близко становилось невыносимо. Из-за ослепительного света Джаред не мог разглядеть большую часть тела Дженсена или того, что от него осталось, но лицо и пылающие волосы видел пока еще довольно четко. Огненные глаза с вертикальными зрачками, волосы цвета пламени и кожа с золотым блеском, на которой как по волшебству затягивались порезы и царапины, старые и новые, пока их не стало совсем, будто и не было никогда. — Кто ты? — произнес Джаред. Не сказал, а выдохнул — так у него получилось от страха и удивления. — Разные народы называют нас по-разному… — Ты ангел? — Джаред не мог ни подойти ближе, ни бежать. — Бери выше, — вздохнул Дженсен. — Бог? — Ну… не настолько высоко, — улыбнулся Дженсен. — Ты же язычник, Джаред, и должен дога… — Ты плазмоид или… или солнечник?! — выдохнул Джаред, и его голова закружилась, а к горлу подступила тошнота. Дженсен отвел взгляд: — Да, это пара из многих имен, которые давали нам в разные времена люди… — Но, Дженсен… мама говорила, что вы все вымерли! — Как видишь, нет, — вздохнул Дженсен. — Она говорила, что вы вымерли, а те, что остались, превратились в кометы и летают от планеты к планете, ища ту, на которую еще можно забросить семена жизни. Но солнечники не могут жить в атмосфере — вы для нее слишком горячие. Как… как ты можешь выживать на земле? — Так же, как и ты — притворяясь человеком. — Дженсен говорил предельно мягко и нежно, но от его голоса по телу Джареда бегали мурашки. — Если уж ты догадался, кто я, то и можешь догадаться, что ждет это место, раз я здесь. Что ждет тебя. — Ты Семя жизни и Ангел Смерти, отбирающий жизнь, — шептал Джаред, будто в забытьи, происходящее не укладывалось у него в голове. — Но… твои раны и нога, и… и ирландский акцент. Ты притворялся? Дженсен смотрел с грустью: — Да, прости. Я не был болен, я просто дал своему телу притвориться больным. Но и ты не был безупречен, Джей. Солнечники никогда не спят, поэтому я знаю, что ты… э-э-э… продлевал мой срок пребывания здесь и делал это несколько раз. В смысле, пытался продлить… — Знаешь? — побледнел Джаред. Холодок пробежал по его спине. — Но я… я не хотел ничего плохого. Я хотел только… — Я догадываюсь, чего ты хотел, — улыбнулся Дженсен. — И еще: я в стране не месяцы, как говорил, а всего десять дней… не считая времени, которое пробыл здесь, с тобой, — Дженсен улыбался. — А по поводу акцента… — Ты сейчас говоришь без него, — Джаред нахмурился, — но… как? — Если разговаривать не ртом, а сердцем, то учить языки несложно. Джаред не мог двигаться, даже говорил с трудом: — Разве у солнечников есть сердце? — Как мышечный орган — нет. А как мера сострадания — безусловно, есть. У некоторых из нас. — А у тебя? Дженсен вздохнул: — Мне жаль тебя. Местные люди… считают тебя и твоего друга опасными. Они боятся за своих детей и за своих домашних животных. — Но мы никогда не трогали ни детей, ни животных! — Я знаю, — кивнул Дженсен печально, — но страх — плохой советчик… До Джареда уже дошло, но он все еще не хотел верить: — Ты пришел убить меня, так? Я просто хочу знать. — Не только тебя, Джей. Ты, твой оборотень, дух твоей матери, охраняющий водоемы, этот дом, который полон магических книг и который пропитан древними заклинаниями и энергией твоего отца, что осталась здесь после его смерти, даже сам этот лес — все это. Я должен забрать все и потому я здесь. — Но… ты ведь убедился, что мы не опасны, ты сам говоришь. Тогда почему ты намерен выполнять то, ради чего пришел?! — Я не могу уйти просто так: меня наняли, Джей. — Наняли? — не понимал Джаред. — Могущественного солнечника можно нанять, как нанимают киллера? — Не совсем, — Дженсен все еще улыбался, и в таком контексте его улыбка выглядела ужасающе, — даже солнечники теперь умеют пользоваться интернетом. Я давно уже работаю, если можно так сказать, охотником — охотником на магию в любых ее проявлениях. Волшебство — это отголоски той самой первой жизненной энергии, что была посеяна на этой планете. Я нахожу информацию о необъяснимых случаях и странных существах и мчусь туда, где происходит что-то необычное. Я притворяюсь простым работягой и выясняю подробности. А потом принимаю меры. Чаще всего при этом я сталкиваюсь со злом, с темной энергией, способной разрушить все, что я создал. Это проделки Люцифера, одного из моих братьев, который восстал против отца и начал рассеивать по миру семена лицемерия, лжи и страха, начал взращивать болезни и зло. Однажды я совершил ошибку, я доверился ему и… Теперь я обязан собрать все зло и уничтожить, чтобы спасти этот мир. А в твоем случае меня нашли сами… — Погоди! Но… я не идеал, конечно, но здесь нет зла, Дженсен! Ты же жил с нами, ты видел все сам. Моя мать лечила людей и животных, и даже после ее смерти ее дух добрый — Миша может подтвердить тебе это! Мой отец, хоть и был лесным человеком, ни разу даже мухи не обидел! Мишка… если у него и были грехи в прошлом, теперь он давно уже исправился. А мой лес… лес не трогает никого, лишь бы не трогали его. Дженсен, мы никому не причиняем зла, мы просто хотим жить своей жизнью и все. — Я знаю, — Дженсен кивнул, сделал движение навстречу Джареду, будто хотел обнять, но тут же передумал — он раскалился уже настолько, что Джаред моментально сгорел бы в его объятиях. — Я знаю, — повторил Дженсен, — но это место все равно обречено. В следующем году неподалеку планируют строить большой туристический комплекс, лес вырубят, а болото осушат. Страна нуждается в деньгах, а людям нужна работа. Вот местные власти и наняли меня, чтобы приготовить место под стройку. Пойми, Джаред, ты силен, твои заклинания тоже работают как надо, и лес охраняет и любит тебя, но… это еще хуже. Для меня это означает только, что когда придут бульдозеры, противостояния не избежать, а это значит, что будут жертвы. — Пусть не лезут ко мне, и я не трону их! — прокричал Джаред, чувствуя, что у него начинает дымиться борода. Дышать становилось все труднее. — Они полезут. И выстоять ты не сможешь. Так уж лучше это сделаю я, чем они… — Чем это лучше? И так, и так я умру, — Джаред уже был бы и рад убежать, но его ноги будто приросли к дымящийся траве. — Не бойся, смерти нет, есть лишь переход энергий… — Оставь свой бред для святош! — сердился Джаред. — Ладно, я согласен! Ты пришел убить меня, тогда не трогай лес! Не трогай мишку! Ведьмак я, тебя же наняли убить меня. — Тебя. Но я должен забрать все. Не сопротивляйся, тогда переход будет безболезненным, — в руках Дженсена появился сосуд, из которого вырывалось пламя. Будто небольшая колба появилась ниоткуда, и пламя переливалось через ее края как огненная река — все больше и больше. Оно захлестывало уже все вокруг и не собиралось останавливаться, будто в сосуде не было ни дна, ни стенок — ни пространства, ни времени. — Этот лес не горит! — отчаянно прикрывал лицо Джаред. — От этого пламени сгорит — это солнечный ветер… Закрой глаза. — О боже, нет! Дженсен! Пламя из сосуда выплеснулось, вихрем закручивая и Джареда, и дом, и поляну, и черного волка с медведицей, и все старые деревья в округе, и даже небольшой пруд с кувшинками в глубине леса — как море ослепительного кипящего золота. И со страшным ревом взметнулось в почерневшее небо.

***

— Сташек, прикрой окно — дымом воняет! — Сам прикрой! — огрызнулся Сташек недовольно. — А горит ведь именно там, где тот парень летом пропал, красавчик. Как его звали, не помнишь, Збигнев? — Не помню, — потупился Збигнев, буравя взглядом дно своего келыха. — Дженсен его звали. Заливай-заливай свои бесстыжие глаза, — пробурчал Сташек. — А я при чем? Все же брехали, что этот лес не горит, а теперь вон как полыхает — выше деревьев. Еще немного и до деревни дойдет — хоть бери да сейчас беги, пока жарко не стало… — передернул плечами Збигнев. — А я тебе не про пожар, — хмыкнул Сташек. — Я тебе про другое — сам знаешь… Не ты ли бригадиру поддакивал, что, мол, поискали тогда для виду и хватит. Мол, или сам уже выбрался куда-нибудь на трассу или сгинул все равно в болоте навеки. А теперь гляди что получилось! Збигнев попытался спорить: — Да ладно! Больше двух месяцев прошло… — Это что, срок? Дженсен крепкий парень был, может, как-то выжил. А вчера попытался сигнальный костер разжечь или еще что… вот пожар и начался. Как считаешь, а? Может, мы его мало искали? Нет, ну теперь-то он точно не выживет — куда там, зарево в полнеба и дымом вся округа провоняла. А не пошел бы он туда, может, ничего бы и не было… А ты как, место на будущей стройке уже себе застолбил? Небось, в начальники метишь — не меньше? Збигнев приятелю не ответил, кивнул шинкарке: — Повтори! Женщина поставила перед угрюмым парнем еще один келых: — Бригадир ваш сказал, что огонь до нас не дойдет. Сказал, так надо. Мол, выгорит только зачарованный лес, в аккурат под стройку, а потом огонь остановится. Мол, под контролем все, работают профессионалы. — И откуда он это знает? — Збигнев снова тревожно вглядывался в оранжевое зарево за окном. — Знает, — шинкарка вытерла капли воды со стойки, осуждающе глянула на Збигнева. — Видно, где душу продавал, там подробности и разузнал… А ты меньше языком болтай — меньше беды будет. Тебе вообще по жизни лучше помалкивать. И расплатиться за выпивку не забудь… душегуб.