Причина жить

Глаза. Они смотрели на него из стен, с пола, с потолка, из окна. Они были везде: в открытом шкафу, на мягкой спинке кресла, под одеялом его кровати, на страницах любимой книги. Они прятались под диваном в гостиной, за шторкой в ванной, на полке с фотографиями их семьи. Они смотрели на него, не моргая, не отвлекаясь ни на секунду. От них невозможно было спрятаться, негде было укрыться. Глаза были везде. И только на лице его матери их никогда не было. Их дом горел. Он держал в руках спички. Его сердце наполнялось радостью, когда он смотрел, как шипят и сморщиваются глаза, объятые пламенем. Он стоял посреди горящей комнаты, и огонь медленно подступал к нему. Он не боялся, он был счастлив. Все сгорит вместе с ним, никто не уйдет. И тогда все это, наконец, закончится. — Братик! Он слышал голос откуда-то сверху. Кто-то звал его? Но зачем? Может, этот кто-то просто не хотел гореть? Или не хотел позволить гореть ему? — Итачи! Откуда этот голос знает его имя? Он хотел, чтобы все голоса вокруг него сгорели. Он не желал никого слышать. — Итачи, где ты? Я… Голос запнулся и зашелся кашлем. Может, нужно найти его? Если кто-то зовет его, значит он все-таки кому-то нужен, верно? Он попытался открыть дверь, но она уже превратилась в раскаленные угли. Языки пламени подкрадывались к нему, кружили вокруг, потрескивали и ластились к его ногам. Стена сзади с грохотом обвалилась. Он обернулся и увидел лестницу, ведущую куда-то вверх. Он стал подниматься, хотя пламя уже пожирало перила. Через минуту перед ним оказалась дверь. Стены вокруг нее полыхали и уже почти обуглились, но сама она оставалась невредимой. Он повернул ручку и зашел в помещение. Это была его комната. Огонь пожирал ее все больше, медленно сходясь к центру. А посреди комнаты сидел, руками закрывая лицо от дыма, маленький мальчик. Это был его голос? — Итачи! Как хорошо, что ты со мной. Мне было так страшно. Дверь позади занялась огнем. Дыма было все больше, и жар становился невыносимым. — Братик! Он подошел к мальчику и обнял его. Кольцо огня сжималось вокруг них. Теперь они сгорят. Вместе. *** Пробуждение было тяжелым. Бессонница, мучившая Итачи уже который год, давала о себе знать, а бредовый сон никак не хотел выпускать сознание из своих сетей. Какие-то странные глаза, пожар, слепая мать и плачущий Саске… Когда-то давно он прочитал, что сны — это лишь отражение бессознательного. Ему не хотелось думать об этом. Стараясь не обращать внимания на тошноту и будто налитую свинцом голову, он встал с кровати. Саске спокойно спал. Итачи решил не будить брата раньше времени и тихо, осторожно ступая по изредка скрипящим половицам, спустился вниз. Иногда он думал о том, как сложилась бы его жизнь, не будь в ней брата. Он пытался представить, как бы он существовал, о чем бы думал, чем бы дорожил. Но сколько бы он ни размышлял об этом, так и не смог ни разу ничего придумать. Стараясь не греметь посудой, он достал сковородку, чтобы, как обычно, приготовить яичницу. «Надеюсь, в этот раз ты ничего не испортишь», — ехидно пропел его внутренний голос. Он всегда вылезал в самые неподходящее моменты, мог появиться из-за любой пустяковой причины. Он всегда давил на больное, раз за разом вскрывал заживающие ранки, методично доводил до отчаяния. И почти никогда не замолкал. Итачи мог бы заставить этот голос замолчать, мог бы просто уничтожить его, но не видел в этом смысла. Ведь это были лишь его собственные мысли. Неприятные, гадкие, часто даже мучительные, но всегда говорящие правду. Он разбил несколько яиц в сковородку, аккуратно, чтобы ни один кусочек скорлупы не попал в яичницу. Иногда ему казалось странным то, с каким маниакальным упорством он старается делать даже самые простые вещи идеально. Однако, он был неудачником, поэтому ему просто не хотелось разочаровывать себя ещё сильнее. Впрочем, иногда ему казалось, что сильнее уже невозможно. Странно, но у него получилось сделать все аккуратно. Мысленно решив, что это уже можно считать успехом, Итачи достал солонку и умудрился даже ничего не пересолить. Но вот поставить ее на место он не смог — та вдребезги разбилась, и вся соль рассыпалась на пол. «Ожидаемо», — констатировал голос. Взгляд скользил по кухне в поисках тряпки и зацепился за острый угол стола. Итачи представилось, как он со всей силы ударяется об этот угол головой. Зачем? Он не знал, ему было все равно. Ему казалось, что он слышит хруст черепа, чувствует, как в разные стороны брызжет его кровь и, ощущая слабость и тупую боль, сползает вниз и падает на пол безвольной тушей. Когда рассыпавшаяся соль была убрана, дверь за его спиной скрипнула, и в кухню, зевая, вошел слегка растрепанный после сна Саске. — Доброе утро, Итачи. — Доброе, — сказал Итачи и постарался улыбнуться. «Если у тебя плохое настроение, это не повод портить его другим», — так всегда повторял внутренний голос. Обычно Итачи старался следовать этому совету, но получалось плохо. Его кислая мина отпугивала от него людей, а сделать с этим он ничего не мог. А может и не хотел. Итачи поставил тарелки с только что пожаренной яичницей на стол. На самом деле он готовил только ради Саске. Ему казалось, что, если бы не брат, он бы вообще ничего не ел и просто умер бы однажды от голода. Впрочем, именно это ему говорил Саске, и был чертовски прав. Голод Итачи пусть редко, но чувствовал, а вот желания поесть просто не возникало. Голодный или сытый — ему было все равно. Но он все равно каждый день готовил что-то повкуснее, потому что ему нравилось смотреть, как радуется брат. — Ты какой-то грустный, — сказал Саске, отвлекаясь от завтрака. — Нет, все нормально, — отозвался Итачи, делая голос как можно более уверенным. Все ведь и правда было нормально. Саске продолжил есть, периодически поглядывая на брата. Иногда от его взгляда становилось некомфортно. Казалось, Саске видит Итачи насквозь. Это лишало возможности солгать, не было шанса притвориться, сыграть, натянуть на лицо нормальное человеческое выражение. Рядом с братом приходилось быть собой. А сам Итачи представлял из себя весьма жалкое и унылое зрелище, которое никому не хотелось показывать. «И зачем ты вообще ему нужен?» — Спасибо за завтрак, Итачи. Брат смотрел на него с теплой улыбкой, и на душе у Итачи становилось легче. Саске всегда был тем, кто поддерживает, тем, кто помогает, тем, кто понимает и вселяет надежду. Когда говорил Саске, надоедливый внутренний голос всегда отступал. И тогда Итачи действительно верил, что все хорошо, что жизнь еще не кончена, что он на самом деле заслуживает того, чтобы быть кому-то нужным. *** Но внутри у Итачи жило чувство, которым он никогда не сможет поделиться с Саске. Это чувство пряталось так глубоко в самых дальних уголках души, что почти не выходило на свет, никак не проявляя себя. Но и достать его, выкинуть, вышвырнуть, было из-за этого невозможно. Это чувство возникало каждый раз, когда брат переодевался или ходил в душ, когда, задумавшись, приоткрывал рот, когда прикасался к Итачи прохладными руками, когда крепко обнимал, прижимая к себе. Итачи любил Саске. Любил не только как брата. Ему было тринадцать. В саду за домом его целовала девочка, что была на год старше. Итачи не любил ее, не чувствовал к ней привязанности, а ей просто было интересно. Позже оказалось, что из окна второго этажа их увидел Саске. — Как она посмела целовать тебя! — возмущенно кричал маленький брат, расхаживая по комнате. — Это же был твой первый поцелуй! Она не имела права! — А кто бы имел? — спросил Итачи, усмехаясь и не понимая, почему его брат так злится. — Тот, кого ты больше всех любишь! — Саске махал руками в явном негодовании. — Это же элементарные вещи, братец. Ну как можно быть таким?! — Но ведь у меня сейчас нет того, кого бы я любил. Итачи никак не мог понять, к чему была эта сцена. Почему он не должен был целовать эту девочку - ведь она была совершенно не против, даже наоборот? А Саске вдруг замер и замолчал. Его губы задрожали, на глаза почти навернулись слезы. — Что? А как же я, братик?! Неужели ты меня не любишь? — Конечно, я люблю тебя. Но это ведь другое… — Ничего не другое! Саске вдруг покраснел и замолчал ненадолго, а потом продолжил уже тихо и, кажется, смущаясь: — Если ты и правда любишь меня, тогда… Тогда я тоже хочу поцеловать тебя. — Зачем?.. Итачи больше ничего не успел сказать. Саске подошел к нему и коротко прижался своими губами к его. Секунда, и он тут же отпрянул. Его щеки пылали алым, а взгляд упирался куда-то в пол. Он улыбнулся и тихо прошептал: — Глупый братик… Чтобы мой первый поцелуй был с тем, кого я больше всех люблю. А Итачи стоял и думал, что целовать младшего брата было намного приятнее, чем ту девочку, которую он никогда не любил. *** Это ли стало началом его чувства? А может, все завязалось в тот день, когда в гости к брату, чтобы сделать совместный доклад, пришел его лучший друг и странная девушка с розовыми волосами? Она постоянно прижималась своим ещё не до конца оформившимся телом к Саске, позволяла себе прикасаться к нему, не останавливаясь и после сделанных братом замечаний, даже открыто говорила о своих чувствах. Итачи тогда хотелось вышвырнуть мерзкую девочку из дома, как надоедливую вошь, и больше никогда не подпускать ее к брату. А может, все началось, одним вечером, когда из-за шторки в ванной Итачи случайно увидел, как, закрыв глаза и закусив губу от удовольствия, его младший брат удовлетворял себя? Стенки ванны тогда скрыли самое интимное, но и того, что увидел Итачи хватило, чтобы воспоминания вновь и вновь заставляли щеки заливаться краской. *** Итачи вошел в аудиторию, заполненную студентами. Проталкиваясь между рядами, он пробрался на свое привычное место, в самый конец третьего ряда. Рядом всегда садился Какаши, который обычно невозмутимо появлялся где-то к середине лекции. Хатаке вообще ходил в универ, наверное, лишь за тем, чтобы под монотонную речь преподавателя почитать какую-нибудь книгу. Из всего потока Итачи смог сойтись лишь с ним. Они были слишком похожи друг на друга этим потухшим взглядом, застарелой болью и вязким безразличием ко всему окружающему. Мало кто назвал бы их отношения дружбой. Они почти никогда не разговаривали, лишь молча сидели рядом, думая каждый о своем и занимаясь каждый своим делом. В конце семестра Итачи давал Какаши свои лекции для подготовки к экзаменам, потому что тот их просто никогда не писал. Они разговорились по-настоящему только один раз. Тогда Итачи и узнал историю своего друга. — Когда мне было шесть лет, мой отец повесился на люстре в гостиной, — так Какаши начал свой рассказ. Его монотонный голос не выражал абсолютно никаких эмоций. Он рассказывал про то, с чем давно смирился. — Маму я никогда не знал, она умерла при родах. У меня не было родственников, которые могли бы позаботиться обо мне, пока я маленький, и я попал в приют. Он сделал небольшую паузу, задумавшись, потом продолжил: – Там я долгое время не хотел ни с кем сходиться. Ну, ты понимаешь… Но однажды в мою жизнь ворвались двое. Обито, веселый, но немного застенчивый, называл меня своим лучшим другом. Даже не знаю, почему он так решил. Рин, милая и добрая, но очень тихая девушка, призналась мне в любви. Они… Как бы сказать… Вернули меня в жизнь. Понимаешь?.. Тут Какаши сделал большую паузу. Казалось, что он хочет продолжить, рассказать это кому-то, но не может. Итачи тихо спросил: — Потом что-то произошло? — Обито погиб, спасая меня из-под колес грузовика… Я не знаю, зачем он это сделал… Знаешь, мне в кошмарах до сих пор видится его окровавленное тело. Какаши кривил рот и буквально выдавливал из себя каждое слово. — А Рин? — задал вопрос Итачи, хотя боялся получить на него ответ. — Около двух лет прошло. Мы гуляли вдвоем, и… Я плохо помню, что произошло. Меня ударили по голове, и я потерял сознание. Люди, которые напали на нас, были из банды, с которыми что-то не поделили ребята из нашего приюта. Но это не важно… Когда я очнулся, то увидел, что они избивают Рин. Я хотел ей помочь, но меня держали трое. Потом один из них решил, что будет забавно, если они заставят меня наблюдать за тем, как Рин… Как они насилуют ее. Голос Какаши дрогнул, он остановился. — Если тебе тяжело, можешь не продолжать, — успокаивающе проговорил Итачи. Какаши помолчал ещё немного, но потом кивнул будто сам себе: — Мне просто нужно выговориться. Ладно? — Хорошо. Я понимаю, — ответил Итачи, и Какаши продолжил. — Они мало что смогли сделать. В какой-то момент Рин вырвалась, и выхватила нож у того, кто угрожал ей. Они стояли и смеялись, говоря, что у нее не хватит смелости прирезать ни одного из них. И знаешь… У нее действительно не хватило бы смелости. И когда они снова попытались схватить ее… Она, наверное, не видела иного выхода. Она перерезала себе горло. Итачи долго потом думал о том, как ужасно может складываться человеческая жизнь. И несмотря на все, что пережил Какаши, у него оставались силы на то, чтобы жить. Итачи почувствовал себя ужасно жалким. В конце концов, что могут значить его проблемы по сравнению с тем, что пережил его друг? Итачи никогда не приходилось переживать смерти своих родных, его не мучили воспоминания о тех, кого он не смог спасти, его жизнь была просто прекрасной. Многие предпочли бы променять свою жизнь на его. «Какое право ты имеешь на то, чтобы жаловаться?» — спрашивал его внутренний голос, и был, как всегда, абсолютно прав. Итачи ощущал себя бесконечно виноватым перед всеми этими людьми за то, что не способен ценить свою жизнь, что видит в ней лишь боль и не счастлив тем, что имеет. Лекция шла уже почти час. Многим не было дела до нудного голоса лектора, и за партой впереди слышался шепот разговора. — Прикинь, мелкий вчера притащил к нам домой своих идиотов-друзей, — услышал Итачи оживленный разговор. — И че? Хату опять разнесли? — Да нажрались, как сволочи. Один заблевал нам диван. Кто-то выкидывал бутылки из окна, снизу чуть полицию не вызвали. Остатки пиццы по всей квартире, ковер весь в пятнах. — В семье не без урода, знаешь… — Слышь, Итачи, у тебя же тоже брат есть, да? Итачи не сразу понял, что обратились к нему. В последнее время некоторые пытались идти на контакт, и иногда даже получалось. Многие начали понимать, что людей, которые хорошо пишут лекции в их потоке мало, а в группе такой вообще один Итачи. Конечно, ему они были абсолютно безразличны, но жесткое воспитание требовало быть вежливым с людьми. «Им просто выгодно общаться с тобой, а ты даже не можешь им отказать», — хихикал голос внутри. Он старался отвечать, когда с ним говорили. — Есть. А что? — Интересно, все ли младшие братья такие сволочи, — рассмеялся парень, обратившийся к нему. — Бухают, курят и водят домой своих ненормальных друзей. — Не думаю, чтобы мой брат пил или курил… И друзей он домой не водит… Итачи задумался, есть ли у Саске вообще друзья. Кроме Наруто, про которого брат иногда рассказывал, Итачи ни разу не слышал ни про кого. — Вот видишь, — сдерживаясь, чтобы не получить выговор, смеялся второй парень. — Твой брат просто дебил. Есть и нормальные люди. Парни отвернулись, продолжая говорить о чем-то своем, а Итачи заметил на себе взгляд Какаши. — Слушай, а чем вообще занимается твой брат? — спросил он, перебирая пальцами страницы своей книги. — В смысле, какие у него увлечения? — М-м, ну, допустим, да, увлечения. Увлечения… Итачи не могу понять, почему ничего не приходит на ум. Саске никогда не говорил ему о том, что ему нравится делать. Чем он вообще занимается каждый день? Делает уроки. Читает книгу или какие-то статьи в интернете. Смотрит фильм. Нравилось ли Саске учиться? Как-то он сказал, что ходит в школу только для того, чтобы не быть глупее Итачи. Чтение тоже нельзя назвать увлечением, скорее убийством времени. Что вообще нравится Саске? «И ты называешь его своим братом? — мерзко смеялся голос. — Ты даже не можешь назвать его увлечений». — Я тут подумал… — сказал вдруг Какаши. — Знаешь, рано или поздно братья расходятся. Они находят себе работу, заводят свою семью. Живут в разных домах, возможно, даже в разных городах или странах. В какой-то момент они просто забудут друг о друге. У меня никогда не было брата, но мне кажется, это все довольно грустно. Лекция кончилась. Какаши собрал вещи и, погруженный в свои мысли, направился к выходу из аудитории. А Итачи захлестнуло нечто. Он ощутил, будто чья-то рука сдавила его горло. «Люди расходятся рано или поздно». Стало больно и невероятно страшно. Легкие заполнились чем-то холодным и тяжелым, в них просто не осталось места для воздуха. Он пытался сделать вдох, но не мог. «Однажды у него будет своя семья». Сердце стучало бешено, отдаваясь жутким гулом в ушах, заглушая все происходящее снаружи. Его ноги ослабли, и он неловко упал на колени. Одна его рука вцепилась в край парты, а вторая судорожно расстегивала ворот рубашки. «Он просто забудет тебя». Итачи не мог дышать. Его заполнил вязкий холодный ужас. Скоро его организму просто не хватит кислорода. Если он не сможет сделать хоть вдох… он умрет от удушья. «Однажды ты перестанешь быть ему нужен. И что ты будешь делать тогда?» — Так, тихо, дыши медленнее, — он расслышал голос Какаши. Тот припал на одно колено и рукой удерживал Итачи за плечо. Его лицо лишь слегка выражало волнение.  — Спокойно, — говорил он своим размеренным голосом. — Медленный вдох. Медленный выдох. Все прекратилось так же резко, как и началось. Воздух снова проникал в легкие, а паника отступила. И только бешено стучащее сердце оставалось напоминанием о реальности произошедшего. — Хорошо же тебя накрыло, — сказал Какаши, нервно улыбнувшись. Он встал с колен и помог подняться Итачи. Несмотря на спокойное лицо и голос, его руки были прохладными и выдавали некоторое волнение. — Я думал, что умру, — сказал Итачи, не сильно понимая, зачем вообще говорит что-то. Они медленно пошли вдоль по коридору. — У тебя такое первый раз? Не волнуйся, от панических атак ещё никто не умирал. — Что это такое? — Ты испугался. Это нормально. — Нормально? — Итачи удушье совершенно не показалось чем-то нормальным. — Со мной бывает, — Какаши слегка пожал плечами. — Знаешь, я думаю, тебе лучше пойти домой. Полежишь там, отдохнешь. — Да… Пожалуй. *** Итачи шел по улице и представлял, как одна из машин на дороге теряет управление и вылетает на тротуар. Воображение рисовало крики разбегающихся людей, скрип шин и залитый кровью асфальт. Он не успевает убежать. Его тело врезается в капот автомобиля и пролетает несколько метров по дороге. Он несколько раз ударяется об асфальт, потом падает окончательно. У него сломаны ребра и ноги, лицо и тело исцарапаны и изорваны. Он лежит на дороге бесформенной массой, мало похожей на человека. Наваждение прошло, а через пару минут Итачи оказался во дворике своего дома. Он зашел внутрь и стал снимать с себя верхнюю одежду. Дом был наполнен какой-то непривычной, давящей тишиной. Она будто затопила все пространство вокруг. На ее фоне оглушительно громко тикали часы на кухне. Итачи стал подниматься в свою комнату, и звук его шагов раздавался как-то странно, будто бы это кто-то другой идет вместо него. Он перешагнул порог комнаты и закрыл за собой дверь. Вокруг будто не было ничего, лишь тишина, обволакивающая и закрывающая собой все остальное. Остановившись посреди комнаты, Итачи закрыл глаза и стал слушать. В голове не было ни единой мысли, лишь размеренное тиканье часов. Раз. Два. Три. Он никогда не ощущал ничего подобного. Тишина проникала в его голову, в его легкие. Она заполняла его целиком, и он растворялся в этом черном и вязком беззвучии. Она была внутри и снаружи, и не было ничего, кроме нее. Весь мир вокруг него будто перестал существовать, и сам он превратился в абсолютное ничто. Зазвонил телефон. Мерзкий звук разрезал пространство, и Итачи вздрогнул, вырванный из своего странного состояния. Будто чья-то рука резко и болезненно швырнула его назад в реальность. Сердце колотилось от внезапного испуга. Итачи неохотно стал рыться в сумке, гадая, кто мог позвонить ему. Возможно, это Какаши хотел спросить о его самочувствии. Хотя Итачи казалось, что это не было в характере его друга. Может, Саске как-то узнал о том, что Итачи ушел из университета, и позвонил, чтобы спросить, что случилось. Но Саске никак не мог узнать об этом. Больше звонить было некому. На экране телефона светилось «мама». Итачи несколько раз глубоко вдохнул, успокаивая разошедшееся сердце. Брать трубку не хотелось. Его состояние сегодня и так было слишком шатким, у него просто не было сил на разговор с матерью. Однако телефон не переставал настырно верещать, требуя немедленно ответить. — Привет, мам, — в душе Итачи молился, чтобы его голос звучал как можно нормальнее. — Привет, сынок. Как я рада тебя слышать, — тепло произнесла Микото. — Как там вы с Саске без нас? Все хорошо? — Все хорошо. Конечно, ее вопрос не предполагал иного ответа, кроме утвердительного, и Итачи очень не хотел расстраивать мать. — Это замечательно, — сказала она, и голос ее немного погрустнел. — У нас тут возникли небольшие проблемы, собственно, поэтому я тебе и звоню. Мы с отцом не вернемся еще пару месяцев. — Понятно. От этого известия Итачи неприятно кольнуло что-то вроде обиды, но большая часть его все же вздохнула с облегчением. — Как там твоя учеба? Отец очень интересовался твоей успеваемостью и просил меня узнать. — Все отлично, мам, как всегда, — наглая ложь, которую от него ждут. — Преподаватели меня хвалят. — У тебя скоро сессия. Готовишься? — Конечно, готовлюсь. Думаю, я и в этот раз сдам хорошо. Снова ложь. У него недописанная курсовая и еще несколько значительных долгов, которые он никак не может закрыть из-за полного отсутствия сил. К зачёту он планировал начать готовиться намного позже. Едва ли он успеет все выучить в срок. — Как здорово, — Итачи ощущал, что мама улыбалась, а у Итачи ком вставал в горле, мешая произносить слова. — Ты не перестаешь всех нас радовать. — А отец тоже хотел поговорить со мной? — спросил Итачи чуть не сорвавшимся голосом, уже зная ответ. — Нет, сынок, он сейчас очень занят работой. Возможно, он позвонит тебе позже. — Хорошо, мам. — Ну, тогда до встречи. Удачи вам, и не скучайте. — До встречи. Итачи повесил трубку. Мама сказала, что отец позвонит ему. Смешно. Конечно, он не позвонит. Он усиленно это скрывал, но ему просто было плевать. Он не хотел знать об Итачи ничего, кроме его оценок и успеваемости, ведь семье нужен наследник. Отцу нужен кто-то, кто будет достоин принять его дело, а для этого нужно превосходно учиться и иметь прекрасные манеры, вот и все. Знать, что нравится ребенку, что его пугает, какие вопросы волнуют его и как проходит его жизнь, отец не считал нужным. Впрочем, как и мать. На самом деле она действительно любила своих детей. Или хотя бы ту их часть, которая была счастливой, любящей и подающей большие надежды. Всего остального родители не замечали. Всего остального просто не существовало. Проблема Итачи была в том, что он целиком состоял из того, чего просто не существовало. «Знаешь, я люблю тебя. Со всеми твоими проблемами, всей болью и всеми слезами люблю. Всего, понимаешь?» Итачи вдруг стало теплее. Вязкая гадкая обида ушла, испарилась, будто ее и не было. Он не один. У него есть тот, кто любит его, принимает его. Даже если у родителей нет на него сил и времени, он не одинок. У него есть Саске. На задворках сознания появилась мысль. Сначала тихая, почти незаметная, причиняющая легкий дискомфорт, она с каждой секундой росла, увеличивалась, вызывая все больше и больше боли. Итачи старательно гнал ее от себя. Он не хотел осознавать ее, не хотел придавать ей словесной формы. Он чувствовал, что эта мысль способна причинить ему столько боли, сколько он не испытывал еще никогда. «Хочешь, расскажу тебе кое-что весьма забавное?» Итачи не хотел ничего слушать, ничего знать. Он умолял себя отвлечься на что-то, прекратить думать, перестать причинять себе боль. Но та часть его, которая постоянно желала лишь вскрывать старые раны, вновь оказалась сильнее его. «Как думаешь, чего ему стоит такая забота о тебе?» Итачи начало тошнить. Он хотел выбить все мысли из своей головы, но ничего не получалось. Он молил, чтобы это прекратилось, но что-то в глубине его души считало, что так нужно. Оно давило на грудь, выламывало суставы, заставляло хрустеть и трескаться хрупкие кости, но повторяло снова и снова, что это необходимо. Голос продолжал произносить безжалостные слова. «Сколько еще он сможет терпеть такого ублюдка, как ты?» Он начал плакать. Не потому, что ему было жалко себя и даже не от обиды. Он лишь надеялся, что слезы дадут выход лишним эмоциям, и все закончится, как заканчивалось всегда. Рано или поздно это всегда проходило. Но не в этот раз. Зачем он об этом думает? Зачем мучает себя? Неужели ему мало всего того черного, вязкого и отвратительного, чего в его жизни и так предостаточно?! Тошнота стала невыносимой. Ему хватило времени лишь на то, чтобы добежать до туалета. Его рвало. «Почему ты никогда не замечал этого? Ты приносишь ему только боль». Его рвало всеми теми чувствами, которые не могли найти выход. Боль. Обида. Злоба. Отвращение. Ненависть. Любовь. Стоя на коленях перед унитазом, он не понимал, что происходит, лишь зачем-то старался не испачкать мешающие длинные волосы. «Все просто. Ты всегда думал лишь о себе. Какого ему тянуть на себе вас обоих? Ему было бы намного легче без тебя». Его тело била дрожь. Он захлебывался собственными слезами. Желудок уже давно был пуст, но это не принесло никакого облегчения. Его накрывало невыносимым отвращением к себе и абсолютным отчаянием. Какой смысл был в его страданиях? Зачем он вообще пытался существовать, если прекрасно знал, что единственное, что ждёт его — это бесконечная пустота? Если ничто не приносит удовольствия, если не осталось уже мечты и надежды, если все, что он может делать — это просто ждать конца, то какой смысл вообще был во всем этом? Ради чего он испытывал эту боль? Ради чего он пытался жить, пытался вернуть себе радость и почувствовать хоть немного, что значит быть живым? Ради чего он изо дня в день просыпался, ел, одевался и ходил в университет? Ради чего исполнял все эти приевшиеся бессмысленные вещи, которые по ошибке называл своей жизнью? Ради Саске. Как иронично. Сжавшись, он лежал на полу и не мог перестать расцарапывать ногтями плечи. Ему было больно, невыносимо больно, и он ничем не мог это заглушить. Он пытался зацепиться хоть за что-то, что могло дать ему волю преодолеть это, но не мог найти ничего. Он будто падал в пустоту без возможности ухватиться хоть за какую-нибудь хрупкую веточку. Он всхлипывая, скулил и просто не мог успокоиться. Он представлял из себя жалкое зрелище, и прекрасно осознавал это. «Если бы ты исчез, ему стало бы лучше. Ты мешаешь ему жить. Ты — жалкая эгоистичная скотина, Итачи. Если ты желаешь брату добра, если хочешь сделать его жизнь лучше… Есть только один выход. Понимаешь?» Итачи заставил себя успокоиться и подняться с пола. На дрожащих ногах он дошел до ванной. Включил теплую воду. Дыхание сбилось из-за долгой истерики, и он пытался привести его в норму. Он понял. Понял, что есть только одна вещь, которую он может сделать для Саске. Слезы комом стояли в горле, но Итачи сдерживал их. Сейчас есть кое-что, что он должен сделать, не отвлекаясь на всякие глупости. Где-то в тумбочке у него были лезвия. Он достал одно. Аккуратно сложив одежду на стул, Итачи шагнул в ванну. Есть лишь один единственный правильный выбор, и он должен его сделать. Теплая вода приятно окутала тело. Подавляя колкий разъедающий страх, он сосредоточился на механических действиях. Он не может позволить себе снова облажаться. В конце концов, это намного лучше, чем корчиться в судорогах на полу от невыносимой боли. Он чирканул лезвием по руке. От запястья к локтю, сразу несколько раз, чтобы не успеть остановиться. Руку резко обожгло, непроизвольно брызнули слезы. Из раны струилась кровь, образовывая в воде причудливые узоры. Порез щипал и болел, и невозможно было отвлечься. Но это было не важно. Ему осталось лишь ждать. Теперь он, наконец, сгорит. Один. «Давно пора».