Причина жить

Возвращаясь из школы домой, Саске почти бежал. Сердце бешено колотилось, и успокоиться не было никакой возможности. Что-то внутри кричало, заставляло идти быстрее, и ни за что не сбавлять шаг. Какое-то отвратительное разъедающее предчувствие охватило его и никак не желало отпускать. Леденящий страх на этот раз был сильнее, чем когда-либо. Он сжимался тугим комком в животе и до боли сдавливал легкие. Шисуи позвонил, когда у Саске закончился четвертый урок. – Знаешь, – сказал он немного взволнованно, – я тут искал Итачи: хотел кое-что отдать ему, ну да это не важно. В лекционном зале его не было, поэтому я спросил Какаши. Он сказал, что Итачи стало плохо, и он ушел домой. Нет, я, конечно, понимаю, что всякое могло случиться, но... На моей памяти Итачи ни разу так домой не уходил. Сердце Саске неприятно сдавило волнение. Шисуи был прав, Итачи никогда не уходил домой просто так. Он всегда фанатично относился к учебе и редко позволял себе пропускать. – Ты звонил ему? – Сразу. И у него было занято. – А потом? – Саске захотелось выругаться. – А потом я позвонил тебе. Думал, ты знаешь. Я, конечно, не паникер, но черт возьми, мне это не нравится. После этого разговора Саске сразу набрал номер брата. Шисуи, конечно, паникер, но нужно убедиться, что все нормально. Саске очень хотелось думать, что его опасения напрасны. Сейчас Итачи возьмёт трубку и скажет, что просто простудился или съел что-то не то. Скажет, что ушел с занятий, потому что ничего важного сегодня все равно нет. Скажет, что телефон был не занят, а просто плохо принимал сеть. Скажет, что Саске не стоит волноваться, ведь с ним все в порядке. Но гудки шли, а ответа все не было. Прошло некоторое время, и телефон сам выключил звонок. Саске позвонил еще раз. Волнение набирало обороты, затягиваясь жесткой веревкой на шее. Никто не ответил, и Саске позвонил снова. И в третий раз результата не было. Через несколько секунд Саске уже обнаружил себя бегущим вниз по лестнице к кабинету врача. Он убеждал себя, что Итачи просто, как и всегда, забыл включить звук на телефоне, но это не успокаивало. Перед кабинетом медсестры он на секунду остановился, чтобы сделать спокойное выражение лица, а после зашёл, стараясь не показывать чрезмерного волнения. Изредка запинаясь, он наплел врачу что-то про больной живот и тошноту. Когда женщина в халате попросила позвонить родителям, Саске пришлось долго убеждать ее, что делать этого не нужно. В итоге, его, наконец выпустили из школы. И теперь он бежал через дорогу, даже не задумавшись о том, что бежит на красный. Кто-то просигналил ему, когда пронесся в полуметре от его лица. Тогда Саске подумал, что нужно было подождать светофора, но к тому времени он уже вышел на тротуар. Он пробовал звонить Итачи ещё несколько раз, но брат не брал трубку. С каждым гудком Саске становилось все страшнее. Воображение рисовало страшные картины, от которых кололо и ныло в груди. Он пытался выкинуть из головы эти мучительные мысли, но не мог. Нехорошее предчувствие переросло в настоящую панику, и никакое самоубеждение уже не помогало. Он подбежал к дому. Руки не хотели слушаться, и попасть ключом в замок получилось с четвертого раза. Легкие горели от бега и холодного воздуха. Он распахнул дверь. Дом встретил его давящей тишиной. И на фоне этой тишины оглушительно громко тикали часы на кухне. Раз, два, три, последовательно отмеряя неизбежность. – Итачи! Ответа не было. Да, брат часто не отвечает сразу, и Саске ждал. Часы на кухне шептали секунды. Раз… Два… Три… Саске сорвался с места. Вбежал через кухню по лестнице на второй этаж, распахнул дверь их комнаты. Пусто. – Итачи! Сердце било молотом в груди. Брат был дома. Его сумка лежала на кровати, а рядом был и телефон. Саске выбежал из комнаты и начал проверять все помещения в доме. От распахнул дверь, в комнату родителей, потом спустился вниз, проверил первый этаж... Подбегая к двери ванной, он замер лишь на секунду. Он чувствовал жуткий страх. Ужас сдавливал его грудь, сжимался вокруг горла, мешал дышать. Руки тряслись, ноги были ватными. Он рвано вдохнул и распахнул дверь. Первым, что он увидел, была рука, безжизненно свисавшая с бортика ванны. В воздухе стоял едкий металлический запах. Саске сделал два шага и остановился. Он увидел длинные мокрые волосы брата, закрывающие его лицо. Кончики их плавали в воде. А вода… Она была насыщенно-красная, как сухое вино или небо на закате. Саске смотрел, и не мог пошевелиться. Вся эта картина казалась ему каким-то нереальным сюрреалистичным бредом. Жуткий сон, который по ошибке вторгся в его реальность. Он смотрел на бледную кожу брата на фоне алой воды и не мог поверить, что видит это. И вдруг каким-то абсолютно неясным для себя образом он понял, почувствовал – Итачи дышит. Он жив. В голове у Саске что-то щелкнуло. Страх ушел, будто его никогда не было. Ноги уже не подгибались, руки не дрожали, и не тянуло блевать. В голове появился четкий план действий, который нужно было выполнить без промедления. Он выхватил телефон: следовало вызвать врачей. Саске пытался говорить максимально спокойно, но голос дрожал. Параллельно он спустил воду в ванне. Он диктовал врачам свой адрес и смотрел, как медленно опускается уровень алой воды, открывая болезненно-бледное тело Итачи. Когда со звонком было покончено, телефон полетел куда-то в сторону. Вода опустилась до уровня колен брата, и Саске увидел глубокий порез на руке, из которого текла густая, почти черная кровь. Он быстро оказался на кухне, где у них была аптечка, и через несколько секунд уже вернулся. Вытащить Итачи из ванны он не мог, пришлось самому лезть в нее. Опустившись на колени, он взял руку брата, приложил один из бинтов к порезу и туго перевязал вторым. Его идеально чистая школьная форма вся выпачкалась. Кровь пропитывала повязки на руке брата, и Саске от ее вида становилось плохо. Но все это было не важно. Он стянул с крючка на стене полотенце и стал вытирать тело Итачи. – Саске... Он подумал, что ему показалось. Голос был настолько тихий, что почти невозможно было расслышать его. Брат приоткрыл глаза. – Саске?.. Ты… Зачем ты здесь? Его голос был хриплым и очень слабым. Саске молчал, потому что не понимал, что должен говорить. Он вообще уже ничего не понимал. – Х-холодно… – произнес Итачи, сжимаясь в комок и обнимая себя руками в попытке согреться. Саске укутал его в широкое полотенце. Брат положил голову на его плечо и закрыл глаза, будто очень хотел спать. Нельзя. Саске отстранил его от себя. – Итачи! Открой глаза, – он почувствовал, как сильно дрожит его голос. – Открой глаза и смотри на меня. Брат послушался. Его глаза не выражали ничего, кроме ужасной усталости, а губы были бледными настолько, что сливались цветом с кожей. Саске не хотел думать, не хотел осознавать, не хотел ничего понимать. Он старался не замечать ни пропитавшихся кровью бинтов, ни болезненного мутного взгляда, ни дрожащего от холода тела. – Скоро приедут врачи, – говорил он, успокаивая скорее себя самого, чем брата. – И до этого времени тебе ни за что нельзя засыпать. Слышишь? – Да… – потерянно ответил Итачи. Руки Саске снова тряслись. От вида и запаха крови ужасно тошнило и кружилась голова. Мысли никак не хотели обретать смысл. Зачем брат сделал это? Как все это могло произойти? Как Саске мог все это допустить? Но все это было не так важно. Нужно было заставить Итачи держаться в сознании до приезда врачей, и это единственное, о чем следовало думать. По крайней мере, в этом Саске убеждал себя. – Смотри на меня и говори. Давай. Взгляд Итачи начал приобретать намеки на осмысленность. Прошло несколько тяжелых секунд, прежде чем он спросил, едва шевеля губами: – Что я должен говорить? – Это не важно. Что-нибудь... Ладно. Скажи хотя бы, почему ты ушел из универа, и даже мне не сказал? – Я… – Итачи опустил взгляд, губы сжались в тонкую полоску. Он молчал. – Ладно, не говори. Тебе кто-то звонил, да? – Мама звонила… – И что она сказала? – Спросила, как наши дела... Сказала, что они задержатся ещё на… Не помню, на сколько. Там у них какие-то проблемы… Итачи говорил тихо и медленно, делая большие паузы между словами и предложениями. Он хмурил лоб и пытался сфокусировать взгляд на Саске. Было видно, что он с трудом извлекает эти слова из памяти. Саске пытался дышать ровно, успокоить дрожащий голос и трясущиеся руки. Он не хотел показывать брату страх, который он испытывал. Хотя получалось хуже, чем хотелось бы. Дыхание было частым и поверхностным, а глаза, Саске мог поклясться, передавали весь его ужас. Он ничего не мог с собой поделать, его трясло от мыслей о том, что он мог задержаться, прийти всего на несколько минут позже, и тогда… Он запретил себе думать, что было бы тогда. Совсем скоро должны были приехать врачи. Вдруг Итачи поднял взгляд на Саске, и в его глазах больше не было бессмысленной усталости. Там была боль и злость. – Зачем ты пришел? – голос его зазвучал твёрже и резче. – Разве я просил тебя спасать меня?! Он почти кричал. Саске удерживал его руками за плечи. Итачи пытался вырваться, пытался встать, но был слишком слаб для этого. – Отпусти, – тихо, но твердо сказал он. Саске убрал одну руку с его плеча, но не перестал удерживать его другой. Кончиками пальцев он провел по мокрым волосам и щеке брата, невесомо оглаживая контур лица. Он должен был как-то показать Итачи, что все хорошо, что им дорожат, его любят. Итачи дернулся в сторону от его руки. – Мне это не нужно! Я не хочу всего этого! Неужели ты не понимаешь? Я так устал, я не могу больше… Сколько раз Саске слышал эти слова? И каждый раз отвратительное чувство беспомощности рвало изнутри его грудную клетку. Неужели он действительно ничем не может помочь? Неужели он не способен сделать брату хоть чуть-чуть лучше? Если бы он только мог, он бы забрал себе всю боль, всю ненависть, весь страх, целиком, чтобы никогда не видеть больше всего этого в глазах Итачи. Это ведь единственное, чего он всегда хотел. – Зачем ты пришел, Саске? Ты не должен был, – Итачи говорил, и его тихий голос был полон отчаяния. – Зачем? Саске сорвался, прижал дрожащее тело брата к груди. Он слышал, как оглушительно бьется его собственное сердце, и как тихо стучит сердце Итачи. Он задыхался от чувств, которые заполняли его, и он хотел как-то выразить их. Зачем он пришел? Что за глупый вопрос. – Я просто не мог не прийти. *** Цунаде пила горячий чай в своем кабинете и старалась расслабиться. Последний ее пациент ушел несколько минут назад, и она получила небольшой перерыв. Работа врача-психотерапевта при больнице никогда не была лёгкой: она требовала от человека огромных моральных усилий, которые, к тому же, не всегда сразу приносили результат. Несмотря на это, Цунаде была настоящим фанатом своей профессии. В детстве она мечтала стать врачом, но позже выбрала клиническую психологию, потому что, как ей казалось, изучать заболевания души намного интереснее, чем болезни тела. Хотя, конечно, в свои пятьдесят она уже не так активна и полна энтузиазма, как в двадцать, но это не мешало ей оставаться отличным специалистом. Цунаде пила чай и наслаждалась долгожданным коротким отдыхом. В кабинет кто-то постучал и, не дожидаясь разрешения войти, открыл дверь. На пороге стояла Шизуне, работавшая медсестрой и ассистенткой Цунаде. – Доктор Цунаде, нам только что нового пациента привезли, – сказала она, положив на стол папку с документами. – Попытка самоубийства. Он сейчас в реанимации. Я уже завела на него карту. – Зачем ты мне об этом сейчас говоришь? Даже если он в сознании, я с ним только завтра-послезавтра смогу начать работать. – Там… его брат сидит. Их вместе привезли. К суициденту по правилам никого не пускают, поэтому он там уже часа два просто так сидит. Я ему говорила домой идти, но он отказывается. Может, вы бы с ним пообщались? Вам же все равно нужно с родственниками говорить. Цунаде задумалась. В словах Шизуне был смысл, но начинать работу вот так, ничего не зная о случае, не хотелось. Да и чай она еще не допила. – Что там произошло-то? – Я все написала в карте. Старший брат, Итачи, пытался покончить с собой. Как я поняла, его с порезанными венами нашел младший, когда вернулся домой. Зовут его Саске. Вообще, он молодец: и скорую вызвал, и рану брату перевязал. – Хорошо, – кивнула Цунаде больше сама себе, чем Шизуне. – Приведи его ко мне. Прикончив в пару глотков остатки чая, Цунаде пролистала записи в карте. “Итачи Учиха, м, 19 лет”. Фамилия показалась ей знакомой, но на ум ничего не пришло. В конце концов она знала так много людей, что кто-то из них вполне мог быть родственником или тезкой этого парня. В карте описывалось состояние, в котором Итачи доставили в больницу и процедуры, которые были проведены. Ничего опасного для жизни или того, что могло бы сделать его инвалидом. Это радовало Цунаде. Работать с последствиями было бы сложнее. В дверь постучались, но открывать сразу не стали. – Войдите. В кабинет тихо зашел мальчик с черными растрепанными волосами. Его глаза смотрели серьезно и пристально, по нему было видно, что он весь на нервах, но старается не показывать этого. Цунаде подумала, что он, наверное, одного возраста с ее крестником Наруто. Однако, от Наруто этот парень отличался всем, чем можно было. Мальчик мельком осмотрел кабинет. – Здравствуй, – улыбнулась Цунаде. – Садись, пожалуйста. Она указала мальчику на кресло, стоявшее напротив ее собственного кресла. Когда-то давно она настояла на том, чтобы планировка ее кабинета отличалась от стандартной. Цунаде всегда считала, что комфорт – одно из важнейших условий успешной терапии. – Меня зовут Сэнджу Цунаде, – представилась она. Мальчик коротко кивнул и сел в кресло. Его ноги были сведены вместе, напряженными руками он обхватил свои плечи, будто спасаясь от холода. – Учиха Саске, – сказал он тихо и, казалось, абсолютно спокойно. – Могу я обращаться к тебе на “ты”? – стандартная вежливость, чтобы установить комфортное общение. – Да, конечно, – отстраненно ответил он. – Хорошо. Ты, наверное, уже понял, я врач-психотерапевт. Я буду работать с твоим братом, чтобы помочь ему поправиться. Саске кивнул, и вдруг пристально посмотрел на Цунаде, будто выискивая в ее глазах ответы на какие-то неозвученные вопросы. От этого взгляда ее пробрало мурашками. Она постаралась подавить этот странный импульс и вновь улыбнулась: – Итачи сейчас должен находиться в реанимации, и я смогу поговорить с ним только завтра. Поэтому сначала я хотела поговорить с тобой, если ты позволишь. Мальчик снова кивнул, все еще всматриваясь в ее лицо. После нескольких секунд тяжелого молчания он резко спросил: – Когда я смогу увидеть брата? Слегка опешив от внезапного напора, Цунаде ответила: – Когда он сам этого захочет. – Значит, сейчас он не хочет меня видеть? – прищурился Саске. В его глазах читалось не простое недоверие – почти насмешка. Цунаде вдруг показалось, что она сказала нечто очень глупое. – Не совсем так, – собравшись с мыслями, ответила она. – Сейчас к нему нельзя, потому что врачи еще не закончили все процедуры. – Хорошо. Мальчик нахмурился и, казалось, потерял всякий интерес к Цунаде, задумавшись о чем-то намного более важном. – Могу я спросить кое-что? – аккуратно произнесла Цунаде. – Да, – ответил Саске, впрочем, даже не взглянув на нее. – Где сейчас ваши родители? Ты сообщал им о произошедшем? То, что мать не примчалась в больницу сразу после прибытия скорой, было очень странно. Впрочем, не более странно, чем поведение Саске. Он вдруг злобно оскалился, убрал руки с плеч и, чуть подавшись вперед, уставился сверкающими глазами в глаза Цунаде. – Не стоит им ничего говорить, – в голосе мальчика сквозила угроза. – Я не буду ничего никому говорить, пока Итачи не согласиться, не волнуйся, – успокаивающим голосом сказала Цунаде, не прерывая зрительного контакта. Вообще-то, следовало сообщить родителям сразу же. Но все это казалось абсолютно ненормальным, и она решила подождать, пока ситуация не станет яснее. – Скажи, Саске, почему ты не хочешь, чтобы родители узнали? – Потому что это не приведет ни к чему хорошему, – холодно сказал мальчик. – Хорошо, – улыбнулась она. – Я не настаиваю на ответе. Цунаде решила, что мальчик не готов говорить об этом сейчас, но к этой теме, возможно, стоило бы вернуться позднее. Саске тяжело вздохнул, его плечи опустились. Он закрыл лицо руками и оперся локтями о колени. Вдруг по нему стало видно, как сильно он вымотан и измучен. – Хочешь чаю? – предложила Цунаде. Нужно было как-то разрядить обстановку и хоть немного успокоить мальчика. Саске кивнул в ответ на предложение. Он уставился в пол невидящим взглядом и сидел, не двигаясь и даже, казалось, не моргая, пока Цунаде кипятила чайник и наливала в кружку горячей воды. Она положила перед ним несколько пакетиков чая, он не глядя взял один и положил в чашку. Цунаде молча смотрела, как он делает несколько глотков горячего напитка и, кажется, начинает немного успокаиваться. – Я вижу, что тебе сейчас очень нелегко, – аккуратно начала она. - Мы можем поговорить об этом? Мальчик вопросительно посмотрел на нее. – Не волнуйся, твои слова не выйдут дальше этого кабинета, - сказала она, вновь улыбнувшись. Саске слабо кивнул. – Скажи мне, пожалуйста, - начала она тихим успокаивающим голосом, - какие чувства ты сейчас испытываешь? Ты пережил большой стресс, такое очень тяжело нести в себе. Саске нахмурился и долго молчал. Цунаде видела, как он стучал пальцами по кружке, и все еще смотрел куда-то в пол. Через какое-то время он шумно вдохнул, поднял глаза и сказал: – Мне страшно. – Переживаешь за брата? – Ему сейчас тяжело, но… Как подумаю о том, что я мог опоздать, прийти хоть на пять минут позже… Саске закрыл глаза дрожащими руками и несколько раз глубоко вдохнул. Когда он открыл глаза, то вновь выглядел абсолютно спокойно. – Понимаю, – мягко сказала Цунаде, – ты пережил очень тяжелые моменты сегодня. Скажи, ты замечал в его поведении что-то необычное в последнее время? – Необычное? – Саске криво усмехнулся. – Только слепой не заметил бы. Хотя в последнее время мне кажется, что мир населяют слепые. Последнюю фразу он сказал тихо, будто обращаясь не к Цунаде, а куда-то в пустоту. – Расскажи, пожалуйста, что ты видел? Этот мальчик был необычным. По опыту Цунаде знала, что зачастую родственники до последнего не замечают происходящего. Большинство очень удивляется тому, что их близкий мог пойти на суицид. Саске поставил чашку с чаем на стол. Его руки подрагивали уже чуть меньше, он сжал их в замок. Помолчав несколько долгих секунд он облизал пересохшие губы, закрыл глаза и заговорил: – Я не могу объяснить это нормально. – Объясни, как можешь. Что на язык просится, так и говори. – Он… Каждую минуту каждого дня его разрывает на части. Когда он старается собрать воедино осколки себя, они режут ему пальцы. Это... больно. Иногда эта боль становится невыносимой, и он выкидывает эти окровавленные куски мяса. Но они всегда возвращаются вновь. Я не знаю, почему. Он поморщился, и на лице отразилась боль и бессилие. Цунаде не знала, что говорить. Она хотела переварить это странное описание, поэтому спросила то, что спрашивает обычно: – У тебя есть какие-то мысли о причине этого состояния? Саске скривил губы и нервно усмехнулся. Его пальцы все еще были сжаты в замок так сильно, что костяшки были белыми. Мальчик смотрел перед собой невидящим взглядом. Цунаде понимала, что парень был в аффекте, состоянии сильной эмоциональной нестабильности. Плохо сознавал происходящее. Но переживал это удивительно стойко, настолько, что женщине становилось немного жутко. – “Как и ожидалось от моего сына”, – сказал он голосом, не окрашенным абсолютно никакими эмоциями. Лицо его при этом выражало огромную гамму чувств, разобраться в которой Цунаде было очень трудно. – Ты где-то слышал эту фразу? – спросила она, догадываясь, что речь идет о родителях. – Я? Нет, я ни разу. Ответы Саске вводили в ступор. Цунаде приходилось мучительно долго обдумывать каждую фразу, чтобы понимать ее смысл. Все это ужасно выматывало. У нее начинала болеть голова. – Ее слышал Итачи? Саске кивнул. Он сидел, рассматривая деревья за окном и казалось, будто он был не здесь. – Эту фразу говорил твой отец? Саске кивнул снова, и вдруг перевел взгляд на Цунаде. Его глаза светились холодной злобой. – Меня тошнит от нее. Я так хочу вырвать ее из его головы, но уже поздно. Она вросла вросла в его плоть, стала частью его. Если вырвать ее, рана никогда не заживет. Черт, эта мысль убивает меня. Он говорил о брате, и о его отношениях с родителями. Потихоньку Цунаде начинала понимать этого мальчика. – Родители виноваты в том, что случилось с твоим братом? Саске несколько секунд молчал, откинувшись на спинку кресла. Его лицо было расслаблено, руки перестали дрожать. – Не имеет значения, виноваты ли они, – он говорил таким голосом, будто объясняет очевидные вещи. – Но они действительно убивают его. Пережевывают гниющие куски его тела уже много-много лет. Я, кажется, уже говорил об этом. Цунаде удивлялась, насколько мерзкие ассоциации выдает подсознание этого мальчика. А ведь он говорил о своих родителях. – Мне кажется, ты очень заботишься о своем брате, – сказала Цунаде просто для того, чтобы что-нибудь сказать. – Я лишь делаю то, что считаю необходимым. – Кто для тебя Итачи? – спросила Цунаде, почему-то не желая слышать ответ. Саске даже не задумался. Просто посмотрел ей в глаза и спокойно произнес: – Он для меня все. У Цунаде кровь стыла от того, каким голосом он говорил. Она испытывала липкий страх, какой бывает, когда ночью в доме слышатся неясные, будто потусторонние, звуки. Было в этом мальчике, в его отношениях с братом что-то ненормальное, что-то болезненное, и Цунаде было одновременно очень страшно и безумно интересно открывать тайну их чувств. В дверь коротко постучали. Снова не дождавшись ответа, в кабинет вбежала Шизуне. Цунаде столько раз говорила медсестрам не врываться во время приема, но это правило постоянно нарушалось. Хотя сейчас она была даже рада отвлечься от разговора. – Простите, пожалуйста! Я только хотела сказать… Там Итачи-сан… Он хочет увидеть брата. Саске даже не удивился. Будто он все это время просто ждал, пока брат позовет его. И тут Цунаде осознала, что так оно и было. Саске знал, что его позовут. Знал с самого начала, поэтому не поехал домой, поэтому сидел и ждал, поэтому смеялся над предположением, что Итачи не хочет видеть его. – Я пойду? – спросил он, поднимаясь с кресла. Цунаде просто кивнула, не представляя, что вообще может сказать. Саске направился к двери кабинета. – Постой, – окликнула она его. – Я должна сопровождать тебя. Саске кинул на нее недовольный взгляд. – Это только сегодня. Пойми, я должна убедиться, что все нормально. Саске недоверчиво косился на Цунаде, нахмурив брови, и не отвечал. – Ты ведь не знаешь, в чем причина его поступка, верно? И ты не можешь с уверенностью сказать, что не сделаешь ему хуже. Поэтому у тебя есть пять минут, и я буду там с тобой. – Хорошо, – на выдохе сказал он, быстро отворачиваясь. К палате они шли в гнетущем молчании. Цунаде всегда волновалась, когда родственники приходили говорить с ее пациентами. Часто один такой разговор мог пустить насмарку месяцы работы. Многие, руководствуясь лучшими намерениями, говорили слова, подводящие их близкого к краю снова и снова. И Цунаде приходилось работать и с ними, долго и терпеливо меняя их отношение к состоянию человека, пошедшего на суицид. Саске постучал в палату и открыл дверь, Цунаде зашла следом за ним. Итачи лежал на белых простынях больничной кровати. Рана на руке была зашита и перебинтована, в вену была введена игла капельницы. Увидев Саске, Итачи резко сел. Он смотрел на брата и молчал, Саске стоял, не двигаясь. Обычная больничная тишина начала казаться оглушительной. Взгляд Итачи выдавал тревогу, губы были сомкнуты в тонкую линию, пальцы нервно сжимали белый пододеяльник. Когда тишина стала невыносимой, Саске шагнул в сторону брата. Он медленно приблизился к кровати и сел на ее край. Он смотрел на Итачи, который нервно теребил край одеяла, опустив взгляд. – Ты хотел меня видеть? – тихо спросил Саске, стараясь поймать взгляд брата. Итачи сидел, сжавшись, будто не знал, куда себя деть. Он не отвечал. Молчание вскоре стало слишком тяжелым, и он, не поднимая взгляда, тихо сказал: – Прости меня... Саске болезненно улыбнулся. Итачи извинялся вовсе не за совершенное им, нет. Он извинялся перед братом за то, что не смог довести дело до конца. Извинялся за свою слабость, свою никчемность, свой страх. За само свое существование, бессмысленное и бесполезное, приносящее лишь боль дорогим ему людям. Дрожащими руками Саске обнял брата, прижимаясь к нему. Итачи закрыл глаза, и тело его немного расслабилось. Брат легко гладил его по голове, успокаивая, даря тепло и покой. – Глупый, глупый братик, – едва слышно прошептал он. – Я так рад, что ты жив. Больше никто из них не произнес ни слова.