Hero & Hell

      В Нью-Йорк они добираются только через несколько дней. Все мысли Юры заняты только получением ДНК Отабека. Его раздражает молчаливое участие Виктора, заскоки Сибиллы, которая по-прежнему выпадает из реальности, уставившись в одну точку. Он хочет лишь одного. Только его одного. И убеждает себя, что нужно потерпеть.       И даже несмотря на эту отчуждённость, он всё же замечает то, чего видеть не хочет. То спокойствие, которое излучает Сиб, совершенно не похоже на хладнокровие Марго. Всё больше он видит в ней, почему-то, Отабека. И это раздражает неимоверно, как и полное несовпадение характеров Виктора младшего со старшим. Ему хочется презирать этих людей, но выходит так, что они слишком напоминают других, дорогих и важных. От того вдвойне гаже, особенно от осознания, что от них придётся избавляться.       Юра абстрагируется, как может. Пытается не видеть безмолвного осуждения Сиб, которое выражается в помощи, но явном неодобрении его целей. Старается не замечать, как тянется к нему Витя. Отстраняется, возвращаясь в собственный кокон обречённости, тянет одну сигарету за другой и сдерживает дрожь пальцев. Он прячется, только не понимает, от кого именно? И это раздражает только сильнее.       Каков шанс, что всё закончится хорошо? Что его путешествие наконец окончится? Что сможет обрести тот покой, который хочет больше всего? Был бы Отабек рядом, он бы наверняка что-то придумал, подсказал, остановил или подтолкнул, но его ведь нет. И не будет, если не найти необходимый материал. И Юра доходит до точки. В тот самый момент, когда в маленькой лавке в старом Нью-Йорке не находит ровным счётом ничего.       Они тратят весь день, причём каждый из них, чтобы проверить здание от и до. Но проклятые мародёры утащили всё, что только можно было, не оставив им и шанса. Плисецкий спускается в свой бывший кабинет, некогда заваленный книгами, в котором только пара стульев да тот самый стол, где он проводил несчётное количество ночей вместе с Бекой. Открывает так и не найденный никем сейф, выуживает бутылку виски и усаживается прямо на пол. Бесполезно, всё бессмысленно.       Виктор оказывается рядом, перенимает бутылку и тоже делает глоток. Хоть не пытается утешить — и на том спасибо. Сибилла возится где-то снаружи, что сейчас только на руку. Юра боится, что просто пристрелит её сразу, как она войдёт. А Вите можно, пусть остаётся. Он не бесит.       — Есть ещё варианты? — интересуется.       — Эта идея изначально была провальной, — отзывается Юра и забирает бутылку.       — Но мы можем попробовать ещё, — Виктор поворачивается к нему, — у нас ведь есть ещё время?       Юрий фыркает. Времени у него хоть завались. У него нет просто даже частички Отабека. Усмехается горько, отпивает ещё, качает неопределённо головой и вздыхает, уставившись в пол.       — Ты так сильно его любил?       — Люблю, — поправляет Юра. — С чего ты взял, что это «он»?       — Несложно догадаться, — пожимает плечами. — В тебе есть что-то… Не от мира сего.       — Не от мира сего, — повторяет Юра и заходится смехом. Знал бы он насколько прав. — И это для тебя показатель? — удаётся спросить сквозь раздирающий грудь хохот.       Виктор молчит, не сводя с него взгляда. А он не может успокоиться, понимая, что истерика не отпустит. Никакая методика сейчас не поможет, ни медитация или алкоголь, хотя последнее ещё может, в зависимости от количества выпитого. И он пьёт ещё.       — Ребят, — показывается в дверном проёме Сиб. — У нас проблема?       — Ещё одна? — едва не захлёбывается виски Юра.       — Город зачищают.       Доходит до него не сразу. Эта горечь в голосе Сибиллы сначала кажется неуместной, затем наоборот соответствующей его печали, а потом…       — Сколько у нас?       — Нисколько, — она проходит внутрь, усаживается напротив и отбирает бутылку. — Последний вертолёт отправился пятнадцать минут назад.       — Чудесно, — фыркает Юра, падая на спину и глядя в потолок. Ему, откровенно говоря, всё равно. Слишком много боли, слишком много страданий, смерть могла бы стать действительно чудесным избавлением.       На удивление Виктор не боится, даже слова не говорит. Они с Сиб делят бутылку на двоих. И никто даже и не думает упрекнуть Юру в том, что оказались здесь, в безвыходной ситуации, у которой возможен только один исход. Здесь никакой ритуал не поможет, каждому и без гадания на будущее ясно — выбраться не успеют.       Юра поднимается на ноги, отряхивает машинально джинсы и направляется к выходу.       — Куда ты? — доносится вслед.       — В Tanz.       — Думаешь, там кто-то есть?       Он почему-то уверен.

***

      Клуб переполнен. Музыка громыхает. Сумасшедшая толпа. Яркие неоновые лучи. Все хотят быть героями.       Юра у барной стойки методично напивается, за стойкой — сам владелец клуба. Тот самый Ксей из Шамбалы. Он разливает очередную порцию текилы по трём стопкам и они махом втроём их осушают. Виктор, стоит признаться, пьёт лучше своей подруги. Пол ходит ходуном, вот только не от выпитого алкоголя или диких плясок окружающих. Все они знают, что это — отголоски бомбежки. Скоро доберутся и сюда.       Сколько у них осталось? Минута? Две? Три? Из уборной выходит Сибилла, накрашена броско, в коротком топе, видимо взятом с чужого плеча. Приближается к ним и, не спрашивая, откупоривает первую попавшуюся бутылку, припадая к горлышку губами. Что же, ей сейчас можно, похмелье тут не грозит никому.       Юра отмечает помимо следом от порезов на гладком теле небольшой шрам. Чуть ниже и левее пупка. Шрам старый, но не из детства и точно не после операции. Зашит неаккуратно, словно кто-то торопился. Но что самое интересное — его тянет к нему, и понять причину этой тяги пока невозможно. Сиб отрывается от бутылки, морщится, а затем обращается к Ксею.       — Ты почему остался?       — Капитан идёт на дно вместе со своим кораблём, — салютует Ксей.       Обычно с кораблей бегут лишь крысы. Видимо, у них больше мозгов, чем у всех сегодня здесь оказавшихся. Саундтрек сменяется и что-то внутри у Юры щёлкает. Он тянет Виктора за руку, выводя на танцпол. Почему бы и им сегодня не побыть героями?       Рваные движения, изгибы тел, всё такое резкое, что кажется, будто они сейчас сломаются. К ним присоединяется Сиб, добывшая явно от кого-то из окружения марку. Даже не прикосновение губ — языка — передача от одного другому. И сладкий привкус, оставшийся во рту.       Они даже не успевают закончить танец, когда Ксей перехватывает Юру за талию, прижимает к себе и выдыхает в самое ухо то, от чего у него мурашки по коже бегут. Они уходят, удаляются через служебную дверь, спускаются по лестнице в подвал. Виктор и Сибилла идут рядом, даже не догадываясь, как им сегодня повезло.       Ксей с трудом отпирает другую дверь, массивную, гораздо тяжелее и явно прочнее прочих. Ещё несколько ступенек и включается свет. Сиб ахает.       — Бомбоубежище?       — Как видишь, — довольно улыбается Ксей и запирает дверь.       — Давно построил? — довольно безразлично реагирует Витя.       — Когда началась война.       — Не так уж и…       — Вторая мировая.       Они замолкают и только Юра понимает что к чему. Эти глаза невозможно не узнать. Такие же, как у него, Отабека и Марго. Глаза человека, прожившего не один десяток лет, даже не одну сотню.       — Я думал, что таких, как я, больше не осталось, — Ксей приближается к нему и прижимает ладонь к щеке, пристально вглядываясь в глаза. — И давно ты?       — Достаточно, — Юра даже не пытается скинуть руку, прикосновение даже приятно, а он слишком пьян.       — Никто из моих не выжил, — палец нежно оглаживает скулы. — И мне не было смысла жить. До тебя.       — Оставьте порнографию на потом, — проходит мимо Сиб и плюхается на одно из сложенных в углу кресло-мешок.       Юра усмехается, уклоняется от ласки и перехватывает взгляд Виктора. Странный такой, с непривычным огнём. Тот Виктор на него так никогда не смотрел. Или почти никогда. Он уже забыл то время и вспоминать не хочет. А вот узнать, что же означает этот огонь — не отказался бы. Осталось только пережить эту ночь.

***

      Убежище хоть и выполнило свою роль, но так и не устояло. Юра даже и не помнит после которого взрыва здание обвалилось, погребая под обломками всех, кто был внутри. Их укрытие тоже наполовину снесло.       Он выбирается из-под обломков, пытаясь унять гул в голове. Попутно замечает чужую руку под завалами — Ксею не так повезло. В стороне кто-то пыхтит, тоже пытаясь выбраться. На подгибающихся ногах Юрий идёт туда, помогая отодвинуть балку, придавившую ногу Сиб. Она всхлипывает от боли, вытирает пыльной ладонью растёкшуюся тушь и пытается встать.       Юра берёт её под руки, подтягивает вверх, помогая передвинуться. Осторожно выводит её по полуразрушенным ступенькам вверх, усаживая на камни, но тут же замирает. Обнажённый живот касается его, и он понимает. Наконец-то понимает! Вот откуда эта нереальная, нечеловеческая сила — эта ненормальная вшила свиток в себя. Дрожь прошибает тело, а контроль летит к чертям.       — Отдай его, — едва ли не шипит Юра и в чужих глазах проскальзывает понимание.       Сибилла прижимает руки к животу и отрицательно качает головой. Вот только это её не спасёт. Всего несколько ловких манипуляций и она валяется в пыли, тщетно пытаясь отбиться. Тот самый кинжал, отнятый у культа, уже прижат к дрожащей плоти. Если бы он мог, то разорвал бы эти треклятые швы руками. Пара движений и у него в ладонях оказывается небольшой прозрачный пакет, который тут же откидывается за ненадобностью.       Юра раскрывает свиток, достаёт две другие части и приглаживает, не обращая внимание на болезненный стон, доносящийся со стороны. Он пробегает глазами по тексту, читая бегло и свободно, так, как не мог когда-то давно. Перечитывает строчку за строчкой, следуя известному шифру, пока не находит нужное. Всего два слова, переводящиеся, как «жертва крови». Но к чему это? Неужели нужна кровь Отабека?       Плисецкий хмурится, кусает губы, не замечая ничего вокруг, и вздрагивает только когда, несмотря на шум в голове и лихорадочно скачущие мысли, до слуха доносятся слишком знакомые шаги. О, эту поступь он узнает из миллиардов. Во всей вселенной лишь один человек так ходит. И осознание заставляет тело напрячься, а руки сжаться в кулаки.       Юра поднимается, скомкав в ладони все три части свитка, и вскидывает голову, встречаясь взглядом с личным проклятием.       — Привет, малыш.

***

      Марго неизменна. Такая же худая, бледная и острая. Глаза кажутся белыми, в них едва можно различить зрачки, совершенно невозможно понять, куда она смотрит. И волосы, хоть всё также коротко острижены, но теперь абсолютно седые.       Они стоят друг напротив друга посреди настоящего ада, и хаос господствует над ними. Марго кривит губы, так знакомо и ненавистно:       — Даже не обнимешь? — а он и слова в ответ выдавить не может. — Свиток, как я посмотрю, нашёл, — саркастично: — Молодец.       Она отставляет ногу в сторону и Юра подбирается. Он готов ко всему, к любой подлости, но только не к тому, что она повернётся спиной и медленным шагом пойдёт прочь.       — Стой! — вырывается раньше, чем успевает осознать.       Марго останавливается, но так и не поворачивается, словно давая ему возможность действовать осознанно, без влияния этого жуткого гипнотического взгляда.       — Я должен знать… — объяснять даже не нужно.       — Свиток не поможет, малыш, — цедит она слова спокойно. — Его невозможно вернуть.       — Но жертва крови… — и вновь он чувствует себя неопытным юнцом, начавшим сложную игру с опасным непобедимым противником.       Сбоку раздаётся хруст. Юра мгновенно переводит взгляд туда и понимает, что сила, которую излучает Марго — ничто по сравнению с Ней. Он не знает, кто она, но догадывается. Марго отправилась искать Императрицу, кажется так её назвали? Хотя Юра дал бы ей другое наименование. Не императрица, смерть. Настоящая смерть, безжалостно разгуливающая по округе и попросту добивающая тех, кто выжил. Милосердие? Кому оно нужно, такое милосердие.       Пальцы неосознанно разжимаются, свиток выпадает прямо в пыль, ноги подкашиваются и к горлу подступает ком. И не понять, от того ли это, что теперь совершенно точно ясно — Отабека не вернуть, или от того, что эта… это создание стоит всего в пару метрах, и больше всего на свете сейчас он хочет только, чтобы её не было.       Императрица делает шаг навстречу ему, и Юру словно сковывают невидимые цепи. Ни пошевелиться, ни вздохнуть. Однако строгий оклик Марго расставляет всё по своим местам.       — Её оставь.       Императрица оглядывается на свою спутницу, дёргает пальцами, словно стряхивает невидимую паутинку, но всё же подчиняется просьбе. Отчего-то Юра уверен, что будь это сказано приказным тоном, то они все бы здесь и сейчас полегли. И тут вспоминает, что позади него никто иной, как раненная Сибилла. Неужели в Марго взыграли материнские инстинкты? Или дело в идентичной внешности Сиб?       Смерть отступает, проходит мимо Марго таким же выверенным, чеканным, но неспешным шагом, а та слегка поворачивает голову, глядя на Юру через плечо.       — Что бы сказал Отабек, если бы увидел тебя сейчас? Ты хотел всё исправить, но только разрушил, малыш. Герой из тебя не вышел, зато получился замечательный злодей.       И она уходит. Так же неожиданно, как пришла. Юра ещё долго смотрит ей в спину, словно не веря в то, что услышал. Не веря, но прекрасно понимая, насколько она права. Опять. Всё то, что он делал, от чего пытался убежать, эти бесконечные попытки найти новое тело Отабеку, потом попытки его вернуть. Неужели страх одиночества превратил его в того, кого он всегда ненавидел? Ни жалости, ни преград, ни любви — одна одержимость.       — Сиб? Сибилла!       Голос Виктора возвращает его к реальности. Юра разворачивается, даже и не думая поднять свиток, и просто уходит в противоположную от Марго сторону. Проходит мимо Вити, перевязывающего подругу собственной футболкой, мимо обломков, бывших некогда зданием. Просто идёт туда, где всё началось. Где он всё начал.       От книжного магазина практически ничего не осталось. Ну, хоть сейф уцелел и одна последняя бутылка скотча. Юра опускается на землю, прижимается спиной к остаткам стены и лезет в карман за фотографией, которую успел забрать у Сиб. Той самой, на которой всё было ещё нормально. Это сейчас он понимает насколько хорошо было тогда.       А ведь не начни он ту войну против Марго — они не стали бы соулмейтами. И тогда Марго не пришлось бы разрушать проклятие, а они с Отабеком прожили бы отведённое им время вдвоём и дружно, под ручку, отправились бы в ад. Суть в том, что есть один небольшой нюанс. Сейчас он тоже в аду, только без Беки.       Что бы сказал Отабек? Ничего бы не сказал. Он даже не полюбил бы его. А любил ли вообще или дело всегда было в метках? Развивать эту мысль отчего-то даже ещё больнее, чем осознавать, что они больше никогда не встретятся.       Юра просто пьёт, желая заглушить навязчивые мысли, бьющие наотмашь, напоминающие ему, сколько времени он потерял впустую, вместо того, чтобы быть рядом с Отабеком. В ладони сам ложится пистолет. Какая теперь разница.       — Это всё я виноват, — говорит он незваному гостю, который даже не пытается скрываться.       — О чём ты? — Виктор старается действовать осторожно, но ближе подходить опасается.       — Это я начал, — он снимает пистолет с предохранителя, снова ставит, играючи. — Из-за меня исчезли соулмейты.       — Расскажи мне всё, — Витя опускается рядом на корточки.       Значит не оружия боится. Боится того, что он может сделать с собой? Юра усмехается, встряхивает головой и отпивает ещё.       — А смысла нет. Какая разница, как к этому всё пришло, ведь конец не изменить.       — Смысл тут в другом, — вздыхает. — Я хочу знать всё о тебе.       Юра кривится, передёргивает плечами, отводит взгляд. Зачем он тут? Чего хочет? Почему не остался с Сиб? Вопросов становится всё больше, но он достаточно стар, чтобы понимать, что дело кроется далеко не в альтруизме Виктора. Тогда что? И повторяет все вопросы вслух.       — Я отвечу тебе то же, что сказал и ей, — хмыкает Витя. — У меня просто ощущение такое, будто мы — родственные души.       — Просто ощущение, — передразнивает Юра. — А ощущения, что всё это хрень собачья, у тебя нет?       — Может и появится, если оно есть у тебя.       Виктор улыбается, да так, что сдержать ответную улыбку просто невозможным. Обычное препирательство, сродни тому, которое они со старым Витей повторяли, словно ритуал, ежедневно на протяжении многих лет. Юра хочет сказать ему, что его родственная душа, его соулмейт — совершенно другой человек, но осекается. По одной простой причине…       — Много-много лет назад, злостная стерва судьба решила, что соулмейтом мелкого нахального мальчишки должен стать взрослый самовлюблённый Казанова.       — Это что? — Виктор забавно склоняет голову набок. Тот Никифоров никогда так не делал. — Какая-то история?       — Ага, — фыркает Юрий, — сказка.       — Со счастливым концом?       Юра мешкает секунду.       — Это скажешь мне ты.