Причина жить

«Ну надо же. Даже умереть нормально не смог». Итачи проснулся на белых больничных простынях. Солнце ярко светило в окно, раздражая чувствительные глаза, мешая спать. Капельница ужасно надоедала, но сил не было даже на то, чтобы попросить медсестру убрать ее. «А мне казалось, хуже уже быть не может». Итачи хотел снова уснуть, хотел ещё хоть ненадолго окунуться в приятное забвение. Однако свет был слишком ярким, и перед закрытыми глазами расплывались едкие оранжевые пятна. Утро лишало возможности спрятаться, оставляло Итачи наедине с его собственным воспаленным сознанием. «Ах да, как же я мог забыть! Даже если ты уже на дне, ты всегда умел упасть еще ниже». Ему хотелось кричать, биться руками о стены, сделать хоть что-то, чтобы выплеснуть из себя эту гадость. Но вместо этого он обездвижено лежал на белых простынях и смотрел, как по капле лекарство попадает к нему в кровь. «Ты снова принес брату так много проблем. Как ты вообще можешь ему в глаза смотреть?» Его разрывало изнутри, но он не мог издать ни звука. Боль была невыносимой, будто что-то проламывало его грудную клетку. У него не было сил на то, чтобы просто поднять руку. Он ощущал себя абсолютно парализованным, беспомощным, как рыба, которую выбросило на берег. «Рано или поздно и он осознает, что ты просто куча бесполезного старого хлама. Хочешь увидеть разочарование на его лице?» То, что сказал вчера Саске, делало Итачи по-настоящему счастливым. Когда мысли возвращали его к тому моменту, его бессилие ненадолго проходило. Ему хотелось улыбаться. А потом он вспоминал о том, как разрушает жизнь своего любимого брата. Думал о своих нездоровых чувствах, которые могут принести Саске еще больше боли. Понимал, что его жизнь на самом деле никого не сделает счастливым. «Вот об этом я и говорю. Надо было не вены резать, а с высотки прыгать, чтоб наверняка. Но ты, конечно, до этого додуматься не смог». В палату вошли две женщины. Одна из них, медсестра, подошла к Итачи и начала убирать капельницу. Вторая присела на стул рядом с его кроватью. Вскоре первая закончила свои обязанности и ушла. — Здравствуй, Итачи, — приветливо улыбнулась женщина, которая сидела рядом с ним. — Меня зовут Сэнджу Цунаде, я психотерапевт. С этого дня я буду твоим лечащим врачом. Только не пугайся слова «врач», пожалуйста, — она по-доброму улыбалась. — Ты не болен, и никто здесь не собирается насильно тебя «лечить». Мы с тобой вместе попробуем справиться с твоим состоянием. Хорошо? Женщина говорила приятным, успокаивающим и вселяющим надежду голосом. Она тепло улыбалась, и создавала ощущение какой-то материнской заботы. Итачи хотелось верить ей. «Ты думаешь, чужой человек может вот так прийти и помочь тебе? Вряд ли тебе уже хоть что-то, кроме петли, поможет». — Это возможно? — спросил он, изо всех сил стараясь заткнуть мерзкие мысли. — Конечно. Я уверена в этом. Она немного помолчала. Тишина не была угнетающей и совсем не вызывала дискомфорта. Эта женщина определенно нравилась Итачи, хоть он и не привык хорошо судить о людях. — Послушай, — начала она. — Твое состояние нормально. Это не болезнь, не патология, ничего из того, с чем нельзя было бы разобраться. Знаю, сейчас это кажется тебе невозможным, но мы постараемся и справимся с этим. Итачи кивнул. «Она так говорит только для того, чтобы ты в это поверил. На самом деле она вовсе не уверена в успехе». Он решил, что может просто попробовать, не рассчитывая на успех, чтобы не разочароваться потом. В конце концов, он всегда может попытаться убить себя снова. — Я предлагаю тебе сейчас немного поговорить. Как ты на это смотришь? Итачи не знал, что он может вообще сказать, но все же согласился. — Как ты сейчас себя чувствуешь? — спросила она, став серьезнее. — Мерзко, — Итачи не видел смысла врать. Он всю жизнь врал, но сейчас на это просто не было сил. — Я понимаю, тебе сейчас очень тяжело. Ты можешь говорить об этом? Итачи снова кивнул. Слова не сделают ему хуже. Ничто уже не сделает. — Знаешь, люди по своей природе всегда стремяться жить. Когда возникает желание вот так все закончить, человек испытывает невероятную боль. Ты мог бы рассказать о том, что для тебя стало причиной этой боли? «Причины? Единственная причина в том, что тебе просто не следовало жить». — У меня не было выбора. — О каком выборе ты говоришь? — нахмурилась Цунаде. За всю свою жизнь, Итачи не говорил о своих переживаниях никому, кроме Саске, однако брат всегда понимал его почти без слов. Его эмоции представляли собой огромную мусорную кучу, которая занимала собой все пространство сознания и мерзко воняла. Ему абсолютно не хотелось копаться в ней, отыскивая ошметки протухших чувств и эмоций. — Если бы я умер, стало бы лучше. — Кому лучше? — Цунаде внимательно смотрела на него. Итачи подумал, что она просто пытается понять, о чем он говорит. Он хотел бы помочь ей разобраться, но он сам не мог почти ничего понять. Думать обо всем этом было болезненно, но не хуже, чем обычно. В конце концов, он каждый день задавал себе те же вопросы и каждый день отвечал на них. — Мне. И Саске, — ответил он после недолгой задумчивости. — Почему ты считаешь, что твоему брату стало бы лучше? Мне показалось, он очень волновался за тебя. — Именно. Если бы я умер, он смог бы жить своей жизнью. — А сейчас он не живет своей жизнью? Итачи поморщился и на секунду замолчал. Ему было противно произносить вслух ответы на ее вопросы. — Он вынужден постоянно заботиться обо мне. Это отнимает его время, отнимает возможности. Я ведь все вижу: у него почти нет друзей, нет увлечений. — Ты видишь в этом свою вину? Итачи сдавливало грудь и снова начало тошнить. Он жалел, что согласился на все это, но он уже не мог перестать говорить. Хотелось вылить хоть кому-то эту мерзкую отравляющую жижу, что целиком наполняла его. — Конечно, это моя вина, — он решил просто повторять то, что говорил ему из раза в раз внутренний голос. — Я же абсолютно невыносим. Только ною и реву, будто больше ничего не умею. Жизнь со мной — это чертов ад, и я не знаю, как он это выносит. Если бы меня не было, у Саске была бы нормальная жизнь. — Если это так ужасно, тогда почему он все же заботится о тебе? Почему? Итачи никогда не задумывался над тем, зачем Саске делает то, что делает. — Я не знаю. — Ничего, давай тогда вдвоем подумаем, — сказала Цунаде и ободряюще улыбнулась. — У человека не так уж много причин что-либо делать. Скажи, ты заставляешь его делать все это? Цунаде говорила вкрадчивым голосом, будто пыталась что-то объяснить. Итачи понимал, что она пытается подвести его к чему-то. Он все еще ощущал слабость, мысли представляли собой вязкую жвачку. Как бы он ни старался, он ничего не мог понять. В итоге он решил, что просто будет отвечать на вопросы, не пытаясь угадать, к чему это ведет. — Нет, я его не заставляю. — Значит, — Цунаде сделала небольшую выразительную паузу, — это его добровольное решение? — Да, наверное, — неуверенно ответил Итачи. — Значит, ты говоришь, он сам хочет делать то, что делает. Я тебя правильно понимаю? — Да… — Выходит, он сам сделал этот выбор, да? Итачи не был уверен в том, что это именно то, что он хотел сказать. Его внутренний голос молчал, и он не знал, как должен реагировать. — Я вернусь к своему вопросу. Ты видишь свою вину в том, как живет Саске? Итачи молчал. В голове был лишь белый шум, а на задворках сознания он слышал, как что-то трещит и ломается. «Смотри-ка, тебя подловили». — Можешь ли ты быть виноватым в той жизни, которую Саске сам для себя выбрал? — Нет… Итачи не понимал, что он сейчас ощущает. Множество разных эмоций смешались, образуя тяжелую пеструю массу, из которой почти невозможно было что-либо вытащить на свет. Его чувство вины никуда не ушло, но что-то поменялось. Будто для его мыслей открылся новый коридор, по которому они могут бежать. Это стоило обдумать, но он не чувствовал ни сил ни желания снова копаться в себе. — Знаешь, Итачи, — Цунаде заговорила тихим доверительным голосом, — я разговаривала с твоим братом. Он совершенно не похож на человека, который станет делать что-то против своей воли. Он дорог тебе, да? Я предлагаю позже поработать с этим еще, если ты не против. Итачи кивнул. Ему ни с чем не хотелось работать, но так было нужно. Если дело касается Саске, он должен сделать все возможное. — Тогда на этом мы и закончим. Ты, наверное, устал, мы сегодня разобрали очень важную вещь. Я попрошу тебя хорошенько отдохнуть. Она тепло улыбнулась ему, и в уголках ее глаз собрались морщинки. Итачи осознал, насколько легче ему стало после этого разговора. Он вновь поймал себя на мысли, что сравнивает Цунаде со своей матерью. Она не понимала его так же хорошо, как Саске, но была тем человеком, который мог смотреть на ситуацию здраво и направить на верный путь. Она вышла из палаты, а Итачи остался лежать в тишине, один на один со своими разворошенными чувствами. Он еще не понимал, что именно ощущает, он еще не мог отпустить удушающее чувство вины. Но все же было что-то, что навсегда изменилось в его сознании: ему намного меньше хотелось умирать. *** Его выписали через несколько дней. Утром они ехали домой вместе с Саске. Все время, пока Итачи лежал в больнице, брат приходил к нему так часто, как мог. Им не разрешили разговаривать долго, но Саске все равно приходил к нему каждый день и сидел, пока его не начинали выгонять врачи. В последнее время Итачи не мог смотреть брату в глаза. Каждый раз рядом с ним он ощущал давящее чувство стыда. Он боялся взглянуть на Саске, не знал, что должен говорить и как вести себя. И хотя он знал, что не увидит во взгляде брата и капли осуждения, все равно панически боялся даже просто смотреть на него. Ключами Саске открыл входную дверь. Итачи переступил порог и вдруг ощутил, как тишина их дома поглощает его. Она давила со всех сторон, обволакивала, была почти осязаемой. Такой же, как в тот день. Саске захлопнул дверь, кинул ключи на тумбочку и стал раздеваться. Все звуки утонули в этой тишине, будто их никогда и не было. Лишь пронзительно громко тикали часы на кухне. Раз. Два. Три. — Надо бы их выкинуть, — сказал Итачи куда-то в пустоту. — Согласен, — раздалось после нескольких секунд молчания. Итачи не сразу осознал, что Саске ответил ему. За время, проведенное в больнице он совсем забыл, как брат умел понимать его. Сердце снова кольнуло раскаянием. «Что бы там ни говорила Цунаде, ты заставляешь его страдать, молодец». Он снял верхнюю одежду и прошел вглубь дома. Саске стал что-то делать на кухне, вскоре зашумел включенный чайник, слегка разбавляя давящую атмосферу. Итачи подошёл к двери в ванную. Он взялся за ручку и понял, что не может. Не может открыть дверь. Не может шагнуть внутрь. Просто не способен пройти этот путь снова. Он чувствовал, как сердце начинает колотиться болезненно быстро, а горло сдавливает страхом. Ему виделась ванна в крови, бледное лицо Саске и люди из скорой помощи. Вдруг начал болеть и ныть шрам на руке, ноги стали ватными, ему виделось, что кровь снова вытекает из него и он теряет сознание. Он вымыл руки в раковине на кухне и вытер их полотенцем для посуды. Саске стоял рядом и бессмысленно смотрел на вскипевший чайник. — Пойдем куда-нибудь, а? — сказал он, повернувшись к Итачи. — Тут душно. Воздух в доме действительно был каким-то тяжёлым, будто неживым. Итачи не поднимал взгляд на брата, но чувствовал, что Саске смотрел на него так же, как в детстве, когда звал погулять или поиграть вместе: с грустью и отчаянием, но с затаенной надеждой во взгляде. — Давай, — кивнул он, задумавшись. Они и раньше редко ходили куда-то гулять или отдыхать, а в последние пару лет не выбирались из дома совсем. Саске тоже молчал. — Кино? — озвучил Итачи единственное, что пришло ему в голову. — Хорошо, — кивнул Саске и слегка улыбнулся. Они оба были рады выйти на улицу и сбежать хоть ненадолго из давящей атмосферы их пустого дома. Они ехали на метро к ближайшему торговому центру, и в толпе людей Итачи чуть легче переносил это жуткое чувство вины, что наполняло его. Когда они вышли из вагона, у Саске зазвонил телефон. — Да? А, привет. Саске заговорил с кем-то, кто громко кричал в трубку и крайне эмоционально что-то объяснял. Итачи не мог слышать, что именно говорил звонивший, но слышал множество интонаций, настроение которых менялось очень резко. Саске отвечал спокойно, но без того холода в голосе, который сквозит у него во время общения с родителями или малознакомыми людьми. Они говорили несколько минут, после которых Саске сказал, что ему нужно идти и попрощался с собеседником. — Наруто? — спросил Итачи, понимая, что никем другим этот излишне эмоциональный человек быть не мог. — Ага. Саске на секунду улыбнулся. Эта улыбка смотрелась на нем очень странно, потому что была абсолютно нетипичной для него или вообще любого из их семьи. Эта улыбка принадлежала Наруто, была его фишкой, которую Саске невольно перенял у друга из-за долгого общения. Он выдавал ее очень редко и абсолютно непроизвольно, когда узнавал нечто интересное или приносил какие-то новости, которыми хотел поделиться с Итачи. — И чего он звонил? — спросил Итачи, предполагая, что Саске все равно бы ему рассказал. — Ты помнишь, я говорил тебе, что Наруто сирота? — спросил он, разглядывая асфальт у себя под ногами. Итачи кивнул. — А ты помнишь, как я говорил, что он хочет поступать в мед на факультет психиатрии? — Ну помню, — Итачи совсем не понимал, как могут быть связаны эти два факта. — Это потому, что его опекун, его крестная, работает психотерапевтом. Понимаешь? — Доктор Цунаде? — Мир тесен, — кивнул Саске. — Ты рассказал Наруто обо мне? Саске виновато улыбнулся. — Он названивал мне до тех пор, пока я не взял трубку. Я ему толком ничего не сказал, он сам догадался. На самом деле я не хотел, чтобы кто-то знал, но… В общем, извини. — Ничего. Ты зря извиняешься. Итачи не чувствовал никакой обиды и не понимал, зачем брат просит прощения. Единственным виноватым во всем был он сам. Они дошли до торгового центра, где находился кинотеатр. Они выбрали фильм, который начинался через полчаса. Саске запретил смотреть что-либо тяжелое и мрачное, поэтому пришлось выбрать какую-то романтическую комедию, которая сама по себе не представляла для Итачи никакого интереса. Впрочем, это не имело для него никакого значения. Единственное, чего ему хотелось — это быть рядом с Саске. Они вошли в зал. Было странно. Экран ярко мерцал, и свет резал глаза, музыка и слова звучали из колонок ужасно громко. Итачи не мог понять, что делают все эти неправдоподобные люди, чьи улыбки походили на резиновые маски, движения были резкими, как у плохо запрограммированного робота, а глаза глядели бессмысленно и мертвенно, как будто их вынули из фарфоровой куклы. Их образы сливались в неразличимую пеструю массу, а голоса напоминали лай сотни собак. Он мог вычленить отдельные слова, даже отдельные предложения, но их смысл был бесконечно далек от него. Он не понимал, зачем эти странные люди поднимают руки или раскрывают рты, зачем они идут или дышат, зачем он сам смотрит на них сейчас и пытается понять их значение. Он отвел взгляд от экрана, посмотрел в зал… и снова не смог понять кто окружает его и зачем они здесь. Ему казалось, что он висит где-то в воздухе, а весь этот зал, все люди вокруг, даже он сам, находятся как-то очень далеко, будто не здесь, за стеклом, за экраном. «По-моему, с тобой творится что-то абсолютно ненормальное», — мысль возникла в той части его, которая смотрела откуда-то сверху на него самого, на его тело и его чувства. Итачи осознал, что чувствует страх. Он был где-то там за пеленой, и этот страх вовсе не пугал того Итачи, что находился здесь. И той другой части его вдруг остро захотелось вернуть миру реальность, вернуть значение всему вокруг, вернуть смысл. — Саске? — собственный голос слышался откуда-то сбоку. Он все еще не смотрел на брата и сейчас боялся еще сильнее. Что он будет делать, если взглянув на брата, не почувствует ничего? Что если он увидит Саске за стеклом, не сможет разобрать его слов? — Что-то случилось? Голос брата звучал мягко и тихо. Если приложить небольшое усилие, можно было понять смысл его слов. Итачи осмелился взглянуть на Саске. Тот щурил глаза и выглядел слегка взволнованным. Его лицо не казалось бессмысленной маской, и разум Итачи без труда откликался на эмоции, которые выражал брат. Саске был абсолютно обычным, нормальным, правильным. — Я не могу понять, о чем этот фильм, — сказал Итачи и его собственный голос снова показался чужим. — Я тоже не особо понимаю, — Саске пожал плечами. — Что я буду делать, если больше никогда не смогу понять смысл фильма, который смотрю? Страх разрастался, и Итачи уже почти мог видеть внизу это огромное черно-красное облако, накрывшее его по ту сторону стекла. — Если это произойдет, мне придется пересказывать тебе сюжет каждого фильма, который мы будем смотреть. Итачи вдруг понял, что в этой отвратительной нарисованной реальности, что окружала его, Саске был единственным живым человеком. Его слова имели смысл, лицо отражало эмоции, а глаза скрывали за собой душу. В этом неправдоподобном плоском мире, который был единственной реальностью для Итачи, лишь Саске был живым, был настоящим. Лишь он здесь имел значение. Когда включился свет и на экране пошли титры, Итачи с трудом встал на ватные ноги. Странное состояние стало уходить. Его начало втягивать обратно в реальность, будто волна захлестнула его и потащила за собой в море. Он вдруг увидел мир не сверху, а вокруг. Справа, слева, снизу, сверху, сзади и спереди — мир был везде, и Итачи почувствовал себя таким беззащитным и маленьким, как чувствовала бы себя улитка, оставшись без ракушки. Саске начал возмущаться глупостью сюжета фильма, и Итачи, слушая его мелодичный голос, успокаивался. Усмехнувшись про себя он подумал, что действительно ничего не потерял, не поняв сюжета такого дурацкого фильма. Улицы наполнились вечерней прохладой, солнце клонилось к горизонту, но идти домой совершенно не хотелось. Они гуляли по оживленным проспектам и маленьким переулкам центра города, проходили по узким дорожкам парка. Они кормили хлебом уток на пруду и фотографировали закатное солнце, отражающееся в воде. Они забегали покушать в маленькое уютное кафе, где, кроме них, сидела лишь пара влюбленных, которые без перерыва целовались и тихими счастливыми голосами о чем-то разговаривали. Они медленно проходили по уже темным улицам спальных районов и говорили с одним ужасно пьяным бухгалтером, который не мог найти дорогу к метро. Они дышали свежим ночным воздухом, вслушивались в шелест листьев, легко колышущихся на ветру и дрожали от холода, прижимаясь ближе друг другу. Они оба ужасно хотели спать, но шли так медленно, как только могли, боясь спугнуть эту тихую спокойную ночь. Когда они вернулись домой, Итачи валился с ног. Он едва осознал, как вымыл руки и разделся, чтобы залезть в кровать. Глаза закрылись сами собой, и сон унес его раньше, чем Саске выключил в комнате свет. Краем сознания он замечал, как брат долго тихо ходил по дому, потом лег к себе в кровать и надолго затих. Итачи разбудило ощущение короткого прикосновения к его губам и звук поверхностного легкого дыхания.