Вальпургиева ночь

Она – дочь сельского старосты, он – послушник местной церкви. Она принадлежит мирской жизни: танцует на ярмарках и в канун сбора урожая, кружится, переливчатым звеня смехом, развеивая пригоршни невесомой, дрожащей хрустальной пыли; расшивает с товарками льняные платки, вплетает меж тканных нитей цветы, рдеющие пуще маков, мягче яблоневых бутонов в ладонь ложащиеся. И в то же время она тепла, как не может греть обновленное, меж чешуек березовых серег рожденное солнце, и необычайно мягка тронувшая будто бы неземные черты улыбка, и глубина ее глаз юродивым оттенена состраданием – точно образ церковный, думается Дэмиену. Он силится вырваться из мира искуса и страстей, сбежать от себя, да только туже смыкаются мифического Уроборса кольца, глубже входят клыки под свою же плоть. Он ограничил себя во всем: постом стяжал, стреножил молитвой, не жив и даже не в страхе, меж двух крайностей подвешен, оттого озирается постоянно и вечно хмур. На заре долгого лета она кружит с соседками хороводы, только юбки вьются кругами пестрыми. На рассвете они шумной, с песнями да наговорами, процессией ходят за черникой, а он, черпающий воду из вырытого неподалеку от келий колодца, лишь на нее одну глядит. Она видит его – и прикрывает глаза медленно, лишь движением ресниц, и то с достоинством статным. Она улыбается своей невероятной улыбкой, будто из-под пера иконописца, а он закусывает губу, опуская голову ниже, рваными, резкими движениями ведро из темного омута достает. Девицы хихикают да перешептываются, локтями Снежану подталкивают, на монаха кивают – и Дэмиен передергивает плечами, точно взгляды их сбросив, подхватывает и несет коромысло вверх, по каменистому склону в горку, к обители. По возвращению домой ее встречает втиснутый в щель ограды разнобойный букет полевых цветов, совсем простых, но от того не менее выразительных. Капли росы скатываются с лепестков, стоит Снежане протянуть к ним пальцы; пахнет смолистой тягостью, пряной, чуть сладковатой, и жженным деревом, кажется, сандалом. Дочь старосты прижимает букет к переднику, без слов и записок зная, от кого был нежданный подарок. Преклонив колено на вечернюю молитву, монах слышит отрывистый, вороватый даже стук в дверь. Дэмиен подрывается с места, да только гостя и след простыл; на пороге церкви осталась корзина, а под вышитым гладью полотенцем – теплый, еще парящий хлеб и чарка с густым молоком. Он оглаживает шелковые выступы-бутоны на белой мешковине – и о Боге больше не в силах думать. Пахнет ткань травой скошенной, а расшита растениями куда более живыми, нежели настоящие. Этот странный ответ – голос цветочного языка, диалог символов, разговор на уровне жестов, робкий, изящный во взаимной осторожности, – немножко привязывает Дэмиена к миру материальному. Метафизический змей-искуситель расслабляет кольца – впервые за долгое время священник может вздохнуть полной грудью. Пожалуй, нет греха в том, чтобы за вечерней трапезой вместо просфоры вкусить ржаной мякоти.