Самый лучший мальчик

Манами чувствовал себя неважно с самого начала поездки. Еще до того, как они достигли первого подъема. Дышать было сложнее, чем обычно, но он старался игнорировать это, потому что не хотел упускать ни одного дня, когда Онода находил для них время, чтобы выехать за город на велосипедах и одолеть несколько вершин. Затянувшийся подъем продолжался, когда Онода вышел немного вперед, но не ускорялся слишком сильно. Манами смотрел на его спину и старался не думать ни о чем больше. Пожалуй, впервые он не обращал внимания на свои ощущения, хотя раньше это было одной из самых важных вещей. Но если бы сейчас он зациклился на своем теле, то непременно отстал бы — Манами понимал это слишком хорошо. День вообще с самого утра был каким-то дерьмовым. Как когда ты встаешь не с той ноги и у тебя выходит из рук вон плохо все, за что бы ты ни взялся. В университете были проблемы с домашним заданием, в столовой были проблемы с обедом, а в начале вечера он пролил на новые джинсы масло для смазывания цепи и подумал, что мама наверняка расстроится, когда узнает, ведь это был ее подарок. Но все это Манами, конечно же, не взял в расчет, когда Онода вернулся в общежитие и сказал, что сегодня они могут покататься. Радость от возможности провести время с Онодой на велосипедах затмила все, и Манами, не думая, схватил свой шлем и перчатки. Первые полчаса поездки все шло даже замечательно, но потом, еще на ровной дороге, Манами понял, что его состояние ухудшается намного быстрее, чем обычно. Он знал, что самым благоразумным решением в такой ситуации было остановиться, сказать, что поездку лучше перенести на другой день, но мысль о том, что он и так слишком редко садится на велосипед, мешала. Манами не хотел, чтобы Онода начал беспокоиться. Манами не хотел обременять его еще больше и продолжал твердить себе: ты все сможешь, ты справишься. Но когда Онода обернулся где-то на середине подъема и посмотрел на него, Манами увидел в его взгляде то, чего так не хотел видеть. — Ты как? — настороженно спросил Онода, сбавляя темп, чтобы поравняться. Манами покачал головой и постарался улыбнуться, показывая большой палец. — Жду момента, чтобы ускориться. Но Онода, кажется, не поверил ему. В его глазах читалась тревога, и Манами с трудом сдерживал себя, чтобы не попросить: пожалуйста, пожалуйста, не смотри на меня так. — Ты неважно выглядишь. Может, лучше отдохнем? — предложил Онода, и Манами почувствовал, как сердце забилось еще быстрее, причиняя дискомфорт. Забилось… от волнения. — Нет. Осталось только три километра. Как он мог остановиться? Как мог думать об отдыхе, когда вершина была так близко? — Это единственное, что я хочу сейчас, — сказал Манами, поднимая передачу. Он хотел достичь конца подъема, хотел попасть в наивысшую точку, потому что в этом и был весь смысл. Сделав один шаг на эту дорогу, он уже не мог остановиться, потому что сердце рвалось к вершине, и против этого стремления Манами был бессилен. Все обойдется, все будет хорошо, — твердил себе он, набирая скорость. Мышцы начинали болеть еще сильнее, а удары сердца отдавались где-то в горле, в ушах, и впервые Манами не чувствовал никакой радости от этого. Впервые ему было страшно, потому что подъем, который всегда был его территорией, теперь оказался враждебным. Опасным. За спиной послышался крик: — Манами, ты перенапрягаешь себя! Онода отстал лишь немного, но он… не мог догнать? Эта мысль заставила вздрогнуть и немного прийти в себя. Каким же сильным было мое ускорение? — задумался Манами, а потом понял, что цепь стоит на самой меньшей звезде. — Манами, притормози! — снова закричал Онода, но Манами не мог ответить. Не мог выполнить эту просьбу, потому что это означало пройти против себя. Я не могу, ведь там впереди то, без чего вся моя жизнь теряет ценность, — сказал бы он, если бы не задыхался. Ремешок шлема давил на горло, мешался. Манами расстегнул его, не думая, и устремился вперед, не сбавляя темпа. Все тело становилось легким, руки немели. Когда дорога перед глазами поплыла и стала мутной, Манами уже не чувствовал ног, но все равно продолжал ехать. Последнее, что он слышал перед тем, как начал терять равновесие, — едва различимый голос Оноды. Затем удар заглушил его, и Манами швырнуло в темноту.

* * *

Полностью прийти в сознание получилось далеко не сразу. Несколько раз Манами просыпался, как от затяжного крепкого сна, но лишь на пару секунд. Улавливал какие-то мутные очертания перед своими глазами, слепящий свет. Вокруг что-то шумело, но шум, как и чьи-то неразличимые голоса, доносился до него как из густого тумана. Манами казалось, что он все еще спит, что ему снится до жути странный сон. Он хотел проснуться, но ничего не выходило. Мир вокруг начинал кружиться так сильно, что к горлу подступал тошнотный ком, а потом тьма снова окутывала своими объятиями, заставляя отключиться. Сколько времени прошло с того, как удалось открыть глаза и увидеть перед собой вполне четкий потолок, Манами не знал. Голова была очень тяжелой, руки казались неподъемными, а тело будто налилось свинцом. Связать мысли во что-то ясное не получалось, образы смешивались, превращались в хаос. Манами смутно помнил, что произошло. Он поднимался на велосипеде, Онода просил его остановиться, а потом… Что было потом? Манами невольно вздрогнул, когда наконец понял, что перед ним чужой потолок. Белый и совершенно незнакомый. Но похожий он уже где-то видел. Развернуть голову удалось только со второй попытки. Манами было страшно это делать, но он хотел убедиться. И оказался прав. Сбоку от него стояла кровать. Обычная застеленная кровать, но больничную койку он бы не перепутал ни с какой другой. Ужас и паника охватили почти моментально. Манами заерзал, пытаясь приподняться, но получалось плохо. Он огляделся по сторонам, но никого не нашел. Стены пустой палаты будто сжимались, а мертвая тишина оглушала. И становилось так страшно. Только не снова, только не снова это место, — грохотало в сознании, и Манами охватывало желание сбежать. Он не слышал шагов в коридоре, но открывающуюся дверь заметил сразу и вжался в подушку за своей спиной, словно сейчас в палату проникнет самый ужасный монстр из детских сказок. Только вот чудовища не было. Вместо него в дверном проеме появился Онода, и, не ожидая увидеть его здесь, Манами удивленно моргнул. Застыв на месте, Онода открыл рот, будто пытался что-то сказать, но не мог. — О… очнулся… — севшим голосом выговорил он спустя, наверное, целую минуту, и сорвался с места. Упав на колени перед кроватью, Онода вцепился в руку Манами почти что мертвой хваткой, и его глаза наполнились слезами. — Ты проснулся! Наконец-то! Манами не знал, что сказать. Смотрел на него и все еще пытался собрать картинку по частям, понять. — Больница… — тихо сказал Манами и почувствовал слабую боль в краешке губ. Что это? Ссадина? — Ты… ты был в реанимации, — всхлипнув, попытался объяснить Онода. — Тебя перевели в эту палату только пару часов назад, сказали, что с тобой все будет хорошо… Он говорил что-то еще, но Манами не улавливал. Все мысли заглушала одна-единственная, не давая соображать. Больница. Больница. Больница. Манами дернулся. В этот раз получилось убедительнее, а потом потянулся к лицу и вытащил из носа мешающий кислородный катетер. — Почему я здесь? — спросил он, поморщившись от неприятного ощущения, и прижал пальцы к губе, ощупывая ранку. — Ты упал с велосипеда, — ответил Онода, опустив голову. — Ты был без сознания, и я не знал, что делать. Я… — Ты вызвал скорую, — договорил за него Манами и сжал кулаки насколько хватило сил. — Это было нужно, — встревоженно сказал Онода, поднимаясь на ноги. — Ты должен понимать. Только вот Манами ни черта не понимал. Больше всего его сейчас волновала игла с трубочкой, закрепленная на сгибе локтя. Он хотел ее выдернуть, но Онода пресек его желание, крепко схватив за запястье. — Перестань, — испуганно попросил Онода, но Манами взглянул на него упрямым взглядом. — Моя мама знает? — Что? — удивился Онода. — Моя мама знает о том, что я здесь? — настойчиво спросил Манами, и Онода растерянно отвел взгляд. — Эм, я просил не сообщать никому… Хоть мне и говорили, что так нельзя, что ты еще несовершеннолетний, и кто-то из родственников должен знать на случай… на случай, если что-то случится. Но я… я, не подумав, сказал им название университета, и они могли узнать, как позвонить твоей маме. Я не знаю, сделали они это или нет… — Я хочу уйти отсюда, — сказал Манами, не дав ему даже договорить, и снова потянулся к капельнице. — Манами, ты меня вообще слушаешь? Ты не можешь! — схватил его Онода. — Я хочу уйти! Я здесь не останусь! Манами сорвался на крик, но тут же пожалел об этом, потому что боль прострелила висок так сильно, что захотелось застонать. Да что с его головой? Он ничего не понимал, но одно осознавал слишком ярко: в этом месте оставаться нельзя. — Пожалуйста, успокойся, — попросил Онода дрогнувшим голосом. Он обхватил его ладонь, бережно погладил, но Манами захотелось вырвать руку. Ему было так страшно, так плохо. От этого слезы едва не накатывались на глаза, и хотелось разрыдаться прямо как ребенок. — Ты говорил… что этого не случится… — сказал Манами, понимая, что дрожит. Он высвободил руку и обхватил себя за локти, низко опустив голову. — Я не могу. Я не могу. Пожалуйста, не заставляй меня. Пожалуйста. Онода молчал какое-то время, пока Манами не начало трясти от страха, и только потом сказал: — Жди здесь. Я сейчас вернусь. Просто сиди и не делай глупостей, слышишь? Заставив себя кивнуть, Манами свернулся на боку, снова поморщившись от боли: ребра ныли, а правое колено жгло, и только теперь он начал понимать, как сильно ударился, когда слетел с велосипеда. Дверь за Онодой закрылась, и в палате снова повисла нервирующая тишина. Манами зажмурился, пытаясь забыться, пытаясь не думать, где он находится. Если ему разрешат уйти, он потерпит еще немного, но как же трудно было терпеть. Перед тем, как Онода вернулся, казалось, прошел целый час. Манами лежал, не двигаясь, как и было сказано, старался думать о чем-то хорошем, только вот отвлечься плохо получалось. На тумбочке возле его кровати что-то задребезжало, заставив вздрогнуть, и, открыв глаза, Манами понял, что это его телефон. На экране высветился номер мамы, а это означало, что случилась еще одна недопустимая вещь. Ответить на звонок он так и не решился. Телефон затих, погас, но это вряд ли было надолго. Когда в палату снова вернулся Онода, глаза у него были совсем красными. Он снова плакал? — подумал Манами и почувствовал новую волну отвращения к себе. Он не хотел, чтобы все так вышло. — Сейчас зайдет медсестра, — сказал Онода, подойдя ближе. — Она уберет капельницу и посмотрит тебя. Просто дай ей это сделать, пожалуйста. В руках он держал его вещи. Положив одежду на край постели, а обувь поставив на пол, Онода посмотрел на тумбочку, и мобильный, словно специально, снова завибрировал. — Это твоя мама? Ответишь ее? Манами лишь покачал головой. Как он мог ответить? Что бы он сказал? «Прости, мама, но я врал тебе все это время»? «Я врал, что все будет хорошо, а в итоге я опять оказался там, куда так сильно боялся попасть»? — Просто возьми телефон, — настойчиво сказал Онода, но Манами даже не шелохнулся. — Хорошо. Я сам с ней поговорю. Взяв с тумбочки мобильный, Онода двинулся к выходу, и Манами даже не стал его останавливать. Он чувствовал себя последним трусом, но ничего не мог с собой поделать. Спустя пару минут в палату зашла девушка в белом халате. Она выглядела милой и доброй, но Манами все равно снова сковал страх. — Все в порядке, — мягко сказала она, улыбнувшись, когда подошла ближе и потянулась к его руке. — Я сейчас это уберу… Вот так… Осторожно… Манами поморщился, когда иголка выскользнула из-под кожи. Он отвернулся, пока медсестра протирала сгиб локтя холодной ватой, а потом заклеивала пластырем. — Дашь мне послушать твое сердце? Это быстро и не больно, — попросила она, надевая стетоскоп, и Манами пришлось пересилить себя, чтобы поднять больничную рубашку. Девушка снова улыбнулась. — Этот юноша тебя балует, — сказала она, но Манами никак не отреагировал. Только кусал губу, борясь с неприятными ощущениями. — Он едва не устроил истерику только для того, чтобы врач принял во внимание твое желание. Ты ведь понимаешь, что тебе не стоит отсюда уходить? У тебя было сотрясение мозга. Ты здорово упал, не говоря уже о проблемах с твоими легкими и сердцем. — Я хочу уйти, — только и ответил Манами. Наконец закончив, медсестра отодвинулась и повесила стетоскоп на шею. — Как дышится? Ничего не болит? — Все нормально, — сказал Манами, хотя это и вряд ли было похоже на правду. Он чувствовал себя плохо, но в душе чувствовал себя еще хуже. — Какое-то время ты будешь ощущать усталость. В голове может быть мутно, — добавила девушка, поднимаясь с кровати. — Это действие лекарств, но спустя сутки все пройдет. Манами промолчал, отвернувшись, а потом услышал удаляющиеся шаги. Господи, у него даже не было сил сказать простое «спасибо». Но он так сильно хотел вернуться в общежитие, в свою комнату, что моментально забыл об этом и схватился за одежду, стоило только медсестре покинуть палату. Онода вошел обратно с его телефоном в тот момент, когда Манами натягивал на себя футболку. Во время переодевания на ребрах обнаружился приличных размеров синяк, правая коленка была заклеена, и та же рука перемотана чуть выше локтя. — Я объяснил твоей маме, в каком ты состоянии, — сухо сказал Онода, отдав мобильный. — Но ты должен поговорить с ней позже, понял? Забрав телефон, Манами кивнул и опустил взгляд в пол. — Я пообещал ей, что все будет в порядке, но она очень беспокоится за тебя. Даже не представляю, каково ей сейчас. Она хотела бросить все, сорваться с работы и ехать сюда, — объяснил Онода, и Манами снова задрожал. — Не знаю, как мне удалось отговорить ее, но я надеюсь, ты понимаешь, насколько это неправильно. Я не хочу, чтобы ты почувствовал себя еще хуже, но в следующий раз, когда она позвонит, ты возьмешь трубку. Последнее Онода сказал так жестко, что Манами не посмел противиться. Он все еще плохо соображал, наверняка это было из-за лекарств, но просьбу понял отлично. — Тебе нужно заполнить документ в регистратуре, пошли. Это было последнее, что сказал Онода перед их долгим молчанием. Манами смутно запомнил, как они шли по коридору, как спускались по лестнице. Когда он взял ручку, чтобы указать нужное в бумаге о досрочной выписке, ему пришлось совершить над собой усилие, чтобы не позволить ладони задрожать. На выходе из огромной больницы их забрало такси, и пока Манами сидел на заднем сиденье, привалившись к стеклу, его затошнило два раза. Ему показалось, что они едут целую вечность. Онода хоть и сидел рядом, но не касался его, даже руку спрятал, словно не хотел, чтобы Манами вдруг взял ее. После ухода из палаты они не переглянулись ни разу, и от этого было очень странно. Когда машина остановилась возле их общежития, Манами почувствовал себя легче, а глоток свежего воздуха помог почувствовать минутную ясность в голове. Он так и стоял, просто глядя на крыльцо, пока Онода не схватил его за локоть и не повел за собой. До комнаты они тоже шли в молчании, а по пути им навстречу попались соседи. Кажется, они собирались поздороваться, но что-то их остановило, и они, опустив взгляды, прошли мимо. Манами тоже не испытывал никакого желания говорить сейчас с кем-то. Он зашел в комнату первым, когда Онода открыл дверь своим ключом, и сразу завернул в ванную. Включив воду, он прополоскал рот, умылся и только потом увидел себя в зеркале и едва не ужаснулся. Скулу и висок расчерчивал яркий синяк, губа была разбита, на подбородке красовалась ссадина. Боже, да он выглядел так, словно нарвался на драку и проиграл в ней. Вернувшись в комнату, Манами побрел к своему столу и тяжело опустился на стул, слыша, как Онода возится с вещами на своей кровати. Они все еще молчали. Наверное, так прошло минут десять, а то и все двадцать, пока Онода вдруг не подошел и не заговорил первым. — Все, хватит дуться, слышишь? — сказал он, но Манами даже не посмотрел в его сторону, словно пялиться несколько минут на обложку тетради по математическому анализу было куда интереснее. — Случилось самое худшее, — ответил Манами, покачав головой. — А еще моя мама все узнала, и теперь… — Тебя только это волнует? — прервав, спросил Онода, и в его голосе послышался резкий упрек. — О чем ты вообще думаешь? Ты хоть понимаешь, что произошло? От его тона Манами поморщился и ответил не сразу. — Я попал в больницу. Разве этого так сложно было избежать? — Сложно было избежать? — изумленно переспросил Онода. — Ты… ты был без сознания черт знает сколько времени. Я целые сутки просидел возле реанимации, даже не зная, на что надеяться. Я не спал и не ел, я думал только о том, лишь бы ты не перестал дышать. Манами хотелось заткнуть уши, потому что голос Оноды был таким впервые. Впервые таким неприятным. Он говорил и говорил, но Манами не воспринимал ни слова, не мог услышать сути этих слов. — Ты попал в больницу, да, — все продолжал Онода. — Я сделал это, потому что иного выбора не было. На моем месте любой поступил бы так же. Даже ты, я уверен. — Хватит. Прекрати, — попросил Манами, резко вскакивая со стула. Комната вдруг закружилась, и он схватился за край столешницы, но не сел обратно. С каждой секундой он чувствовал себя все отвратительнее. Чувствовал туман в своей голове и как путаются мысли от лекарств, которыми его накачали. И было так противно, так ужасно осознавать себя словно испачканным медикаментами, которые, кроме как враждебными, воспринимать не получалось. — Врач говорил со мной, — произнес Онода, видимо, не собираясь сдаваться. Манами не хотел смотреть в его заплаканные глаза, но сейчас почему-то не мог оторвать взгляда. — Он сказал, что это случилось из-за того, что ты не принимаешь лекарства. Это правда? Это действительно так? Манами отвернулся к столу и опустил на него вторую ладонь, но стоило это ему немалых усилий. — Да. — Прости, что? — вздрогнул Онода. — Что ты сказал? — Что не принимаю лекарства, — выдавил Манами, и Онода на время замолчал, будто действительно не верил. — Ты… ты хоть осознаешь..? Господи, Манами… Как ты можешь творить такое? И ты пытался убедить меня не настаивать на медицинской помощи? Ты же мог умереть! Ты пообещал мне, что все будет в порядке, но в итоге твое обещание было ложью?! — Лучше умереть, чем попасть в больницу или глотать таблетки! — резко сказал Манами, развернувшись, но так же резко замолчал, потому что Онода неожиданно ударил его ладонью по щеке. Это было не больно, скорее просто застало врасплох. Манами ошарашенно моргнул, не веря в произошедшее, а потом снова посмотрел на Оноду. — Не смей! Не смей говорить так, будто твоя жизнь принадлежит только тебе одному! Вспомни о людях, которым будет больно, если с тобой что-то случится! И если тебе плевать на меня, подумай хотя бы о своей маме или о девушке, которая приехала из другого города, лишь бы поздравить тебя с днем рождения! Онода вдруг замолчал, и его рассерженное лицо изменилось, стало испуганным. Он взглянул на свою ладонь перед собой и задрожал, словно наконец осознал, что сделал. — П-прости, — заикаясь, выдавил он. А потом сорвался с места. Он добежал до двери, схватив по дороге свой рюкзак и кроссовки, и выскользнул из комнаты раньше, чем Манами успел прийти в себя и окликнуть его. Онода убежал, не сказав ни слова о том, куда он. Манами хотел пойти за ним, но голова снова закружилась, и он остановился, запуская пальцы в волосы и сжимая у корней. Внезапно, но понимание слов Оноды обрушилось на него тяжелой волной. Он был прав. Онода был прав во всем, но до Манами слишком поздно начало доходить это. Как он мог быть таким эгоистом? Как мог позволить Оноде так беспокоиться из-за него, плакать? А сколько раз он плакал за прошедшие два дня? Сколько? Чувствуя собственное бессилие, Манами опустился на колени, потому что ноги совсем не держали, и ощутил, как ссадина под пластырями отзывается болью. Он обхватил себя за плечи, снова начиная задыхаться. Но на этот раз уже от слез.